Измена

Казалось, что у них вообще могло быть общего? Она — вся такая нежная, ранимая, королева цветов, просчитывающая каждый свой день до мелочей. Если работает — то на полную, отдавая себя целиком. Если отдыхает — то полностью абстрагируется от мира и социальных сетей. А главное — если она любит, то любит по-настоящему. Любовь. Любовь. Любовь. А что вообще было любовью? Любовь — это оберегать, хранить, верить, чувствовать… и так далее. Скукота. Но что именно значило это для неё? Её попытки сопротивляться исчезли в тот момент, когда она оказалась лицом к лицу с этим словом. И дело было вовсе не в уговорах Лёши: «уходи от него и всё такое». Это было её взрослое решение — в какой-то степени мудрое, выверенное и просчитанное до предела. И вот, когда Лола с замиранием сердца смотрела на него, держащего в руках стаканчик кофе в какой-то питерской забегаловке, она поняла — скрывать уже нечего. Их отношения больше не будут тайной. Она словно сняла с себя тяжёлый барьер — и это было так свободно. И так хорошо. И не было этого проклятого одиночества. Одиночества, которое она чувствовала рядом с Мироном. Осознание пришло не сразу. Ведь когда измена зреет в тебе, ты понимаешь — либо сделаешь это, либо нет. Но в любом случае будет осуждение со стороны. Общество навязало простое правило: если мужчина изменил — он «красавчик», «молодец». Никто не удивится. Это для них стало чем-то обыденным, вроде похода вечером в магазин. Но если изменяет женщина — всё, ты грязная. Давалка. Та, о которую можно только ноги вытереть. Шлюха и только шлюха. Никому не нужна. Мало того, что хочется уничтожить — так ещё и будут говорить за спиной гадости, обсуждать, пытаться задеть, придавить, чтобы знала своё место. А потом, когда поступок уже совершен, все замолкают. Потому что понимают: в этой ситуации может оказаться любой. Сначала можно осуждать, но когда это касается лично тебя — думаешь совсем иначе. Лола это поняла на своей же шкуре. Да и вообще, ничего, что сам Мирон не смог сделать её счастливой? Зачем пытаться себя оправдывать? Может, это он чего-то недодал? Она понимала: он не сделал ничего, чтобы она осталась. Не смог. А не хватало-то, может, всего лишь того, чего и она сама не могла объяснить. Наверное, не хватало только Лёши. И вот, когда ты лезешь из кожи вон, но решение всё равно нужно принять, в любом случае кто-то будет страдать. Если не она — то другой. И когда уходишь, продолжаешь себя накручивать, и это уничтожает изнутри. Так зачем оставаться в отношениях, которые не приносят счастья? Измена для неё стала единственным способом избавиться от этого чувства. Сейчас её будто облили любовью. Обнимали, целовали, прижимали к себе — так, как ей было нужно. Леша взял тоненькое запястье, осматривая золотое плетение вокруг оси. Почувствовал, что рука была ледяная от холода, ему сразу же захотелось ее согреть и обнять. Сегодня было ветрено и моросил дождь. — Почему другие счастливы, а я не могу? — тихо проговорил он, взгляд его пробежался по кафе, где почти все сидели парами — кто-то прижимался друг к другу, кто-то укутывался в пледы. И только они — словно два чужих человека — сохраняли дистанцию, — я думаю завтра будут пестрить новости только о нас, — Лёша посмотрел на Лолу и с нежностью поцеловал тыльную сторону её ладони, проводя губами по каждой косточке, как будто вкладывал в этот жест всю свою любовь. Потом прислонил её руку к своей щеке, чтобы тепло передалось ей. Лола невольно выгнула бровь и на мгновение покраснела. Он заметил это и улыбнулся, будто оттаяв от её реакции, и даже погода перестала казаться такой суровой. Подушечки ее пальцев скользили по его коже, ощущая лёгкую щетину — так близко, так интимно. Она на мгновение забыла, что он — медийная личность, рэпер, исполнитель топовых хитов, что их каждая встреча — объект пристального внимания и чужих глаз. Девушка тихо рассмеялась, прикрыв рот ладонью. Она чувствовала себя на обзорной экскурсии. Взгляды девушек, окружающих их, были прозрачны и резки — каждая из них мечтала о нём, хотела обладать им. Эта мысль вызвала у неё