La vita con te

В его возрасте обычные люди только-только начинают жить, карабкаться по карьерной лестнице, пытаются чего-то добиться, а Занзасу будто не тридцать четыре, а все шестдесят, и его неким образом посещает мысль, что он в общем-то устал. Жизнь у него сама такое себе удовольствие, но сейчас, когда Тимотео нет, а Десятым стал японский дурень, всё кажется ещё более пресным. С тех пор в целом многое изменилось, в частности, в самом мире, где мафия перестала быть настолько необходимой, насколько была раньше. Все стараются избежать кровопролитного конфликта, и Занзас бы сказал, что скорее всего всё изначально к этому шло, раз Тимотео выбрал этого оболдуя на роль нового Босса Вонголы. Поскольку Вонгола всё ещё держит за собой статус самой влиятельной мафиозной семьи в Италии, другие семьи стараются следовать её примеру. Не то чтобы никто не прибегает к помощи мафии, но убийств становится меньше, и возможно, только возможно, что это слегка изнурило Варию и его самого некоторое время назад. Политика Вонголы изменилась, но задания по устранению нежелательных личностей упала целиком на Варию. Старик, хоть и пытался смыть с себя кровь, всё равно делал грязную работу сам. Савада в свою очередь умеет лишь выставлять себя благодетелем, пока Вария лишь остаётся в грязи, нося звание «наёмных убийц», или ещё лучше — «защитников Вонголы», как однажды на совете назвал их этот идиот. Притворство никогда не было Занзасу по душе. Он ненавидел это в старике Тимотео, и сейчас, видя во что превращается Вонгола, ненавидит притворство Савады ещё больше. Но если честно, сражаться за статус уже не хочется, и пока единственной мыслью, что кажется здравой, оказывается желание от этого всего отказаться. Вария была его домом уже два десятилетия, и до какого-то момента он даже не представлял себя на другом месте. Кроме места Босса Вонголы, конечно. Он всегда держал этих идиотов рядом с собой, однако не может сейчас сказать, что ему нужен был хоть кто-то из них, за исключением одного. В голове всё крутится мысль, что сегодня утром во время общего собрания его осенило, что он больше не хочет быть частью Вонголы. Что было бы неплохо остаться Варией, но больше не в составе этой дурацкой семьи. Вся эта игра в мафию и её босса, кажется, отравляла его жизнь с детства и сейчас он чувствует, что утомлён больше, чем мог подумать ещё пару лет назад. Вонгола, которую он желал так сильно, превратилась в кучку отбросов под командованием ребёнка, и Занзасу, если честно, немного жаль. Вонгола, которую он хотел видеть, стала Вонголой, которую он почти ненавидит. Ему ясны причины, почему всё так обернулось, но делать он не хочет уже ничего. Думает, к дьволу её, эту Вонголу. Через пару дней Скуало заходит к нему и жалуется на савадино дерьмо, мол, тот хочет, чтоб Занзас сам явился в банк, снял кучу денег и всё ради «вклада в семью», но они все знают, что это всё для мнимой «благотворительности». И Занзас с иронией думает, что пусть японский дилетант и стал боссом семьи, старик оставил на имя своего «сына» все финансовые средства, от вкладов и акций до наличных, и теперь Саваде нужно просить его лично, дабы иметь возможность пользоваться деньгами. Но Занзас догадывается, что сегодня их спровадили в банк, чтобы они не сорвали очередную деловую сделку, где японские школьники лишь разбрасываются деньгами, питаясь обещаниями от влиятельных семей, которые вероятнее всего выполнены не будут. Скуало лично сорвал последние три. Тимотео когда-то держал всех в узде, но с приходом неопытных детей неудивительно, что здесь теперь процветает обман на обмане. После этой поездки вся Вария была «любезно» приглашена на банкет в честь успешного соглашения, поэтому одеться им нужно было более чем прилично. Занзас должен идти туда лично. И очевидно, Скуало не может отпустить его одного. Он вообще заметил, что Скуало в последнее время от него не отлипал. Не в прямом смысле, конечно. Но куда