Измена

— Почему не спишь? — тихонечко, почти еле слышно бормочет она, словно боится, что их кто-то услышит. Но в комнате были только они вдвоём. — Мне кажется, я схожу с ума. — Как? То есть… как ты это понял? — Меня кроет. У меня мысли больные, как у психов. Лол, — он повернулся к ней, и она могла видеть только его тёмный силуэт, — Лол, я боюсь самого себя. Я уже не понимаю, что со мной происходит. Нахуя я думаю о смерти? — Лёш… Она уже давно спала. Лола даже не знала, сколько было времени. Просто знаете это чувство, когда кто-то смотрит на вас во сне из тёмного угла. Знакомый сонный паралич — от этого она и проснулась. Только смотрел на неё её личный демон, её личный дьявол. Комната, освещённая только огнями из окна — рекламными сине-фиолетовыми вывесками с улицы. Девушка подскочила с кровати, прихрамывая на одну ногу, подошла к нему. Она уже почти не даёт о себе знать, эта боль, поэтому она так резко и встала. Уже не так болит. Время лечит. — Лёш… что тебя беспокоит? Что случилось? А ты догадайся. Руки дотянулись до его лица, поглаживая по впалым щекам парня и спускаясь большими пальцами к носу. Лёша прикрывает глаза — Лола ощущает его напряжение даже сквозь ночь. Он впитывает её любовь, её нежные прикосновения — ночные, самые сокровенные, самые искренние, такие редкие. Она притягивает его за макушку к себе, и тут же ощущает его дыхание у себя на правой стороне шеи. Вдогонку целует его в оголённое плечо с чёрно-белыми татуировками, вдыхая родной аромат его духов, в котором тонко слышится сигаретный запах. Её руки становятся влажными от ледяных прикосновений к пояснице, когда его пальцы проникают под резинку шорт, нежно поглаживая по кругу острый копчик. Зарываясь руками в его светлые волосы, она чуть оттягивает голову назад, покрывая его шею, шеевидную впадину поцелуями. А там и её губы переносятся к кадыку, оставляя следы — влажные, сонные… вялые… любимые, только для него одного готовые. Она целует его колючий подбородок, такой уже привычный, небритый как минимум дня четыре — и у неё уже не возникает вопросов, почему. Поворачивает его голову к себе, и там — глаза блестящие. Чёрные, горящие в бездне, словно он найден в пьяном дурмане, пойман в собственном внутреннем капкане. Она останавливается и поглаживает его волосы кончиками пальцев, перебирая пряди, не разрушая этот контакт. Ночь. Эта — для неё. И ночь эта — для него. Такая же откровенная, такая же глубокая. Ночь, которая вскрывает поры, готовит для них дурман, чтобы они наконец сказали всё, что терзает. — Лол… малышка. — Леш… что случилось? Ах, эта нотка обеспокоенности в её голосе. Он едва заметно ухмыляется — защитная реакция сама срывается с его губ. Он не отрывает взгляда: каждый миллиметр этой ухмылки будто филигранно вырезан. Он смотрит на её губы рядом, на её встревоженное, взволнованное дыхание. Маленькая… зачем беспокоишься? Он делает медленный, новый вдох, втягивая её запах — впуская его внутрь, заполняя собой, окутывая себя и своё полушарие. Моя. Моя. Она подсаживает его на свои чувства, подсаживает на себя Лёшу. И оторваться он не может. Лола окутывает, закручивает, словно веретено, наматывает вокруг себя. Заматывает стержень крепко. Он зарывается носом в её чёрные волосы, тонет в карамели приторной. Ладони погружаются в её пряди, сжимаются на затылке — от бессилия. Она такая своя. До чертиков, своя. Девочка. Напоминая о прошлом. Напоминая о том, какой ты насильник — самый настоящий, бесчувственный сухарь. А потом резко понимаешь, что она проходит сквозь все твои тернии и остаётся с тобой. Проглатывает внутри себя всё, что ты для неё сделал. Девушка остаётся рядом. Он окунается. Лёша погружается. Утопает в Хасановой. Чувства расползаются по нему, вспыхивая синими огнями в глазах перед собой. И от