Мы захлебнемся в нашей боли

Я выпиваю рюмку, закусывая взятыми с собой конфетами. Федька, конечно, сладкое не жалует, но я ему тоже подкинул парочку каких-то ирисок и Бабаевского. Меня охватывает спиртное, лицо морщится. Первые нотки опьянения дают знать. Даже передернуло… но мне это нравится. — Да… мы не очень хорошо ладили, — начал я новый тост, подливая этой дряни. — Но вспомни и 8 класс, друг мой! Помнишь, что первое свело нас? Конечно же! Биология! Терпеть не мог биологию, честное слово, Федька. Но лишь из-за тебя я смог так сильно ее полюбить, хахах! А выпьем за Марию Викторовну? Выпьем ж за нашего чудесного учителя! Царство ей небесное.

***

Это был уже конец года. Учиться почти никому не хочется… все на своей волне. Но проклятые учителя, кажись, стали задавать даже больше, чем за весь идущий год. Многие ныли, или попросту не выполняли задания. Но единицы входили в состав тех, кто идеально, словно робот, делал каждую работу на 100 баллов. В такой же разряд входил и Достоевский. За все года он придерживал идеальные отметки, его действительно не считали человеком. Весь класс тянул, на каждую олимпиаду гнал, пусть и не по своей воле. Да и самому парню знания давались легко… что услышит, тут же запомнит. Даже конспекты не писал, либо в сухую спал на уроках, а все равно запоминал все. Он не то, чтобы задрот. Скорее хорошо развита память и мышление. Но а как раз о его сне, выглядил он как труп ходячий, не смыкающий глаз по ночам. Ростом под среднего вышел, волосы отросли так, что могли почти что спокойно касаться плеч. Зимой и летом в одной форме. Рубашка, брюки, свитер (либо же толстовка, хоть какое-то разнообразие). И волосы темные, и одёжка мрачная. Прохожие так и пускают слова «алкаш. наркоман… али маньяк?» из-за вида возраст на лет 10 завышали. Вечно ледяной, хоть в +30 тронь ладонь, дак тебе смерть покажется теплее. Хотя и труп не так страшен, как это чудище, с полузакрытыми лиловыми очами, под которыми уютно присели заметные мешки. Губы отсохли вовсе, выделяя всю жуткую картину с бледной кожей. Культурный, но вредный мальчишка стал зомби. При чем очень даже неразговорчивым. Одними глазами спокойно слал всех направо и налево. Там и слухи стали пускать о нем. Но крайне фиолетово… Да, безусловно, он не чертов изгой, с которым никто бы не хотел знакомиться. Пытались ребята, пытались… а каков итог? Он либо использует тебя, или очень красиво пошлет. Вот случай был… Славная девушка, недавно в класс перевелась, Анюткой звали. Она не то что познакомиться за просто так, а привлекательное нашла что-то в парне. Многих ведь манят не такие как все? Смело к нему пошла, влюбившись в грозный и холодный вид молодого человека. — Эй! — девушка бежит, махая рукой, пытаясь привлечь внимание того, а он и не смотрит даже. Кажется, открытыми глазами спит… мычит под нос. Анна добегает, хватая за запястье другого. вот здесь уже брюнет дернулся, переводя ненавистные на весь мир очи в сторону бескультурной особы. — Ты ведь Федя, да? Достоевский! Тёска, с писателем, да? Это круто ведь! Неприятно. Ну совсем неприятно когда дают акцент на том, мол «а правда что ты тёска известному писателю? А вы случайно не одних кровей?». В ответ Фёдор с легкой улыбкой нашептал девчуле что-то, а та, прибывая в шоке, больше к нему не подходила. А все до сих пор думают, что он ей сказал тогда. А к слову, наш Коленька Яновский уже как год и не Яновский. С годами первого паспорта сменил себе малец фамилию. На Гоголя. И что его в лоб ударило тогда брать именно эту фамилию? И зачем менять было в принципе… большая загадка. Не смотря на это, также как и Федор не любил фразочки по типу «тёска писателя, серьезно?». Хоть что-то, да объединяло двоих. И Колян наш за все годы вымахал под выше многих. Дылда тот еще, за что, к несчастью, любили дразнить. И в отличии от Федора, Николай не мог избежать приставучек, давая тем больше воли издеваться. От этого блондин вечно лез в