новую волну смеха — едва сдерживаемого. — Когда ты улыбаешься, мне хорошо, — сказал Узенюк, в ответ она скользнула ладонью по его бритому татуированному затылку и притянула к своим губам ближе. Его язык первый мягко коснулся её губ — горячий, нежный, требовательный. Лола отстранилась, поправляя его воротник кожанки, который задул порывом ветра. Это был не первый их поцелуй на публике, но первый после их развода — и он ощущался совсем иначе. Она вздрогнула — от холода или от глаз, вцепившихся в неё, как хищники. — Чем сегодня займемся? — Я тебя хотел сводить в кое-какое местечко, надеюсь ты его вспомнишь. — Ты говоришь… загадочно. Что за место? — девушка закусила губу и уставилась на него своими шоколадными глазами. — А вот, это сюрприз. — Слишком много сюрпризов в последнее время в моей жизни. Скажи лучше. С губ Леши слетает ухмылка. Он молча закурил электронку. — И давно ты не куришь больше сигареты? — она делает глоток горячего напитка. — Я курю сигареты, но в общественных местах предпочитаю курить ее. — А с сигаретами что не так стало? — Ну, типо знаешь, — он привстал со спинки диванчика и притянул ее к себе чуть ближе за талию. Ее кофта приподнялась и она ощутила такие же ледяные пальцы на своем животе. Девушка вздрогнула, но ничего не произнесла. — в кафе сигареты не курят. — Ты так говоришь, как будто я полная идиотка и не понимаю этого, — она отмахнулась от него и засмеялась. — я говорю не в данный момент, а вообще? — В других местах курю. — Хорошо, — она замолчала и на ее языке крутилась только одна мысль, которая беспокоила больше всего, — А когда куришь траву тоже стараешься употреблять ее в отдельно отведенных местах? Там где никто не увидит? На лице парня возникла тревога. Лола не отводила своего настойчивого, полного осуждения взгляда. — Ну да. Понимаешь из того что ты видела это только часть, всего остального ты не знаешь, и не надо тебе это знать, — ответил так, как будто они сейчас о погоде говорят. Он специально говорил так, чтобы взбудоражить её, вызвать реакцию. Она глубоко вдохнула. — Ах, часть? — Лола убрала его руки от своих и начала допивать свой кофе, который уже остыл и совсем не грел ее изнутри. — Леш, а все твои обещания бросить? Тогда, у меня дома, ты обещал что ты завязал с этим. — небрежно спрашивает она, приподнимая брови. Его взгляд цепляется за обтянутые джинсы бедра, затем скользит им по ровной спине. Ее руки скреплены в замок, она нервничала. Лёша тяжело вздохнул и закурил новую затяжку. Немного никотин расслаблял его от этого разговора. Он ждал, что когда-нибудь она спросит. Ну естественно спросит, если они хотят восстановить заново отношения ей нужно быть уверенной, что он больше не прикоснется к этой дряни. И тем более к синтетическим наркотикам. Но толи еще будет… Ее просто пугала эта мысль, что снова все повториться. — Лол, я так сделал только просто расслабиться, — пытался успокоить ее. — Расслабиться, а по-другому не расслабляется? — Понимаешь, есть вещи, которые ты не поймешь, и да, я иногда лгу сам себе что завяжу с этим, что сам удивляюсь. Но теперь то ты со мной, все измениться, правда… Он смотрит на нее без сожаления. Черт, ну что, с тобой делать? — Тебе хочется принять? — она затаив дыхание ждёт. — скажи, все время что мы общаемся ты в тайне делал это? — Тебе сказать правду? — он делает очередную затяжку из электронки, уже вторую или, может, пятую, — Мне всегда хочется. И если тебе так будет спокойнее, Лол, нет, я не употреблял после того раза, когда ты меня увидела. — Ты просто невыносим, Лёш, — она вздыхает, бросает стаканчик в мусорку позади себя, поднимается и протягивает ему руку, — Пошли, я замёрзла. Не хочу здесь сидеть, мне некомфортно. Ей хотелось закончить этот разговор и больше к нему не возвращаться. Они были в самом культурном городе России — нужно было отдыхать, а не копаться в неприятном. Питер был таким же красивым, как и в её прошлый приезд. Прогуливаясь где-то по Невскому, они купили у бабушки два дождевика и, мокрые и замёрзшие, побрели пешком до своего отеля. *** В голове Лолы не унимались