Золотая пчела

Жил-был менестрель в Провансальской земле, В почете он жил при самом короле… «Молчите, проклятые струны!» Король был не ровня другим королям, Свой род возводил он к бессмертным богам… «Молчите, проклятые струны!»… Погиб менестрель, бедный вешний цветок! Король даже лютню разбил сам и сжег… «Молчите, проклятые струны!» И лютню он сжег, но не греза, не сон — Везде его лютни преследует звон… «Молчите, проклятые струны!» Аполлон Майков       Когда Гальвен и Барн с верной Добрушей, наконец, прибыли в далекий Вейт, он оказался куда чище и красивее Эдреса. Постоялый двор, где они устроились, лежал на порядочном расстоянии от центра. Зато комната им досталась просторнее и удобнее, чем та, что снимали в предыдущий раз. Сам город был по размеру, наверное, не меньше Эдреса и уж точно не менее шумным и многолюдным, но уже не произвел на Барна настолько подавляющего впечатления. Ощутив себя много повидавшим и пережившим путешественником, Барн старался вести себя невозмутимо, держать рот и глаза не слишком широко раскрытыми и вообще принял по возможности независимый и бывалый вид. Хотя все еще порой вздрагивал, услышав за спиной грохот тележного колеса по булыжникам, и продолжал подозрительно коситься на ступеньками нависающие прямо над улицей верхние этажи высоченных домов — а ну как не выдержат и все же рухнут им с Гальвеном на голову?       Сам Гальвен, конечно, бывал в Вейте уже не раз. Сразу по приезде он ненадолго исчез, вернулся довольный и потащил Барна осматривать город. Больше всего Барна впечатлила ратуша — красивое четырехэтажное здание со множеством окон, кокетливых башенок и флюгеров в форме сорок, готовых сорваться с тонкого шпиля и улететь прочь.       Как это обычно бывало, местные без лишних объявлений догадались о предстоящем представлении, и еще прежде, чем Гальвен вынул на свет лейну, вокруг них на площади успело скопиться немало народу. Вечер был теплым и тихим, самым подходящим для выступления — ни дождя, ни ветра. Поэтому Барн предполагал, что это только начало, и постепенно еще больше горожан, успевших закончить свои дневные дела, присоединятся к толпе слушателей. А те, кто по каким-то причинам пропустят сегодняшнее выступление, обязательно постараются наверстать это в последующие дни. Что в свою очередь означало, что без заработка они с Гальвеном не останутся.       Для начала менестрель завел игривую песню про веселую вдову, схоронившую четверых мужей и присматривающую себе пятого. Народ смеялся до слез, слушая про похождения вдовы. Правда, некоторые женщины закрывали уши руками, как будто им не слишком нравились те или иные подробности, но уходить не спешили. Потом Гальвен перешел к балладе про лихих морских разбойников, а за ней про огненного коня. Когда публика уже достаточно разогрелась, пришел черед баллады про страшный лесной замок и карлика Хелледа. Внезапно Барну бросился в глаза один из слушателей.       Как это он раньше не заметил этого высокого, уже пожилого, но державшегося очень прямо и самоуверенно мужчину с непривычно резкими чертами лица?! На нем был темно-красный плащ, небрежно перекинутый через плечо, пожалуй, слишком теплый для этой погоды… Но больше всего Барна поразила смесь отвращения с презрением, отразившаяся на его лице. Такого выражения Барн не видел еще ни у одного слушателя Гальвена… Он еще раз растерянно обежал взглядом незнакомца, его густые, темные, пронизанные сединой волосы — про такие говорили: перец с солью — нахмуренные темные брови, пронзительные глаза. Отметил, что тесно стоявшие люди не только позволили этому человеку занять место в первом ряду, расступившись, но еще и отступили на шаг, образовав вокруг него островок пустого пространства. Но что же так рассердило его?!       В этот момент произошло сразу несколько событий. Незнакомец резко развернулся и направился прочь, как будто ему надоело слушать… Толпа покорно расступалась перед ним, позволяя пройти. Гальвен оборвал балладу, не доиграв, и потянул Барна за рукав в противоположном направлении.       — Куда? — пробормотал Барн, все еще ничего не понимавший. — А собрать монеты? Там еще лежит…       — Забудь уже про деньги, просто топай за мной, да побыстрее! — рявкнул менестрель и еще ускорил шаг. Только когда они добрались до постоялого двора, Гальвен перестал подгонять Барна, устало плюхнулся на скамью в общем зале, велел служанке принести им большой кувшин яблочного вина и две кружки и перевел дух.       Заметив, как ошарашенно пялится на него ученик, он покачал головой:       — Мы с тобой могли крепко влипнуть.       — Этот человек, он…       — Итарк, парень, это был итарк! И ему, как нетрудно понять, не слишком-то понравилась моя песня. Мало сказать не понравилась! Милосердная Ренизи, он выглядел так, как будто лимон раскусил! Нет, целых три лимона за раз…       — Итарк?!       — Конечно. Или ты думал, что они изрыгают огонь, у них по три глаза, а во рту клыки?!       — Не три, конечно, но глаза… У них же глаза светятся! И вообще…       — Может, и светятся, но днем-то это незаметно. А что вообще? Скажешь, не заметил, что он совсем не такой, как мы?       — Заметил… — подумав, признал Барн. И с растущим беспокойством воскликнул: — Так нам надо поскорее бежать из города!       — Это еще с какой стати? Мы только что прибыли!       — Но он донесет на нас!       — Да он, скорее всего, забыл о том, что слышал, как только покинул площадь. Итарки, Барн, слишком самодовольны, слишком пренебрегают всем, что их непосредственно не касается, и к тому же не слишком… не слишком сообразительны. Но все же не стоит дразнить гусей. Попробуем на будущее найти другое место для выступлений. Может быть, у храма Ренизи в восточной части города. Там не столь многолюдно и в общем будет поспокойнее…       Они провели в Вейте еще четыре дня, и каждый вечер, когда Гальвен начинал выступление, сердце Барна сжималось в тугой комок и он с тревогой начинал всматриваться в публику и озираться, не мелькнут ли где, за спинами слушателей, верховые солдаты. Хотя все шло спокойно и без происшествий, никто не явился по их душу, и горожане привычно щедро вознаграждали искусство менестреля, Барн вздохнул с облегчением, когда ворота Вейта остались позади и они ступили на пыльную дорогу, густо заросшую по обочине лопухами просто необыкновенного размера, ведущую прочь из города.       Настроение Барна стремительно улучшалось по мере того, как они уходили все дальше от города. Теперь воспоминание о пережитой опасности приятно щекотало нервы. Гальвен насвистывал какую-то мелодию. Потом принялся напевать. Эту балладу Барн тоже еще никогда не слышал раньше. В ней говорилось о древних дарийских королях и о самом благородном и несчастном из них, Виссе, который выступил против итарков, чтобы сразиться за свободу Пандари. Барн завороженно слушал о его последнем сражении, о великих подвигах, совершенных дарийцами, и о том, как пал Висс, сраженный кинжалом подкупленного изменника…       Время до вечера прошло незаметно. На ночлег решили остановиться на опушке соснового леса. Солнце стояло еще высоко, но торопиться им было некуда, а выбранное место с первого взгляда понравилось обоим. Сосны стояли полукругом, прикрывая путешественников от ветра. В воздухе пахло разогретой смолой, густая мягкая трава так и стелилась под ноги. Неподалеку доносилось журчание реки. Пока Гальвен занимался Добрушей, Барн отправился за водой, ориентируясь на слух.       Продираться к речке пришлось через заросли цветущего багульника. Солнце высоко стояло в небе, аромат высоких, по пояс, цветов пьянил и кружил голову. От каждого шага молодые побеги, обсыпанные рыжим пушком, колыхались и покачивались, и белые зонтики соцветий, казалось, пахли все крепче и ароматнее. Тут и там среди зарослей багульника синели крупные, нагретые на солнце ягоды голубики. Барн остановился и принялся обрывать их. Голубика оказалась удивительно сладкой. Первые пригоршни Барн отправил в рот, а остальные пошли в котелок, нужно же и Гальвена порадовать. Котелок быстро наполнялся, но почему-то все сильнее начала кружиться голова…       Барн остановился, потер рукой горящий лоб, моргнул и выругал сам себя дурачком. Что он делает?! Как будто забыл, что бывает, когда надышишься багульником. Он поспешил к реке, выбрал плоское место, чтобы спуститься к воде, присел на корточки и долго ополаскивал горячее лицо, прогоняя стоящий перед глазами туман.       