драки. Обратиться за помощью некому. Можно пробовать учителям, но парнишка на столько забил на знания, что доучиваться придется еще этим летом. И с таким статусом двоечника, его и слушать не желают. Но как минимум, рост Гоголя-Яновского придавал лишь большую часть красоты, в сочетании стройного и сильного тела, да отросшей почти по пояс косы. За косичку тоже часто могли подразнить… а у соседа по парте вошло в привычку дёргать за сие крысиный хвост, в знак того, что блондин что-то наделал плохого. Началось это в 4 классе и после 4 годов спустя ничего не изменилось. Всю косу истеребили… Носил Николенька обычно также брюки и рубаху. А когда прохладно, то свитер, не соответствующий школьной форме из-за цвета. Нежно-радужный он был. Что хуже, на женский походил, его после вообще за человека не считали. Питер, товарищи, тут таких за нелюдимых берут, да за дворами пинают, как геев паршивых. Что и терпелось несчастным. Уж как быть, так быть. Вечно с пластырями и бинтами. Но на это было и все равно, более раздражал сам соседушка. Вот брюнет то его больше всех убивал. Он же детская травма ходячая. Новый день, классика уроков. Понедельник был как раз. Геометрия первая. Николя любил прогуливать. Очень любил. Он не думал о учебе от слова совсем. Мальчишка прям на столько не думал ни о чем… что буквально жил на улице. Сидел где-то под деревом около школьного двора. То ли книжку читал, то ли пел, пока нет никого. Петь любит… голосок то звонок… Красив, словно соловей горланит. И так мягко, так нежно! Божий дар природы, так и не использованный в нужное русло. Кроме этого по веткам полазит, по камням. Снова свалится и начнет шипеть под нос ругательства. На Украинском, при чем. По родному уж говорит в одинокую. Так привычней что ли? Потом еще урок пропустит, и еще. А после, так уж и быть, пойдет в школу. А там его поймают, снова в драку, снова один против всех, матом их покроет. Опять к завучу. И после побитый уже садится за парту. К 8 классу, до сих пор сидящие друг с другом Николай и Федор даже не смотрели друг на друга. Как будто не существуют. Феденька либо слушает, либо спит, а Колянчик на прямую не слушает и спит. Порой сделает самолетик из бумаги, да пустит по классу. И раз самолёт решил вернуться, врезаясь в голову брюнета. Тот дёргает за чертову косу. Резко, со злостью. Но смотрит спокойно, даже глазом не дернется. Так и не скажешь, что зол. — айайайайай… Отпусти, идиот! Случайно я! Случайно! — вопит как резанный, и все это на уроке. А Федор добродушно отпустил косичку, которая вот-вот оборвется. Брюнет так бы и высказал пару слов, но уроки срывать не желал. Ему это не в плюс. Если учителя начнут на него жаловаться, дома его подарок не ждет. Легче молчать и делать, что положено. — Николай, кричите громче! Мы очень хотим вас послушать, — с сарказмом ворчит преподаватель за срыв своего урока. Помолчав и посмотрев в глаза блондину, она продолжила. — И так… Под конец года, под повторение, вы должны будете сделать проект и презентацию к нему. Каждая пара будет делать свою тему, которая вам выпадет. А на пары мы делимся по партам, — оборвала она, идя к своему столу, собираясь, видимо взять некие бумажечки с темами для проектов. По партам… для кого-то это рай, для кого-то ад, а для кого-то «епт твою мать, лучше бы я не родился». Да, проекты задавали и раньше. И если они были групповые, у Достоевского была воля выбрать, с кем он будет его делать. Выбирал тех, с кем проще работать. Дальше деловых отношений не заходило. Ну а Гоголь в принципе подобным не занимался… потому и сейчас не парился, не собираясь ничего делать. В свою очередь Федор взглянул на соседа, видимо, планируя что-то сказать. Очи были грубыми, будто и брезгает говорить с таким. Он и не особо понимал как заговорить с этим. Оценка была для него важна. Сам он за статусом не гнался, а вот его папка… но до этого всегда успеем дойти. — Так как работаете парами, то проект успеете сдать