всего две мысли — наркотики Лёши и угроза Мирона. Эти два слова, две тени, словно поселились в её сознании и не давали покоя. Она ловила себя на том, что возвращается к ним снова и снова. Что он, имел в виду, когда говорил ей это? Та его фраза — глухая, зловещая, произнесённая с таким холодом — звучала внутри до сих пор. Лола пыталась списать всё на то, что тогда они оба перебрали с алкоголем. Особенно он. Мирон был под завязку наполнен эмоциями, раздражением и, возможно, отчаянием. Может, именно из-за этого ему захотелось напоследок бросить в неё эти слова, как острый камень, чтобы задело. Но всё было не так просто. У Мирона связи. Настоящие, серьёзные связи — те, которые могут дотянуться до кого угодно. Лола прекрасно понимала: такие вещи нельзя просто забыть или задвинуть в тёмный ящик. Эта угроза могла оказаться не просто пьяной бравадой. Она стояла в ванной перед зеркалом, надевала серьги и ловила себя на том, что движения её рук стали чуть медленнее. Волнение сковывало. Она замерла, когда металлический замочек серёжки тихо щёлкнул на месте, и посмотрела на своё отражение. Лицо казалось спокойным, но глаза выдавали тревогу. В её памяти снова всплыла сцена: Мирон, чуть нависший над ней, голос — тихий, но наполненный стальным нажимом. Его взгляд прожигал до костей. И эта уверенность в том, что он способен сделать всё, что захочет… Лола вздохнула, отвела взгляд от зеркала, но от самой мысли избавиться не смогла. — Тебе помочь? — проходящий мимо Леша остановился в дверном проеме, понимая, что она уже как минут десять борется со второй застежкой. — Да… Ванная комната была просторной, со свежим ремонтом и стильным дизайном. Чем-то она напоминала её собственную, но чуть меньше. За спиной у Лолы стояло большое джакузи, рядом — просторная душевая. И только сейчас она заметила, что душевая здесь вообще есть. Зачем? Она ведь всегда предпочитала лежать в ванне, а не стоять под душем. Туалетный столик с яркой подсветкой отражал их фигуры в зеркале. На нём Лола разложила косметику и свои любимые уходовые средства — без них на отдыхе она просто не чувствовала себя спокойно. На её тонких плечах был чёрный шёлковый халат, который она прихватила из дома. Периферийным зрением она увидела, как Лёша подошёл ближе и попытался застегнуть механизм, так же неловко, как до этого делала она сама. В зеркале Лола рассматривала его спутанные от сна волосы — ей вдруг захотелось зарыться в них руками, почувствовать их на ладонях. Его пальцы слегка коснулись мочки её уха, и Лола пропустила через себя это крошечное прикосновение. Всего лишь мгновение — а по её коже уже побежали мурашки. Стоило сделать едва заметное движение — и приятная дрожь прокатывалась вдоль спины. Она вдруг осознала, как давно её никто не трогал так — бережно, трепетно. Лёша, боковым зрением заметив, что она наблюдает за ним через зеркало, лишь усмехнулся про себя. Его маленькая девочка следила за ним, как ребёнок, подглядывающий в щёлочку, а он делал вид, что не замечает. Видит, как она кусает губу, перебирает пальцами гладкий браслет Cartier. Он поднял глаза — и она тут же отвела взгляд. Она что, смущается? Смущается быть с ним в одной комнате? Смущается от того, что они так близко? Лёша позволил себе лёгкую усмешку. Наконец застегнул серёжку и, приблизившись, почти коснулся губами места, с которым возился всё это время. — Кажется… готово, — произнёс он тихо. И стало жарко. Жарко от его дыхания, от близости, от тепла его тела. Он подошёл ещё ближе, посмотрел в зеркало, наблюдая за её движениями. Лола чуть повела бёдрами и выдохнула. Она хотела его. Даже сейчас — так сильно, как никогда. Его горячая ладонь скользнула под халат и сжала её грудь. Лола замерла. Молчание. Полная тишина. Моя девочка. Что за обворожительная девочка стоит и пытается скрыть свои эмоции. Глупая. Его рука мягко легла на её подбородок, разворачивая к себе. Теперь она смотрела прямо в его глаза — всего в двух сантиметрах от лица. — Напрасно ты пытаешься это скрыть, — тихо сказал он. — Не выйдет. Не сейчас. — Лёш… я… — она моргнула, забыв, что