Потом еще и Гальвен долго выговаривал Барну за неосторожность. Хотя от собранной им голубики не отказался. И вдруг прервался, очевидно, заметил, что ученику все еще нехорошо. Отложил недоеденную голубику в сторону.       — А ты знаешь, что у багульника есть свое волшебство?       — Вижу я его волшебство, голова до сих пор трещит! — буркнул в ответ Барн. Но все же не удержался, с интересом покосился на менестреля, у которого про все на свете имелась история. А тот задумчиво посмотрел куда-то на темнеющее вечернее небо.       — Однажды юная девушка влюбилась в красивого парня. И он ее полюбил. Дело шло к свадьбе, и счастливее ее не было никого на свете. Но так случилось, что парень вдруг взял и оставил невесту ради другой. Вне себя от горя, вся в слезах, несчастная готова была броситься в речку, но ноги ее запутались в цветущем багульнике. Он пожалел девушку, навеял сладкие сны, убаюкал, подарил пускай не счастье — не в его это было власти — но покой и забвение. Так и спит она с тех пор в объятьях багульника, а слезы, пролитые ею, превратились в синие ягоды. Вот потому и растут они вместе, голубика всегда сопровождает багульник, а багульник голубику, и оба кружат людям голову.       Следующее утро выдалось ясным и теплым. За прошедшее время Барн как-то незаметно взял на себя и приготовление завтрака, и поиск дров на растопку, и обустройство лагеря. У него все это получалось и быстрее, и ловчее, чем у Гальвена. И все равно, походная жизнь казалась ему блаженным бездельем. В любом случае, несравненно привольнее и легче, чем его прошлая, в деревне, когда, бывало с утра до вечера не то, что не присядешь — иногда нет времени и пот, льющийся со лба, утереть.       Добруша привычно плелась за Барном, а Гальвен бодро шагал впереди, время от времени перепрыгивая коряги и лужи, как мальчишка, и при этом весело болтал:       — Раз уж ты теперь заделался моим учеником, нужно обдумать, сколько я жалования тебе положу…       — Я еще и жалование получу? — у Барна аж дух захватило от таких перспектив.       — А ты как думал? Ты ведь у меня в обучении. Это уж всяко не хуже, чем быть учеником какого-то там горшечника или пекаря, — важно заявил Гальвен и тут же испортил весь эффект: — Но не радуйся заранее, очень часто у меня самого в карманах больше дыр, чем монет. А если мне случается заработать побольше, тут же все спускаю. Только что, вроде, были, и вот я уже опять без гроша. И сам потом не помню, на что ушли деньги, хожу себе по лугам и насвистываю про себя грустные песенки. В таком настроении как-то особенно душевно сочиняется… А как живот совсем подведет от голода, иду развлекать честных сельчан или горожан, чтобы отблагодарили меня парой монет. И я опять богач!       Почему-то у Гальвена даже рассказы о бедности и скитаниях получались веселыми и привлекательными, такими, что не отбивали желание странствовать с ним, совсем наоборот.       — А зимой-то как весело топать по дороге! Деревья трещат, снег блестит на солнце, а морозец так и подгоняет, чтобы бежал побыстрее… — продолжил менестрель. На этом месте кроткая Добруша неожиданно громко фыркнула, как будто насмехаясь, и Гальвен сбился с мысли, а потом и сам легкомысленно расхохотался.       — Если совсем честно, даже моя кобыла знает, что на самом деле зимой я редко путешествую, и уж никогда в одиночестве, — признался он, отсмеявшись, — Обычно я останавливаюсь в одном из больших городов, пережидаю, пока не придет тепло. Главное, за это время не надоесть публике одними и теми же песнями и рассказами. Поэтому приходится сочинять все новые и новые.       — Уж ты-то, наверное, никогда не надоедаешь! — восторженно воскликнул Барн. Гальвен польщенно улыбнулся, но тут же принял подчеркнуто строгий вид:       — И вот еще что, тебе обязательно придется научиться играть на лейне!       — Угу, — кивнул Барн, не в силах выразить словами, что чувствует. Лейна манила его к себе так, что даже пугала. Казалось, если он только дотронется до прекрасного инструмента своими неумелыми пальцами, то непременно что-то порвет или испортит.       Когда неожиданно оказавшаяся куда более легкой, чем он ожидал, лейна первый раз легла в руки Барна — прекрасная, мерцающая красноватым деревянным блеском — он даже дышать перестал. А потом не мог заставить себя дотронуться до струн, пока требовательный голос Гальвена не разогнал его сомнения:       — Давай, Барн, хватит на нее смотреть, сама она играть не будет! Левой рукой защипываешь струну, правой прижимаешь к ладам. Ну вот примерно так. Вот тут и тут! Да что ж ты такой неловкий?! Смелее, она не развалится!       Выучиться играть на лейне оказалось не так трудно, как Барн предполагал, с благоговением наблюдая за играющим Гальвеном. А вот настраивать многочисленные струны, плохо держащие строй, оказалось делом кропотливым и перед каждой игрой занимало немало времени. Но лейна все равно была прекрасна, без сомнения лучше и красивее всех остальных инструментов. Гальвен рассказал, что ее сделал один знаменитый мастер из Даля, что грушевидный корпус сработан из трех сортов дерева — вишни, ели и росшей только в тех краях черноствольной сосны.       Это лето казалось Барну бесконечным. Дождливые дни выпадали редко, погода оставалась теплой и солнечной, самой подходящей для путешествий. Куда бы они ни приезжали, в деревню или маленький городок, их принимали с восторгом. Иногда мелькали в толпе итарки, и Барн немного напрягался, но, как и говорил Гальвен, большинству не приходило в голову прислушаться к песням странствующего менестреля. Барн часто перед сном мечтал, как они со временем добредут в своих странствиях до Даля. А там пойдут к мастеру и закажут еще одну лейну. Для него. Тогда его счастье станет совершенно полным.       В тот день они, выйдя из небольшой деревни, название которой Барн позабыл, долго брели по малонаезженной, заросшей непримятой травой дороге, мимо речки, в середине которой красовался вытянутый остров, густо заросший деревьями и кустарником, потом по полям, светлым на фоне темной полосы далекого леса. В самый зной остановились на перекус в тени раскидистого одинокого дерева, стоящего посреди цветочного луга. Барн отпустил Добрушу попастись и отдохнуть, зная, что послушная, спокойная лошадка далеко не уйдет. Никому из них троих не хотелось прерывать затянувшийся полуденный отдых.       Так и получилось, что в Айсель они вошли уже ближе к вечеру. Городок был обнесен каменной стеной, но приземистой, какой-то несерьезной. Ворота стояли нараспашку, и никаких стражников поблизости не наблюдалось. Только пара кур рылись в пыльной немощеной дороге. Петух, надзиравший за ними и, заодно, за воротами, испытующе покосился на чужаков, но тревогу поднимать не стал.       Айсель был построен по берегам все той же неширокой, но длинной петлистой речки, что деловито журчала, обегая здешние холмы. Ко многим домам и подворьям вели перекинутые через нее деревянные или каменные мостики. Постоялый двор — одноэтажное строение с кривоватыми стенами, побеленое только с фасада — выглядел не то чтобы современным, зато вполне уютным и располагающим. А от него узкая, но все же мощеная горбатыми булыжниками улочка сама собой вывела Гальвена и Барна на небольшую круглую рыночную площадь, сейчас, когда солнце клонилось все ниже и торговля закончилась, пустынную и чисто выметенную. Выглядела она чинно и аккуратно, а стоявшие по краям дома, хотя куда ниже и скромнее, чем в том же Эдресе, гордо выставляли вперед аккуратно беленые пузатые фасады, щедро увитые декоративным виноградом, как бы утверждая всем своим видом, что Айсель ничем не хуже больших городов.       Посреди площади виднелся старинный каменный колодец с высокой надстройкой, на которой виднелись символы древних дарийских королей. Барн потрогал еще теплые, нагретые за день солнцем, выступающие из камня силуэты сороки и совы в короне, провел пальцем по спине горбатого коня. Легендарные горбатые кони по уверению Гальвена действительно существовали когда-то, и на них даже можно было ездить верхом. Непонятно, как вообще усидеть на спине, если там горб?! Непременно будешь сползать вперед или назад… Барн не то чтобы не верил менестрелю, но все же немного сомневался.       