уже после завтра — звенит звонок и кончается урок. Остается еще пережить пять таких сегодня. Достоевский встает из-за парты, складывая вещи, одновременно с этим подлавливая на разговор Николая, собирающегося на лёгких парах умчатся в глубь неизвестного направления. — Яновский. — Гоголь! — с недовольством, но вредной улыбкой мгновенно отвечает Николенька, останавливаясь у края парты, рядом где и стоял Федя. — После уроков в библиотеку. — К чему мне? — улыбается хитро. Подлец уже прекрасно чувствует, что от него хотят, что от него зависит. Будто и поиздеваться решил. В ответ же брюнет смотрел на него, как на идиота, понимая всю подлость без слов. — Не придешь, на завтра появится новый слух, — лиловые глазки слегка прищурились, а уголки губ разошлись в слабой улыбке. Оба поняли о чем речь. Оба понимают, какой именно слух. По виду Коленьки, часто возникало чувство, что парень в сухую не традиционной ориентации или вообще без пипирки. Здесь таких люто не любят, мягко говоря. И если об этом заявит такой как Федор, то под его внушающие речи провалится даже педагог. Придет он, придет. — Я тебя ненавижу, — это было резко, неприятно. Казалось, что и в слезы кинется. Но не маленький, рыдать по пустякам. Вместо этого он с неприязнийшим выражением лица поспешил удалиться, пока брюнет с той же улыбкой посмеивался. Оставшиеся уроки прошли мигом. На большинство из которых Николенька не присутствовал. Зато вовремя добрался до школьной библиотеки, бескультурно садясь на один из столов, разглядывая все, как впервые. В то время как Фёдор сидел на последнем уроке, не спеша складывая вещи, прогуливаясь по коридорам и до боли медленно направляясь до места встречи. Даже не ясно как, но туда он умудрился идти около часа. Наконец заходя, он стал скромно оглядывать большое помещение. Если честно, его глаза даже засияли при виде на столько просторного и одновременно тихого места. И как же он смел не ходить сюда на протяжении всего школьного времени? — Явился не запылился! Черт тебя подери, я чуть не уснул, — раздались шумные возгласы от подходящего к брюнету парня. — да ничего себе, что за томный взгляд? Библиотеку впервые видишь? — парень смеется, глядя на изумленное лицо соседа. После этих слов, все же, Фёдор стал смотреть не очень одобрительно, если не с самим призрением. А все же, делает выдох, проходя к одному из столов, усаживаясь за него. — Ну что мы изволим делать, Фёдор Михайлович? — идет за ним Николай, вставая около стола, с слегка мерзотной улыбкой. — А ты не знаешь? — М… нет. С чего бы? — Ну… хоть тему проекта знаешь? — Нет, а должен? — тот смотрел с искренним непониманием, будто вообще не был на уроке. — Нам выпали гельминты. — Кто? — Найди какую-нибудь энциклопедию по червям тут и узнаешь. Нам она как раз пригодится сейчас. Парни немного помолчали, смотря друг на друга. Как будто и не поняли, что надо делать. Фёдор хотел повторить сказанное, как вдруг… В нижней части, похоже у живота, раздались неприятные звуки урчания. И звуки шли именно от Достоевского. Глаза парня расширились, но после он мгновенно сделал вид, что ничего не было. — Дак ты голоден? — Нет. — У меня есть бутерброд, будешь? — Нет, — но звуки живота миг дали противоположный ответ, стоило лишь представить на языке этот бутерброд. Николай схмурился, залезая к себе в рюкзак, с которого тот достал контейнер с двумя бутербродами. В этот же момент он схватил Федора за запястье, чуть ли не тыча им в лицо. — Идиот, посмотри на себя. Ты ешь вообще? — Какое твое дело? — с действительным недоумиванием смотрел Фёдор. Он видеть не видел бы в Николае что-то заботливое. А точнее, отказывался это видеть. — Так, я пойду искать книгу, а ты, пока все не съешь, никуда от сюда не уйдешь! — блондин сует бутерброд в чужую руку, покидая брюнета. Тот же, ошарашенный смотрел на еду, а после на уходящего Гоголя. Какого черта? Соблазн и запах колбасы был невыносимым. Когда Федя последний раз ел