хотела сказать. — Тшш… — он на секунду прикрыл глаза, прислушиваясь к её дыханию и к собственному сердцу. Он вгляделся в её карие радужки, моля про себя, чтобы она не смущалась, чтобы не отвела взгляд. Не кори себя за всё это. Он знал, что она чувствует себя неуютно. Будто всё это неправильно. Будто она не должна находиться с ним в этой комнате. Она отвыкла. Забыла, что значит быть желанной. Ты на своём месте, запомни это. Чёрт, застать её врасплох так… Он не мог предугадать, что сейчас творится в её голове, как сделать так, чтобы она перестала грузить себя мыслями. Но не сейчас. Не в этот момент. До чего же они дошли, что она даже не знала, как себя вести. Ебаный мудак, который сделал это с тобой. Ебаные отношения, что ты вела год. И ебаный я, который тоже всё испортил. Сломал тебя. Его челюсть напряглась, зубы скрежетнули. Злость вскипела. На себя? На него? Если бы он увидел этого «мусорщика» сейчас — наверное, уничтожил бы. Она неуверенно прикоснулась к его губам и поцеловала. Всё вокруг замерло. Только звон в ушах от бешеного пульса был слышен, как сброшенные гудки. Лолу разрывали тревожные мысли — Мирон со своими словами, и осознание, что всё это неправильно. Но сколько ещё можно сопротивляться своим чувствам? Ей было стыдно, что она изменила, что снова вернулась к своему личному дьяволу. Уши горели от смущения. Она закусила щёку и отвела взгляд от блеска его глаз. Резкий поворот головы — почти до хруста в шее — и он врывается в её губы, так, что хочет вырвать из неё все мысли, которые жгут изнутри. Глухой, тянущийся звук, похожий на рычание, прорывается сквозь поцелуй. Он целует её резко, без пауз, как в тот первый секс в их прошлой спальне, безумный раз. Лола сжимает его футболку в районе пресса — не столько от страсти, сколько потому, что каждое движение даётся ей с трудом. — Прекрати себя изводить, — он отрывается от её губ, оставляя их влажными, и почти шёпотом добавляет, кончиком носа слегка касаясь её горячей, порозовевшей щеки: — Хватит делать вид, будто всё в порядке. Лол, прошу… Он понял. Конечно, понял. А она что думала? Всё у неё написано на лице. Лола не поднимает взгляда, упрямо глядит в сторону — на раковину, на зеркало, куда угодно, только не в его глаза. Но в голове звучит другое: слова Мирона, произнесённые в тот вечер, впившиеся в память, как заноза: «Ты будешь страдать в два раза больше». В груди всё сжимается, сердце начинает биться быстрее, в висках пульс, кожу бросает в липкий жар. Она боится. Боится за себя, за него. — Леш, подожди… — тихо, но настойчиво упирается ладонями в его живот. Он не отступает. Наоборот, ловит её руки, мягко, но твёрдо заводит за спину, удерживая так, что боится, что она уйдёт. — Ты можешь скрывать от меня что угодно… но эмоции? — он смотрит прямо в неё, почти не мигая. — Скрывать их от меня — глупо. — Нет, ты не так всё понял, — слова срываются, но она знает: он видит, что она врёт. — А как мне понимать? — он чуть сильнее прижимает её руки к своей спине. — Объясни, чего я не знаю. Она не собирается рассказывать о Мироне. Не собирается говорить, что его угроза висит над ними как петля. Он не должен знать. Чем меньше он в это втянут, тем лучше. — Ты, наверное, прав, — выдавливает она, — я просто… слишком много думаю. Слишком много всего случилось, и это не укладывается в голове. — Мы на отдыхе, — он чуть наклоняется к её лицу. — Ты забыла, что мы начали заново? — Помню, — горло стянуто верёвкой, но от этого слова не становятся легче. Страх за него никуда не исчезает. — Ты сама говорила: «не будем думать негативно». А сейчас что? Почему отворачиваешься от меня? — Мне просто… нужно привыкнуть. Может, смена обстановки так действует. Не могу выйти из рабочего ритма. — И тебя только это беспокоит? — он слегка щурится, изучая её. Он поднимает руки к её лицу, берёт за виски, словно хочет поймать каждое колебание её зрачков. — Да, Леш, — теперь она смотрит прямо. — Почему ты мне не веришь? Долгая пауза. Он словно что-то взвешивает, потом чуть расслабляет хватку. — Верю, — тихо, почти выдохом. Его отпускает. А её — нет.