Гальвен за время их странствий уже успел рассказать ему, что такой конь символизировал терпение, силу и мудрость. А сорока означала смелость и жажду познания. Сова, одновременно и привычная, и таинственная, боролась с вредителями и защищала урожай. А еще она летала бесшумно, связывала мир дневной и ночной, настоящий и потусторонний. Из темной глубины колодца, прикрытого решетчатой крышкой, в лицо вдруг пахнуло холодом… Барн встряхнул головой, прогоняя невесть откуда взявшуюся тревогу.       Низко стоящее вечернее солнце заливало площадь мягким красно-золотым светом. Гальвен, небрежно облокотясь о каменный борт, уже настраивал лейну, и к старинному колодцу со всех сторон текли слушатели с одинаковым оживленным и предвкушающим выражением на лицах.       Гальвен исполнил несколько шуточных песен, а затем посерьезнел и — внезапно для слушателей, но не для Барна — запел про страшный замок и злого карлика Хелледа. Толпа замерла, потрясенная. Только время от времени брякали брошенные монетки.       То ли низкое слепящее солнце было тому виной, то ли Барн слишком сосредоточился на собирании денег… Но когда он, наконец, разогнулся, то похолодел.       Итаркский офицер, взявшийся неизвестно откуда, стоял прямо перед менестрелем. За его спиной виднелась пара солдат. Сразу вспомнилось происшествие в Вейте и шевельнулась надежда, что, может быть, и этот итарк окажется, как тот? Барн вгляделся в пришельца, пытаясь понять его намерения. В глаза бросились детали, которые никак не хотели складываться в одно целое — темные, зачесанные назад волосы, бледное лицо, мрачно сдвинутые брови, еще темнее волос, плотно сжатые губы…       Офицер шагнул на Гальвена, игнорируя Барна, и его слова прозвучали резко, как щелканье хлыста:       — Что ты выдумал?! Что за подлая, безобразная ложь?!       Гальвен резко осекся и перестал играть. Очевидно, он так увлекся исполнением своей баллады, что до этого момента не замечал ничего вокруг себя. Некоторое время он молчал. Барн надеялся, что менестрель что-то придумает, чтобы от него отстали — соврет или отшутится, он же это умеет. Но вместо этого заметно побледневший Гальвен негромко, но твердо заявил:       — Это не ложь и никакие не выдумки! Мне рассказал обо всем старик, который сам был там, штурмовал Лесной замок. Он все это пережил, видел собственными глазами. Был отравлен, потом долго болел…       Глаза итарка опасно сузились и пылали яростью.       — Все, от первого до последнего слова — гнусная, подлая ложь! — с нажимом повторил он.       Гальвен молчал, молчали люди вокруг.       — Я запрещаю тебе петь… это! — сказал итарк. Он даже избегал называть песню Гальвена песней. — Иначе я арестую тебя за публичный призыв к восстанию.       — Я не призывал к восстанию, — возразил Гальвен, — Я пел о том, что некогда случилось…       — О том, что не случилось! — перебил итарк и они непримиримо уставились друг на друга. По толпе как легкий ветерок поползли осторожные шепотки, но их перекрыл громкий голос Гальвена:       — Я разве призывал к восстанию? Ты свидетель, скажи, я призывал? — обратился менестрель к мускулистому, очень загорелому мужчине, с решительным и суровым выражением лица. На рукавах его куртки и штанах виднелись следы глины и засохшего раствора. Тот не колебался ни мгновения:       — Нет!       — А вы что скажете? — Гальвен повернулся к остальным слушателям.       — Не призывал, ты просто пел!       — Каждый имеет право петь, что хочет!       К кому бы ни обращался Гальвен — к матери с юной застенчивой дочкой лет четырнадцати, к богато одетому купцу, к слегка сутулому молодому человеку в круглой шапочке, похожему на писца или приказчика, все как один подтверждали его слова.       — Ни к чему он не призывал, и не думал даже…       — За что же его арестовывать?!       — Сегодня из-за песни привязались, завтра и вовсе думать запретят!       