колбасу? Вот именно, он даже не помнит. Потому тот стал скромно, но с реальным голодом поедать это. «Если он был отравлен, я убью тебя, Николай» пробило молнией в голове тупой шуткой. А когда тот доел, он стал заполнять черновик уже известной ему информацией о тех самый паразитах в организме. В какой то момент раздается шум на всю библиотеку и недовольное хрипение «ай…». Несомненно, Николай. Фёдор направился в сторону шума, в диком интересе, что случилось с его несчастным товарищем. Картина была собой впечатляющая. Валяющиеся тело с недовольным лицом, тут же и лестница, а в округе несколько книг. — Я ее нашел… но я не взял. я упал, — хрипел Коля, не планируя пока вставать. Более, чего он ждал, это издевки и насмешки над таким неудачным падением. Но он это перетерпит, пережует и улыбнется. Как просила его мать. Рядом оказалась и библиотекарша, которую Фёдор успокоил и сказал, что они сейчас все приберут и будут тише. Достоевский убрал лесенку, которая по несчастью упала прям на блондина, а после стал собирать книжки, укладывая по местам. Пугало, что он не сказал ни слова в сторону Николеньки. Гоголь поднялся сам, потирая затылок. — Держи лестницу, или я по твоему тоже должен упасть? — вполне спокойным тоном донеслось чуть выше. Когда он успел залезть на эту лесенку?! — Ах, да-да… — опомнился парень, подходя на помощь. — чую, прекрасно чую запах колбасы от тебя, Фёдор. Неужели ты… — Заткнись пожалуйста, я могу тебя совершенно случайно пнуть. Книгу они раздобыли и стали писать. Гоголь узнал, что гельминты являются теми самыми глистами, так что немного да посмеялся над этим. Сидели они так около часа и уже почти все было готово. — А когда это сдавать надо будет? — После завтра. Я же сказал только что. — Во как… а еще презентацию делать, да? А когда мы ее сделаем? — Чем ты слушал на протяжении всего этого времени? Завтра. Но придем пораньше сюда, до уроков. — да, Фёдор уже это говорил, пока они занимались писаниной по поводу проекта. Потому, наверное, Гоголю и не особо было интересно слушать. Они стали собирать вещи, уже планируя уходить. — Федь, а ты ведь по любому не наелся, да? Достоевский проигнорировал, шагая к выходу, а после у самых дверей остановился, немного качаясь. Устал. Он и правда голодный и несколько суток не спавший. Вовсе не соображающий и желающий скорее оказаться в теплой постели. Его начало заносить вниз… — Эй эй эй! — Николай подбегает к брюнету, подхватывая его под плечо, прекрасно видя, что это пугало не дойдет до дома. — тоже мне, строишь из себя не пойми что, а потом вон те. Видели бы тебя одноклассники в таком состоянии, давно морду набили за все манипуляции над ними. — Заткни пасть и отпусти меня, — ворчал тот, в недовольности оказаться под чьим то конкретным присмотром, при этом не в силах что-то сделать. Разве можно доверять такому оборванцу? Боже упаси. Но Фёдор сдается, вяло перебираясь ногами на пару с блондином. Визуально Коля знал, где живет Достоевский, так что пока тот в полу сне, дорога труда не составляла. Разве что ворчание клоуна, которое шло на протяжении всей дороги. — А у меня может дела были, чем тебя таскать! Не ешь нехрена, а тяжелый ведь. О нем заботятся, он же шлет куда подальше. Дай волю, я б тебе морду набил за такую смелость и… — бубубу, бубубу, и так еще 20 минут. Наконец брюнета усаживают на скамейку под самым подъездом. — Я бы и сам дошел, тебе делать нечего? — он смотрел на него так устало, совсем не желая видеть это лицо. Потому что… зачем? Никого не хотелось видеть. Никого, совсем никого. Николай молча открывает рюкзак и достает от туда яблоко. От куда столько еды? — Держи, — блондин протянул фрукт в сторону своего знакомого. — и не смей отказывать! — заранее тот перебил его. — если не съешь, я тебя… у. у-ударю, — тот грозно сщурил глаза и сунул яблоко в чужой рюкзак. — Как же страшно! Неужели вы, Николай, посмеете ударить меня? Не тонка ли кишка, милейший? — резко даже