понимания того, что ему хочется принять это — ему становится страшно. Узенюк не может уснуть уже часа три. К сожалению, её чуткий сон помог ей проснуться и увидеть его трансформацию. — Лол. — Леш. — Я не хочу тебя убивать. — Не убьёшь, — ухмылка слетает с губ ангела. — Я не хочу делать больно, — исправляется он. — Не сделаешь. Ложись спать. Идём? — Не могу. — Почему? — Я, кажется, бракованный… — Леш. — Лол. — Леш, ты хочешь? Хочешь? Пауза повисла между ними. Парень прикрывает глаза — его батареи бьют горячей водой. Трубы горят и хотят хотя бы дым пустить, не то чтобы вкинуться, понюхать лёд. Он не может совладать с собой. И ему страшно озвучить это ей. Вдруг уйдёт. Вдруг испугается. Вдруг он всё разрушит — всё, что вернул. И он точно будет уродом, если снова упустит то, что есть сейчас. Лёша проверил все свои заначки, а она их знала — знала каждую, где лежит. Ничего не выкинула. Почему она этого не сделала? Мучает его… издевается. Руки сжимают ткань её шортиков, хватая под ягодицы. Она поддаётся вперёд бёдрами, а его вдох проваливается ещё глубже в её шею, почти что под затылок. Господи… какая прелесть. — Леш… Леш, скажи… — Я боюсь. — Чего? — Я не нарочно. Просто… это совпало так. — Леш, говори. — Ты уверена? — А как же? Она замирает. Смотрит в его чёрные глаза. Белые, бриллиантовые волосы спадают по вискам — уже не уложенные, как днём. Такие привычные, красивые, обычные. Лола пальчиками поглаживает его виски. Лоб к лбу, кость к кости, кровь к крови. Чувствует его боль. Чувствует его пульс и сбивчивое дыхание. Чувствует его слабость, дрожь в руках. Будь у неё возможность — забрала бы эту боль, вытащила бы из него эти разлагающие ебучие мысли. Ради него. Чтобы он выдохнул. Чтобы жил так же, как раньше. — Лол. — Не томи. — Не хочу делать тебе больно. — Всё уже сделал давно. — Вот именно. — Леш, говори, — её губы в дюйме от его лица. Она смотрит ему в глаза, а он проглатывает тяжёлую, сомнительную слюну. Руки комкают её майку на талии. Эта его роль — такая привычная, что страшно от самого себя. Когда её подушечки пальцев касаются его губ, разлепляя их, он пересекается с ней взглядом. В нём — только шрамы, но она хочет залечить, зализать эти раны. Вернуть тёплое, ушедшее. Парень прикусывает нижнюю губу, облизывает — она обветрилась за время на балконе, проведённое наедине с самим собой. — Леш, тебе плохо? — Очень. — Ты хочешь? Хочешь принять? — язык почти ломается, проговаривая это. — Хотя бы просто дунуть. — Не прошло и недели, а ты снова начинаешь… — Я же говорил, я неисправимый. Ложись без меня. — слова повисают в тишине. — Зачем… проснулась? Пара замирает. Кажется, оба перестали дышать. Лёша стоит и держится — чтобы не слететь с катушек. Сердце выпрыгивает, импульсами разнося жар по телу. Тряска. Сильная. Он не может с ней. Она его убивает. Хасанова чувствует его ломку на своей спине — от рук его, что перебирают кончики её волос. Это невозможно не заметить. — Малышка, ложись, без меня. — Нет. — Ложись, пожалуйста… иди обратно в кровать, — проговаривает ей в ухо почти шёпотом, хриплым голосом от пачки выкуренных за эту ночь сигарет. И запах, конечно, даёт о себе знать. — Я не смогу теперь уснуть, когда ты в таком состоянии. Как мне уснуть? Скажи? Когда тебя ломает? — Не знаю… не знаю, — Узенюк ещё крепче прижал её к себе. Медленно и так сильно обнял, растекаясь широкими ладонями по её спине, скользя выше — к лопаткам. Его сейчас душит воздух — будто удавка накинута на шею. С каждой секундой давит сильнее, поднимая его над землёй, прямиком в петлю. И если сейчас он не примет — он, наверное, полезет на потолок. Или начнёт делать хуйню. Очень страшную, безумную хуйню. А спать вообще не хотелось. Ни грамма сна — только миллиграмм соли. Если бы только принять… и было бы неплохо