бы Занзас ни пошёл, тот за ним. И «в последнее время» он имеет в виду вот уже пару лет. Если бы он мог прикинуть, то сказал бы, что началось это после их отпуска на пляже Сицилии. Касательно остального варийского мусора — они должны встретить их двоих у банкетного зала. Помнится, ещё тогда, пару лет назад, он всё думал, что времени, проведённого со Скуало, было мало. С тех пор его стало неисчисляемо много, но это не раздражает. Это Занзасу нравится. Он привыкает к этому слову. Кажется, что и Скуало использует его чаще по отношению к каким-то мелочам. И возможно, что Занзас перенимает его привычки. Поправляющий прямо сейчас ему галстук бордового цвета Скуало тихо и монотонно говорит обо всём, что Занзас уже знает, и голос его успокаивающий. Когда-то ему казалось, что дождь вообще с этой Акулой не сочетается. Но с некоторых пор он думает, что ошибки быть не может. Скуало единственный, кто может усмирить его гнев и потушить пламя, когда это нужно. Но при этом может дать ему разгореться настолько, что оно спалит эту землю дотла. — …нужно заехать в банк и снять деньги. Сейчас все финансы на нас, хотя этот щенок Савада открыл новый бизнес, интересно, почему этим не занимается его «правая рука». Конечно, сбросить на нас всякую мелочь под предлогом важного задания для Варии, это просто повод спровадить нас куда подальше. Дурные идеи посещают этого глупого японца. Открыть магазин игрушек и делать вклады в благотворительность, смешно для мафии, не находишь? Этого хотел глупый старик Тимотео? Эй, дерьмовый босс, ты слушаешь? Не то чтобы Занзас слушает сами слова (хотя не без этого). Он вслушивается в его голос, временами закрывая глаза. Когда открывает, смотрит на Скуало в этой красивой светло-синей рубашке в белую полоску, в чёрных штанах с подтяжками через плечо, в лакированных туфлях под цвет, на, о боже, этот хвост. Да, Занзас любит его волосы. Это ещё одно слово, которое он выучил со Скуало. Было время, когда он эти волосы искренне ненавидел. Напоминание о том, как он проебался. О том, как жизнь оказалась жестокой к нему. О том, как единственное его желание было отобрано тем, кто его и подарил. О том, что это желание никогда не станет явью. Сейчас они говорят о другом. Они кричат о бесконечной преданности. О том, что Скуало будет с ним до самого конца. Возможно, даже в следующей жизни, если такая наступит. О том, что он последует за своим боссом куда угодно, хоть в пучину ада. И Зазнас удивлён, что ему потребовалось столько времени это осознать. Поэтому он говорит: — Эй, мусор. — М? — Когда Скуало поднимает на него взгляд, когда его глаза смотрят в глаза Занзаса, его одолевает мысль, что пожалуй, это единственный в мире человек, которому он нужен. Занзас, прожив большую часть своей жизни со Скуало, долго принимал это как должное. Так должно было быть, и Зазнас думал, что его это не касалось. Что это выбор Акулы, а не его. И этот выбор не имел к нему никакого отношения. Он ошибался. Во всём этом. Без Скуало Занзас бы вряд ли когда-либо решился на переворот. Не сумел бы вернуться изо льда и попробовать снова. Не смог бы никогда противостоять никому, не позволил бы себе остаться в Варии после поражения. Или после смерти «отца». Всё потому что Скуало был рядом. И он только сейчас осознаёт, как это было важно. Но он устал от мафии, которая убивала его и делает это до сих пор. — Не хочешь сбежать отсюда? — Рука почти сама тянется к щеке Скуало, который стоит рядом, держа галстук Занзаса. Занзас ждёт реакции в духе «о чём ты, чёртов босс, у нас тут миссия, и тупой банкет после неё». Скуало лет десять назад так бы и ответил, но совершенно не ожидает следующего. — Куда? — И точно не ожидает, что рука Скуало окажется поверх его, что тот прикроет глаза и начнёт ластиться, будто всю жизнь только этого и ждал, что и сам Занзас почувствует сильное, но приятное, жжение в груди. — В Палермо, — место, о котором Занзас думал уже давно. Просто забрать