проснулся с такого заявления Фёдор. Улыбается, улыбается, видно, сам ребячится, подхватывая некую нотку. Да и от яблока передумал отказываться. Да, он съест это чертово яблоко. Но дома. Николай лишь недовольно, но с смешинкой глянул, да и без прощания убежал. Идти теперь точно никуда не хотелось. Так бы и спал на улице. Почему? Потому что тут как минимум меньше вероятность того, что тебя изобьют. У Достоевского был только отец. С матерью те давно в разводе и щас та даже неизвестно, жива или нет. Никакой связи, никакой информации. Но Фёдор глубоко не стремился Хотя бы увидеть лицо той, что посмела бросить его рядом с тираном и вечно поглащенным алкоголем человеком. Ноги, руки, всё тело было в синяках и всякой дряни. Не считая лица. Как специально тот его не трогал, дабы подозрений не было, что несчастного Феденьку бьют как не в себя. В основном брюнет терпел, молча ждал, когда это кончится. А в другой раз бывали и крики. Можно ли хоть раз услышать, как такой грозный и тихий парень орет от боли, срывая голос и давясь? Тем не менее, он всё также терпел без лишних слов. Денег нет, бежать некуда. Пока лишь все надежды на то, что рано или поздно школа кончится и можно будет сбежать в путь свободы. Не скроется даже мысль, что Фёдор правда боялся отца. Единственный человек, под которого тот, грубо говоря, мог прогнуться. И от куда такая ненависть во взрослом человеке к бедному ребенку? И хватит думать… домой идти надо. Достоевский встает, спустя минут так 20ти, как ушел Николай, накидывает рюкзак за плечо, и шаркает к подъезду, покачиваясь. Ключей от своей же квартиры он не имел. Домофон также не работал в квартире. Стоит, ждет, пока кто то зайдет. Пройдя с какой то женщиной, пешочком тот поднялся на второй этаж, а там уже стучит в дверь. Не дрожит, но уже зажался, думая, как быстрее пройти в комнату. Двери открываются, видя большого, вонючего дядьку. И нет, чтоб дать спокойно домой зайти, при первом виде хватанул за волосы и затащил внутрь. А брюнет и звука не издал, хотя больно, правда больно. Пьяный в хлам, неясный крик слышен, с которого можно было разобрать один единый вопрос «где так долго шарахался?», среди кучи неприятных слов, которые Фёдор даже не слушал. В ответ Федя молчит, как и привык молчать. Но не всегда такое безопасно. Иногда молчать было в лучшую сторону, а бывает и промолчишь, а тирана это лишь больше разозлит. И каковы разности случаи были. Что иногда и до скорой, и до реанимации шло дело. И как этот подонок от всего отмазался? Хлипкое тело повредить было легко, потому и в больницу попасть труда не составляло. Вечные муки, без выхода да и без входа. Дал Бог жизнь, живи и справляйся. «Раз судьба решает так наказывать меня, знает Боже, что в прошлой жизни согрешил» оправдывал свое положение сам Достоевский. Удары, толчки, падения. Комната кажется чем то далеким. Как будто до нее километров 300. Путь невозможен. Тупик. И каждый раз, вновь и вновь кажется, что Достоевский умрет прямо здесь. На несчастном полу коридора, под крепкими руками, воистину, настоящего дьявола. Он даже не пытается встать, убежать. Напросто нет сил, а за лишние попытки будет только хуже. Крепкий морально человек, гроза всей школы, так низко падает в своем несчастье. Невольно с глаз идет слеза, а Фёдора, как неживую куклу ставят на ноги, после давая крепкую пощечину, заключая всё банальными словами «лучше бы ты сдох». От последнего прикосновения чужой руки по лицу, брюнет знатно так качнулся, а после в бессилии вновь упал. Медлить и одумывать шрамы он не стал, а рванул в комнату, вместе с рядом лежавшим рюкзаком. Дверка закрывается, а после защелкивается на замочек. Вот теперь можно падать. Прямо на пол. Даже не было желания идти до кровати. Даже холодный пол казался мягким и уютным. После такой «физкультуры» пробилось вновь желание есть. А если бы Достоевский не съел тот проклятый бутерброд, была ли вероятность, что на этом полу бы щас лежал