жить дальше… Чёрт… ну почему именно сейчас? Почему именно в этот момент он поступает как ублюдок? Зачем ты проснулась? — Пошли воздухом подышим? Знала бы ты… сколько я дышал. Не помогло. — Оденься, — он развернул её к шкафу. Лола, прихрамывая на носочках, дошла до большой гардеробной, натянула на себя его куртку — сразу утонула в ней — и одела тапочки с носками. Вернулась уже с кофтой в руках — для него. — Ты тоже, а то там прохладно, — сонно проговорила брюнетка и протянула ему вещь. Он даже не стал спорить. Одел. Холодно. Минус. Скорее всего минус пять градусов. Холодно до костей. Они садятся рядом в кресла, смотрят вперёд. Пока не говорят ни слова. Его ладонь переплетается с её пальцами, а после он притягивает её к себе, целуя в спутанные волосы на макушке. — Я устал от этого. — Я знаю. Ты думаешь, я это не чувствую? — Лоли… — Мм? Он убирает челку, что закрыла ей глаза. Не мог не любоваться её внешностью даже сейчас. Видит растерянные радужки — карие, словно земля, такая же грязная, — бегающие по его лицу. Останавливаются на переносице, потом поднимаются вверх по лбу. Губы, чуть приоткрытые, взволнованно дышат ртом; горячий пар выходит, когда она выдыхает. У него рябь под кожей гуляет, когда Лола так смотрит — обеспокоенно. Волнуется. Снова. Только теперь из-за другого. Дурочка. — Я не хочу, чтобы ты истязал себя. — Скажу честно, с тобой пока не так паршиво, — ухмылка соскальзывает с его губ, он опускает глаза на их сцепленные руки. — Если ты хочешь, то… — Нет. Молчи. Не произноси и слова об этом. Поняла? — Я просто не знаю, что ещё сделать, чтобы тебе стало лучше. Если не так… — Прошу. Просто не думай об этом. Подними глаза и посмотри. — Хочешь… мы могли бы с тобой расслабиться. Вдвоём. Ненормально. Ненормальный разговор. Лёша давится горькой слюной. Его трясёт во всём теле так, что хочется сбежать от неё — лишь бы не видела такого снова. Чтобы не расстраивать её чистую душу, одну, в этом доме. Она не та, кто должен его так утешать. Она не та, кто сможет с ним делить одну дорогу. Несчастные минуты уже проходят вокруг них. Тишина усиливается. Ком в горле растёт. А ладонь сжимает её руку ещё сильнее, и кажется — он её передавил. — Я не хотел. — Ничего. — Не подсаживайся на это. Тем более со мной. Я тебе это с самого начала говорил. Предупреждал. Что быть со мной — хуёвая затея. Только сейчас понимаю… зря я тогда подошёл к тебе в клубе летом. Он отрывается от неё, тянется за пачкой сигарет. А внутри монстр шепчет, что не к тому тебя руки несут, дружок. Завязывай. Он чиркает зажигалкой около губ, прикуривает. Растворяется в первой затяжке. В ней всегда было что-то такое — первое, в ноль поглощающее. Начатое с самого начала, прожигающее органы с силой. От удовольствия прикрывает глаза, выдыхает дым. Мельком смотрит на неё, а она, сжавшись в комочек, сидит, колени обнимает, сонно смотрит из-под длинных ресниц. — Уже поздно что-либо менять. — Идея твоя… долго сидела в тебе? — Проще сказать, что она всегда была со мной, когда я только увидела тебя под таким состоянием. — Сколько лет? — Четыре года. Как только познакомились. Когда только всё начиналось. С той самой минуты. Я тебе не говорила. А сейчас хочу. После всего горя, что произошло, я не стесняюсь. Говорю как есть, да и если честно, я себя в последнее время ощущаю такой грязной. Ты сам это видишь: из-за Мирона, из-за ругани с матерью, из-за всех ссор с тобой. Я сама себе вру. Обманываю. Если хочешь, можешь мне сказать, что я ебанулась… я сама сломала всё, сожгла все мосты с близкими мне людьми, вернулась к тебе… много что произошло, не могу искать ничего, кроме того, что ты называешь своей отдушиной, теперь и мне кажется, что я, наверное, готова… — девушка жмёт плечами, заразительно смеётся. Лёша смеётся в ответ. Дурацкий