деньги и свалить. Подальше от мафии, от Савады и его группы детей, от этой жизни. — Поехали, — спокойно отвечает Скуало, будто стоит Занзасу предложить, и он готов на всё. Открыв глаза, Скуало оглядывает Занзаса с ног до головы, и настолько нахально усмехается, выпаливая, — Ты чертовски привлекательно выглядишь, Занзас, — что у него снова, как тогда, в ночь у камина, перехватывает дыхание. Но теперь он уже не может находить оправданий. Остаётся разве что признаться себе, как тридцати двух летний Скуало сексуально выглядит в этой одежде (на самом деле в любой одежде, да и без неё). И этот чёртов хвост так ему к лицу. Занзас никогда не предполагал, что сможет влюбиться в тридцатилетнего мужчину. Конечно же никто никуда не едет. Лишь они вдвоём, в банк, как и планировалось. Каждый из них понимает: их не отпустят в мир просто так. Савада, конечно, идиот, но не настолько, чтобы выпускать убийц на свободу, сколько ему ни рассказывай, как Занзас устал. Он ведь и держит Варию по сути, чтобы они не натворили делов. Этот мелкий щенок. Но Занзасу сейчас не до Савады, и даже не до Палермо. Он хочет прикосновений к Скуало и от Скуало. Сидя с ним в одной машине на заднем сидении, Занзас мельком посматривает на Скуало. И вообще-то чувствует его взгляды тоже. Тогда до него доходит: Скуало всегда на него смотрел. И тогда у камина, читая книгу, и на пляже, и на общей встрече семьи Вонгола. И как он этого не замечал раньше? Уже осознанно он протягивает руку, сжав в ладони руку Скуало, спокойно лежащую на сидении. И тот не одёргивает, не говорит ничего, что могло бы нарушить это нечто. Занзас лишь улавливает почти незаметную улыбку, и чувствует, что перенимает у этого мусора слишком многое. Им требуется около получаса, чтобы закончить с финансовыми делами. Куча подписей и печатей, которые выматывают больше, чем дорога. Если бы он мог скинуть это всё на Скуало, он бы это сделал. Тем не менее, путь до главного штаба достаточно долгий, если ему не изменяет память. Примерно час, кажется? В машине их руки возвращаются в то же положение, в каком были по пути сюда, и Занзас посещает мысль, что так и должно быть. — Эй, Занзас, — его имя, произносимое Скуало, всегда режет слух. Не в плохом смысле. Он просто ещё не привык к этому. Впрочем, ему и самому нужно немного времени, чтобы звать того по имени. Эти раздумия прерываются лёгким касанием губ его пальцев. И секундой позже он чувствует эти губы своими. Поцелуй получается не очень. Вероятно, потому что у обоих не было в этом никакого опыта. Занзаса мало волновало что-то ещё, кроме Вонголы, а потом Варии и алкоголя. Акула, он думает, вряд ли парился о чём-то, кроме сражений и миссий. Ну, и кроме самого Занзаса, конечно. Но это всё неважно. Он чувствует этот поцелуй прямо сейчас и это приятно. Это почти сводит с ума, распаляет его. Их. Когда машина резко (как ему кажется) останавливается, он готов проклинать весь свет, а Скуало это делает сразу же. Что он там говорил о часе езды до штаба? Этот час испарился в секунды. И прерывать всё это действо Занзасу не хочется. Не только ему, собственно. Они с трудом вываливаются из автомобиля, и Скуало слегка подправляет его вид, а потом и свой. Верно. На банкет в таком виде не заявишься (но это Занзаса в целом не волнует). Занзас сгорает от нетерпения, потому что банкет длится отвратительно долго, а Скуало маячит перед глазами, обсуждая с тем савадовским мечником что-то, в чём Занзас не разбирается. Иногда он всё же ловит акульи взгляды, и этого достаточно, чтобы понять. До него доносится женский голос совсем рядом, но он игнорирует это. Его внимание приковано к мужчине. Он знает, что Скуало никогда не был ревнивым псом (в отличие от самого Занзаса), однако сейчас он впервые чувствует, как тот злится, видя незнакомую женщину рядом, которая вообще-то его самого уже достала. Занзаса это забавляет, поэтому он пускает смешок, и это впечатывает в лицо Скуало эмоцию, которую