Откуда-то из задних рядов прозвучало даже гневное:       — Мы уж как-нибудь сами разберемся, без указчиков, где правда, а где нет!       Почувствовав поддержку, Гальвен приосанился и бросил на итаркского офицера почти торжествующий взгляд. Тот был, конечно, вооружен, как и двое его спутников. Но их было всего трое. Если в первый момент очевидцы разыгравшейся на площади сцены застыли в испуге и смущении, то теперь настроение толпы явственно изменилось. Вовлеченные в происходящее, они больше не чувствовали себя беспомощными зрителями без своего голоса и мнения. Скорее — заинтересованными свидетелями, а, возможно, и больше, чем только этим. По всему чувствовалось, что они не потерпят явного беззакония.       «Только бы нам выпутаться из этой передряги. Милосердная Ренизи, помоги, и я всегда, всегда буду следить, чтобы такого не повторилось, чтобы нас больше не застали врасплох!» — шептал Барн. И все это время он про себя усердно уговаривал офицера, подталкивал в правильном направлении: «Просто отступись. Ну зачем тебе это надо — продолжать грозить Гальвену? Нас больше, у кого-то найдется дубинка или камень. Тебе не поздоровится, если тронешь менестреля. Не все ли тебе равно, о чем поется в его балладе? Отправляйся себе, куда шел, по своим итаркским делам, и оставь нас в покое…»       Тот, к кому Барн мысленно обращался, скользнул горящим взором по менестрелю, по лейне у него на коленях… Барна кольнуло предчувствие неминуемой беды. Итарк одним слитным движением шагнул к Гальвену, вырвал из рук лейну, и с размаху опустил ее на каменный край колодца.       Тонким, испуганным голосом взвизгнули струны, или Барну это только показалось. Лейна, перекошенная, разломанная на две части, которые держались только на нескольких уцелевших струнах, упала под ноги Гальвену. И все это произошло в один миг, так, что ни у кого не было времени пошевелиться или только вскрикнуть. Барна пронзила боль, как будто лейна была частью его тела. Да он и желал бы этого больше всего на свете — боль он вытерпел бы, ему не впервой, а сломанное могло бы срастись заново, будь лейна из плоти и крови.       Гальвен некоторое время затуманенным взором разглядывал изувеченную лейну. И вдруг ринулся на итарка. Тот, конечно, ожидал нападения и легко сбил менестреля с ног. А затем удовлетворенно заключил:       — Теперь мне есть за что его арестовать.       Сквозь выступившие на глазах слезы Барн видел, как Гальвен медленно, устало поднимается на ноги, как растерянно наблюдают за всем происходящим зрители, как оба солдата взяли винтовки на изготовку, безмолвно обещая гибель каждому, кто захотел бы вмешаться. Они явно концентрировались только на толпе, предоставив начальнику самому разбираться с менестрелем. Гальвен бросил на лейну долгий взгляд, как будто хотел запомнить навсегда, запечатлеть в памяти внезапно умершего близкого друга.       Любой, кто знал его хуже, чем ученик, подумал бы, что он и сам сломлен и растоптан. Но Барн внутренне приготовился. И когда менестрель вдруг резко рванулся в сторону слушателей, он в то же самое мгновение кубарем бросился в ноги офицеру, чтобы дать Гальвену раствориться в толпе. Итаркский офицер перелетел через Барна и грохнулся на колени. Хотя он тут же вскочил на ноги, шанс удержать беглеца был упущен — первый ряд легко пропустил Гальвена и тут же плотно сомкнулся за его спиной, как бы намекая, что для итарков этот путь окажется не таким простым и быстрым.       Душу Барна вновь наполнила надежда на то, что все обойдется. Надежда и облегчение, в котором совсем не было места для беспокойства о собственной судьбе. Но итаркский офицер даже не попытался гнаться за беглым менестрелем. Вместо этого он одним хищным прыжком оказался на каменном краю колодца, вознесясь над головами толпы… За которыми мелькала взлохмаченная шевелюра Гальвена.       Выстрел прозвучал так громко, что уши Барна на мгновение заложило. Наступила полнейшая тишина. В этой тишине итаркский офицер мягко соскочил назад на землю рядом с Барном. А потом ее прорезал насквозь чей-то горестный вопль:       — Убили менестреля, менестреля убили!