смех. Вдох новой затяжки даёт сил слушать её щекотливую приятную речь, что вываливается на него. Она не та. И никогда не была той, с кем можно непринуждённо общаться на такие темы. Какого чёрта сейчас она так спокойно воспринимает его наркотики, с каким-то облегчением? Принимает, как должное в конце, что случилось? — Леш… — Я себя ненавижу. И уж тем более, когда я такой, рядом с тобой такой… ненавижу, блять… а ты тут ни при чём. И не кори себя за то, что сделала, я тебе это уже говорил. Стряхивает нервно пепел под ноги, в воздухе догорает сажа, гаснет и превращается в пыль, огонёк гаснет у основания фильтра. Видит её грустный взгляд, опущенный на ноги его. Безысходность омерзительная. Конченная. Мерзкая. Вязкая. Где воздух-то взять? Ему не хватает. Он проклят. Лёша понимает, что спустя время она изменилась, стала такой же. Ему не хватает кристалла внутри. А возможно, и ей тоже. Да хоть чего-нибудь. В завязке быть неделю и три дня — это куда сложнее, чем задержать дыхание на минуты две в воде. Это легче. Костлявая ладонь с татуировками сжимает его колено, перебирая материал серых штанов в кулак. Поддержка. Не хилая. Сильная. Всё равно не хватает. Бычок падает под ноги, он тушит его своими кроссовками. А сейчас он избегает её взгляд, не хочет, боится смотреть. Ладони погружаются в волосы, сжимая на корнях. Прикрывает глаза — накрывает снова волной желания и слабости его. Слабости к ней. Зуд. Лихорадка. Её слова вселяют надежду его монстру, страшному. Невыносимо. Не помогают прикосновения успокоиться в данный момент. Не помогает. Нога отбивает ритм трясучки, Лол сильнее сжимает её. Держись. — Леш, если ты думаешь, что ты меня в это тянешь, то нет. Я сама хочу… Откровения слетают с губ девушки сухими словами, почти в полумрак произносит. Холод проникает через рот, а потом в нос, через глубокий вдох. Ей самой страшно. Она готова за ним идти хоть на край земли, хоть через трудности, ладонь в ладонь. Хасанова уже ничего не боится с ним. Готова умереть с ним даже. Если нужно будет — умрёт для него. Заразилась от Леши. Ей жаль, что когда-то оставила мужа с зависимостью. Оставила в боли и страданиях, и сейчас это, наверное, её раскаяние. Помочь и найти его хочет. Старого, родного. Хочет вернуть, что было раньше, без порошка этого ебучего. Разными способами помочь, даже готова утонуть вместе с ним. — Не будь моим отражением. Это не здорово. — Я тоже испорченная, как и ты. Мы грешники ещё те, забыл? Ты изменил, я изменила. Ты ранил меня, я ранила тебя. А сейчас будем вместе делать то, что должны. Мы же снова сидим тут вдвоём. Спустя два года разлуки… Глаза в глаза. А угольное небо как будто падает на них двоих. Они видят между собой эту пропасть общую. В отражении. В его отражении видит её. И, наверное, всегда видел. Но как? Лола же всегда его оберегала. Охраняла. Ангелом была сильным. Стояла за спиной его. Ругала. А сейчас — то, что ты творишь, глупая… — Ты не можешь ходить со мной по моим катакомбам за руку. Лол, выбрось эти мысли. Выброси. Ему плохо от всего. Хоть он и такой человек. Хоть его и любят, обожают, слушают миллионы — самому только от себя хуёво. Лёша давно уже не купается в славе своей. Ему страшно. Он гаснет медленно, с каждым годом. Всё напрасно. Зачем… — Я не буду с тобой по-другому, — он повернулся к ней, а сердце стукнуло странно, щелчком колючим, — я не буду говорить почему, потому что ты сам всё знаешь. Слова эти почти оглушили. Заставили замереть и на минуту забыть о дрожи в руках. Лёша вытаращился на неё, чтобы заорать, встряхнуть её, сказать больное. Засмеялся нагло в лицо от её блефа больного, ну конечно. С глаз слетает ложь для него, с губ прокатывается ядовитая усмешка. Блондин качает головой, кривится, блуждает рукой в своих волосах, сжимая пальцами, смотря