он ещё, кажется, ни разу не видел. Стыд. Впрочем, ему не нужно ничего объяснять, ведь его Акула всё знает. Но он позволит этому быть сейчас, потому что он и сам не слишком доволен тесными отношениями с вонгольским хранителем. Когда приём заканчивается, им всё ещё приходится тусить с Савадой и его ряжеными клоунами, пока тот желает всего хорошего каждому пришедшему, даже если он их в лицо не знает. Занзаса от этого уже тошнит, а потому где-то на человеке двухсотом он молча и бесцеремонно, не обращая внимание на Саваду и его шпану, тащит Скуало за хвост к машине. Тот конечно возмущается, но стихает быстро, стоит им оказаться на заднем сидении автомобиля. И Занзас думает, что нашёл неплохой способ приглушить вечно исходящий от варийского капитана шум. Весь путь до особняка они не разлепляют губ, а дойдя до его спальни, он думает, на кой чёрт ему понадобилась самая дальняя комната второго этажа двухэтажного особняка, в котором и комнаты (по крайней мере его) размером с банкетный зал. Когда дверь громко захлопывается, а комната-кабинет встречает лёгким полумраком от плотных бордовых занавесок, Занзасу уже ничего не нужно, кроме жарких поцелуев. Ему не хватает терпения дойти до спальни, поэтому они приземляются прямо в рабочее кресло. Впрочем, никто не жалуется. Когда накал возрастает до слишком высоких температур, резинка с волос стянута уже давно, пуговицы на рубашках отстёгнуты до неприличного количества, а на бледной шее появляются отметины, Скуало лишь произносит его имя, призывая остановиться на этом сегодня. И как бы Занзасу ни хотелось, он понимает, что сейчас не время, потому соглашается лишь коротким «мм». Но поцелуи никто не отменял, так что они могут обойтись ими. Лишь когда время близится к половине второго после полуночи (хотя и вернулись они достаточно поздно), они перебираются в кровать. Скуало и раньше оставался в его кровати ночью (уже пару лет как), особенно когда самому Занзасу не спалось совсем. Поэтому подобное не кажется чем-то новым или абсурдным. Но только сейчас он понимает, что возможно они переступили черту уже давно. Просто не дошли до открытого проявления чувств. А сейчас поворачивать назад поздно, да и кому это нужно? И всё же близости хочется. Поэтому он впервые позволяет себе быть настолько сентиментальным, обнимает ещё не раздевшегося до конца Скуало со спины, оставляя почти невесомые поцелуи на коже. В ответ он слышит «эй, ты чего?», но также нотки веселья в голосе. Не жалуется. Думает, что он изменился. Они изменились. За прошедшие двадцать лет. В голове отпечатались образы их самих в шестнадцать, когда совсем ещё ничего не знающий о нём мусор просто решил идти за ним. Занзас ни тогда, ни сейчас причины не понимал и не понимает. Образы их самих, когда он вылез из тюрьмы своей, как он был жалок, сколько гнева в нём скопилось долгими годами. Как Скуало в принципе не давал повода в нём сомневаться и безоговорочно следовал, совсем как тогда, хоть Занзас и был несправедливым по отношению к нему. И вот сейчас он тоже здесь. Каждый поцелуй — извинение за прошлые ошибки. Каждый поцелуй — молчаливая просьба остаться рядом. Каждый поцелуй — под лопаткой, в плечо, чуть выше ключицы, в шею, за ухом — проявление чувств, которых он раньше не знал и не испытывал. Возраст ли это, Занзас не знает. По факту тридцать четыре, ощущается как шестьдесят. И может быть, что в тридцать четыре, что в шестьдесят ему нужен этот человек. Бескорыстная верность, необъятная любовь (а именно её он чувствует от Скуало) — большего и не надо. И Вонгола не сдалась ему без Скуало, а жизнь была бы невыносимой вовсе. Он засыпает быстро, стоит только положить голову на подушку. А верная Акула под боком, словно так и должно быть. И просыпаться вместе ему тоже нравится. Чувства рвутся наружу, что моментами Занзас не знает, что с ними делать. Только Скуало будто спокойно справляется с ними. Будто привык уже. Занзас ухмыляется. Привык.