настоящий труп? Вспоминая Колю, то, как он чуть ли не насильно впихивал этот бутерброд в чужие руки, вспомнилось и яблочко. Фёдор подсел к рюкзаку, доставая от туда, будто, последнюю надежду на воздух. Тихонечко себе кушая. Что сейчас было на уме? Ничего. А на лице? Ничего. Даже слез. Брюнет никогда не плакал, не считая моментов, когда слезы бьются насильно с боли. А так, он не видел смысла в нытье. «Все, что дал Бог — это испытание. С этим просто нужно справиться. Все, что создано, дано по силу каждому.» Он всё равно молился и просил сил на пережиток дня. Он точно не знал, от куда он взял веру в Бога, он больше чувствовал это. Но и, психологически, когда совсем никого нет рядом, Бог — единственное, на что банально хочется надеяться, по неволе уверовать, что он есть и спасет. А спасет ли?.. Федька съел яблоко, огрызок оставляя где то на столе. Нужно было переодеться, но даже на такое не было ни сил, ни желания. Фёдор приподнимает кофту и рубашку, спиной повернувшись к зеркалу, разглядывая большой синяк. До ужаса большой. Чуть ли не пол спины. Скорее, тут вина неудачного падения из-за какой-нибудь нападки папки. Но выглядело жутко. Слишком просто было ранить тело. Но будь даже таким физически слабым, морально он превышал других во много. Не переоделся. Упал в кровать, да еще и в одеяле закутался, пускай был в школьной форме. Холодно. До отвращения холодно. В глубокий сон тот окунулся за минуты 3 максимум. Ни будильника, ничего подобного не ставил. И не думал, кажется, об этом. Так как он постоянно, не по своей воле подскакивал по среди ночи, после чего желание спать исчезало. Либо же оно было, но гора мыслей не давала волю сомкнуть глаз. И так, обычно, в 5 утра, он вновь проснулся. Встает и садится за стол. Читает себе, знает, как занять себя. Привык уже. Иногда думал о проекте, прописывал пару строк в шаблон. Так и страничка вышла. Думая об одном, по цепи в памяти другой. Николай. И с чего эта доброта? За один день накормил больше, чем родной дом за всю жизнь. Зачем помог дойти? И ничего не скажешь, это знак дружбы, хороших знакомых. Но знакомые они вовсе нехорошие. В особенности Федька вечно издевался. А в ответ что? И спасибо даже не сказал за такую доброту клоуна! Но он и не собирался. Бить не будет, на то вся благодарность. На рассвете брюнет засыпает, но и беда, как раз пора собираться в школу. Так и не поспал нормально. Зато, в то же время самое и домашнее задание сделать умудрился. Вот, Достоевский стоит уже перед зеркалом. Смотрит на измятую форму, на усталые очи. Вновь рюкзак за плечо и пора. Тихо выходит из комнаты, после коридор. Обувь надел и слинял. Здравствуй новый день. Путь не сильно далек. Легко дышится, свободно. Федя вдыхает так, будто впервые может чувствовать. Хотя на лице такое не сказалось. Но душа цвела. Глубокая душа, имеющая свойство любить жизнь. Всю ночь блондин шлялся неизвестно где. И это «где», точно не дома. Загадка загадкой, но на утро он решил отправиться в определенное место. Уже через час, по времени 6 утра, он стоит у чужой могилы. «Мария Ивановна Яновская». — Я давно не заходил, у меня не было времени. Прости, — шептал Николенька, падая на колени перед чужой могилой, пробиваясь в слезы, хватаясь за волосы, желая их вырвать. — Мамочка, я очень скучаю по тебе. Я уже неделю дома не ночевал, я не могу там жить. Дядя с теткой совсем к чертям спились… при панических атаках становится все еще хуже… в школе все меня ненавидят, я их тоже ненавижу, я хочу чтобы они все сдохли! Мама… мамочка. я так скучаю!!! Я так хочу к тебе, мама… — Улыбчивый парень рыдал над чертовой покойной матерью, то повышая тон, то вновь начиная шептать. — я все делал как надо, мамочка… я улыбался, я правда улыбался, как ты мне сказала. Почему они меня ненавидят?! — Гоголь впивается руками в землю, собирая ее в кулаки. Мамы нет. Мамы нет очень давно… летом, перед самым первым классом она скончалась от рака. Последний раз, когда