в лицо её прелестное. — Это не здоровая херня для нас. Я тебе это уже говорил. — А у нас не здоровые отношения, чтобы правила соблюдать, Леш. Рассмеяться у него не получилось второй раз. Потому что это смотрелось бы наигранно и не по-настоящему. Да и зачем смеяться правде? Лола уставилась на него, не моргая, не отводя зрачков блестящих от его глаз. Выражение лица было серьёзным, и слова её летят в Лешину сторону не пустышкой съедобной, а самыми полными и страшными, что ни на есть правдивыми словами. Приехали… — Головой во сне ударилась? Как нахер по-другому? Угомони свою уверенность, что готова на всё со мной. Совсем тронулась умом? — Ага. Он заткнулся. Даже рот немного приоткрыл, отвернулся от губ её, что говорят тупости в бредни ночной. Убрал с глаз волосы, снова в груди то чувство зарождается. То самое, ломящее, ненормальное. За руку тянет и прыгать зовёт по веселью радуги кристаллического безумия. ОНО смеётся. Он болен. И психика его поломанная синтетическими средствами. Он ей не верит. Он струсил. Не может поверить в слова. Нет. Нет. Эти чувства ему нравятся, дурманят в лёгкие, что аж передёргивает в теле. Лола в нём создаёт перфорированные точки. Совершенно новые. Другие. Свои. — Шутишь сейчас так? Думаешь, поверил? Кому тут ещё помощь нужна? Скорее всего тебе. Лол, ложись спать, не выспишься ведь завтра. Она фыркнула в лицо. Глаз не отвела, когда говорил, напротив, с ним усмешка на губах Лолы слетает. Но не сводит глаз, не морщится. Просто смотрит в душу, заглядывает, от чего дыхание захватывает. Захлёбывается кровью в её искренности спустя столько лет… Ему это нравилось… Её это возбуждало… Зачем ты встала, зачем ты проснулась? Это просто ночная твоя ошибка. Не говоря уже про себя. — Думаешь, я не знаю, чего ты хочешь сам? А может быть, я сама сейчас хочу с тобой забыться? Как будто ты сам в своей голове не представлял меня под наркотиками? Ты же сам знаешь… Знаешь. Она что, хочет бросить ему вызов? Хочет бросить его на слабо? Хочет проверить? Или что ты хочешь сделать? Что ты хочешь получить от этих слов? Через секунду после окончания её речи промелькнула в глазах вся жизнь. По плёнке старой, сделанной с титрами. Курок. Потом тепло. Страх. Веселье. Боль. Смерть. Работа. Музыка. Похмелье. Всё смешалось в массовой мясорубке общей… что за… зачем ты пытаешься его напугать… не получится, поэтому ты будешь, скорее всего, жалеть. — Хочешь? — говорит прямо, ещё раз для уверенности своей, прищурился, трясётся от её будущего ответа. Она не спешит с ним, долго думает, как всегда, берёт его запястье. Прислоняет к своей щеке, рука холодная, а её кожа пылает. Своей ладонью ощущает пульс, прекрасный, а была бы она под наркотиком, то он был бы ещё ритмичнее, сумасшедшим, словно музыка, словно вокал его. Пухлые губы поворачиваются и целуют нежно. Прикрывает глаза, вдыхает запах табака, что въелся уже давно в линии извилистые, в кожный покров его ладоней. Ещё поцелуй — с открытыми глазами, смотрит в чёрные зрачки Лёши. Узенюк не отрывается от данного зрелища. Наслаждается. И кажется, мысленно уже прощается с ней. Ощущает её тепло, жар, а потом влажный поцелуй в середину поверхности руки. — Я не буду говорить это вслух, потому что ты можешь сорваться. А если мы сделаем это по наитию, то ничего не случится. Молча, давай? Замолчал. Проглотил. Запустил свой язык в себя. За зубы. Она обеззараживает. Но не может же так просто она согласиться? А ты не можешь этого допустить. Просто херня. Херня нереальная. Нереальная. Идиотизм полнейший. Лола трезвая, и даже не как в тот раз, не под наркотиками. Говорит снова такие…такие азартные для них шаги. — Система это не для тебя. Опасная. Не со мной. Не понимаешь? Последнее предупреждение. — Тогда словишь меня. — А ты захочешь? — Если это будешь ты, я захочу. — Мы с тобой не спасемся вместе никогда. — Отражение, помни об этом. Где ты, там и я. — Два года без меня, какими они были? — Одинокими, без тебя мир погас, но потом думала о том, что ты неисправим. А потом думала о том, что ты просто болен. А я сейчас понимаю, я то тоже больная, зависимая, как и ты. Только от тебя. Иду и не жалею. Леш, ты меня слышишь? Куда ты меня тянешь? Я раздеться хочу… Да, слышит, но уже поздно что-то говорить. Ноздри монстр дергает и тащит в то место за шкафом открывая его, берет в руки пакет с разноцветными пилюлями. Молча включает подсветку, по полу коридора пускается синий ультрамариновый свет, всегда с ним приход настает красивый. Рука соприкасается с женской, в крепкий замок, поглаживая ее казанок сверху, успокаивая. А какой смысл сейчас быть виноватым? Какой смысл сейчас говорить? На тоненьких плечах висит светлая майка с английской надписью «ZEF», а снизу под грудью роспись его напечатанная. В длинных носках желтого цвета, с белыми трусиками. Волосы откинула назад, наверное, чтобы не замарать их, или чтобы не мешали. Лёша ухмыляется. И в карих глазах видит отражение колеса, синего, прозрачного, неровного. Лол облизывает губы, когда видит, что Лёша делает с таблеткой. Экстази их увезет, в безумие. На эту ночь двоих. И пусть это не правильно, но сейчас уже поздно, что либо отменять. Химические соединения метамфетамина, перед глазами их. С порошком дробленным ювелирно Лёша их разложил… Примерно каждому по четыре миллиграмма. Не много. Но так, чтобы было ощутимо. Так, чтобы было легче. От давления пластиковой карты, белое колесико превращается легко в порошок. А когда на карточке остается маленькая пыль от вещества. Лёша облизывает, как голодное животное, смотря на Лол. Все так начиналось страшно. А теперь неловко сидеть со своим ангелом и показывать ей себя снова таким. Когда ты ее изводил до белого состояния, когда ты сам ее чуть не раздавил, не зарезал от ломки. — Я думаю тебе не нужно объяснять, что на этом этапе дальше делать. Круглая черная пластинка с песнями его, на них четыре белые дорожки, тянет ей в руки, и кладет свернутую страницу от журнала, где сам же изображен, лет так пять назад. Идиотский контракт, идиотская рожа, да и сам журнал тупорылый. Пора бы выкинуть. Вдох, почти вместе с ней одновременно. Когда два пути пропадают у нее в носу, он выхватывает, повторяет тоже самое. Волной эйфории накрывает, падает на пол диск с написанными песнями о наркотиках. Возбужденный взгляд на нее напротив, хочется сорваться. По венам происходит магия заполнения сератонином, одновременно идет по организму. По мышцам распускаются разноцветные лепестки. Забываются уже те разговоры на балконе, что соизволили допустить сами. Уже не жалеют. Смеются в друг друга. Лёша ловит ее обезумевший взгляд, обводит контур губ, опуская палец в ее рот мокрый. Смотрит в глаза и понимает, что она одно и тоже, в них есть тот самый зверь, такой же шизофреник как и ты сам. До офигения не нормально и дойти пока до мозга не может у Леши, что она будет ходить рядом за руку и долбить. Но потом эта мысль быстро исчезает, превращается в разноцветный туман. На данный момент есть только они вдвоем и их волшебное время. Нельзя было допустить, нельзя было подпускать. Последняя здравая мысль исчезает, растворяется в мозге. Наркотический шок ненормальный наступает с каждой секундой. Лёша видит заряд энергии в ее суженных зрачках, да и сам чувствует, что легче переносить все стало. Чувства обострились, от каждого взгляда ее возбуждение в штанах происходит. Температура тела поднимается, и так хорошо, теплом наполняется приятным. Лёша маньяк, испытывает к ней сексуальное влечение, под кайфом. Еще больше хотелось опробовать. Узнать. Понять. Открыть. Накидывается на нее, валит в горизонтальную плоскость. Сжимает ее пряди, уводя на макушку. Не разрывая тесный контакт с ее веками, губы в паре миллиметров от лица, запах сигарет, запах химии, запах сумасшествия между ними летает. Едва касаясь поддается вперед туловищем, ближе, да так, что чувствует его жар теперь переходящий в адское пекло. Словно он был самой концентрацией ада. Она задыхается, запрокидывает затылок, назад. Голова кружиться от наркотика, так хорошо, расслабленно, не хочется чтобы это прекращалось. Открывает ему вид на тату на коже обнаженной. Губ Лола не чувствует на себе, только скользит язык вылизывает, словно волк слизывает свое мясо с жертвы своей. Вкусная под всем этим дерьмом. Несомненно. Он все еще не верит в то что происходит, но судьба такой шанс ему дает повеселиться. И этот момент он не хочет упускать. Опаляет неровным дыханием под собой. Губы распахиваются, жадно впиваются в ее рот. Великий кайф. Просто великолепное чувство обоих закручивает по спирали сумасшествия. Лола размазывает поцелуй в сторону его виска. Пространство поплыло, не то что она сама. Вокруг просто неземная красота, особенно с Лешей, когда они вдвоем. Целует в щеку, и тихо охает от внезапного проникновения между ног. Не успевает даже сообразить, схватиться за его майку. Чувства ахуеть какие другие, разные. Разный секс. Словно на небе, словно не здесь. Рот онемел в немом выдохе в его ухо. Пальцы сжимают материю на его тропеции, и так хорошо… Они улетают. Ее разум покидает последнее здоровое русло, но когда Лёша снова выходит, затем резко вставляет. Тут уже оба кричат от блаженства. Лёша глядел на девушку, она была еще лучше, была совершенно новым листом бумаги, своим ангелом, разноцветным как все эти таблетки в пакете. Он тянет ее в поцелуй и расслабление во всем теле снова накатывается, как волна. Захлестывает. Почти рыча ворвался в рот ее, запуская все такие же липкие руки под майку ее, грудь сжимая. Оставляя свои отпечатки на ней, чтобы было видно, что она такая же, испорченная. Новый вдох и трясет по новой его в сторону изобилия. Он хочет ее еще. Больше, быстрее. Кусает в шрамик, закидывает голову и рыча, зубами беспощадно раздирает ее кожу, слюни льются от переизбытка возбуждения. Ей приятно от боли. А тебе приятно, что она терпит. Безумие. Попрощались уже давно со своими глазами, да и с самими собой. Ее стоны вломились в сознание к нему, а он тонет вместе с ней. И она с ним, точнее под ним. Твердый язык проникает снова в нее, скользит, ласкает ее неба, десна. Трахает еще и ртом. Они точно окончательно упоролись… Теперь понимает почему он так слаб. Все, что в голове у нее копилось долгое время испарилось, лопнуло. Ушло. Нет навязчивых мыслей. На смену власти пришел- приход с экстазом кроет. Комната наполнилась сумасшествием, безумностью и откровенным счастьем для двоих. Стоит ему упасть и она умрет под весом тела его. Она готова. Да и даже не поймет этого. Это не важно для нее сейчас. Лёша опускается ниже, припадает к ее груди и беспрерывно целует два холма. А там и маленькие бусины розовые, он слышит ее сердце, что как будто бы в бит его пульсу стучит. Ах, какая же дикость. Пальчики девичьи сжимают его волосы, и стон срывается сладкий с губ ее. Нереально. Они два психа, которые свернули верхушку льда. И вкинули его в себя и радуются. Идиоты. С шумным рыком, снова головка члена проникает в стенки тесные, и вдалбливается до конца. Жестко. Грубо. Беспощадно. Чтобы еще больше завладеть ей, а ее ноги крепче обвивают его талию. Губами ловит его накрывающий желанный поцелуй. Слюнявый. Такой исходящий пленительный. Что аж дрожат в мгновение между собой. Владеть ей и не отпускать. Потом еще раз принять. И взять насильно. И всыпать ей, продолжать по кругу, пока не кончаться силы сегодняшней ночи.