она говорила с Николаем, она просила его лишь об одном — улыбаться. Что проявление лишних эмоций разрушит его жизнь, что теперь он должен учиться быть таким же взрослым и гордым, как мать. Она была не лучшей женщиной. И редко уделяла внимание Николаю, поглощенная карьеристка и артистка, часто забывавшая о сыне. Но Гоголь все равно знал, она любила его. И она даст ему сил. Но резко Коля очнулся… Они же договорились с Федором встретиться до занятий… Блондин, словно торпеда, рванул с места, вытирая зареванное лицо грязными от земли руками. Не успеет… Ох черт, не успеет. Сам Достоевский и правда уже заждался в библиотеке, заждался и уснул, пока возможность была. Но тут же и влетает Николай. Грязный как собака. Машинально глаза Федора открываются и он незамедлительно, но приделано спокойно поднимается со стула, подходя к этому чуду. — Федя, извини! Я забыл что мы должны были… — Сходи умойся для начала, — с усмешкой проговорил брюнет, разглядывая это чумазое лицо. — Нет! Времени нет, а как же презентация? — Мы и так уже не успеем. Дальше физкультура, пропустим ее. Николай лишь кивнул головой, убегая в уборную. Через минуты 3 он снова был на месте, усаживаясь на стул перед столом и ноутбуком, куда указал Фёдор. — Ты опоздал, очень сильно. За такое следует свое наказание, презентацию будешь делать… сам, — он смотрел холодно, стоя над душой другого. — думаю, с этим ты справиться сможешь, специально для тебя, наилегчайшая задача. И Коля понимал, что заслужил это. Хотя и правда, дело легкое. Пусть тот и презентации в жизни не делал… разберется! Тем временем Фёдор поставил рядом еще один стул, усаживаясь на него. Якобы, контролирует процесс. А на деле он. уснул. «А я уж думал, хоть поговорить сможем за этой нудятиной. Спит он, гад» — бормочет под нос Гоголь, глядя, как другой отсыпается. Идея. Николай неприметно достает из рюкзака пенал, а из него же черный маркер… он встает со стула, подходя ближе к спящей красавице, начиная творить. Гоголь добавил Федору кошачьи усики и носик, а на лбу вообще нарисовал маленькую птичку. После этого всю библиотеку озарил громкий до ужаса смех. Брюнет подскакивает от резкого шума, глядя на счастливое лицо соседушки. Понятно сразу, что-то не так. Увидя маркер в чужой руке, картина сложилась полностью. — Не смешно, — с досадой и недовольством произнес Достоевский, но его не слышат. Тогда тот встает со стула, лицом к лицу перед паршивцем. — Если оно не смоется, ты пожалеешь. Его грозный вид затмевали кошачьи усики и птичка, от чего смех становился лишь громче, а из глаз даже пошли слезы, на радостях. — Ох, Федя! Я давно так не смеялся! — захлебываясь в ярком, затихающем хихиканье, говорил блондин уходящему в туалет Федору. И он вернулся с той же кислой миной и теми же усиками и птичкой, которые так и не смылись. Идет он быстро и не очень доброжелательно, от чего Коленька медленно стал отступать назад, но того хватают за макушку волос, сжимая те в кулак. — Сейчас ты садишься на стул, закрываешь глаза и молча ждешь. Николай немного просмеялся с наступающей боли от натянутых волос, но на этот раз смех служил как защита, а не искренность. — Да что ты? Развратные делишки со мной делать собрался? — с кривой улыбкой выдает Николай. — Садишься молча. Иначе я отрежу тебе твою крысиную косичку. Лицо Федора было как никогда суровым и серьезным. Но сесть Коле не дает держащая волосы рука… ощущение, что Феденька не собирался отпускать, щупая густые и нежные волосы, что-то мягкое, словно кот. Но слава Богу, тот вовремя опомнился, расслабляя кисть. С той же улыбкой блондин усаживается на стул, закрывает глаза, в ожидании своей казни. Он чувствует запах того же маркера, как что-то щекочет его лицо… и через 15 минут его просят открыть глаза, смотря на отражение в темном экране телефона. Гоголю нарисовали усы, бородку, брови и какие-то завитушки на щеках… — Хм… банально! Так любой дурак может! — и помещение вновь наполняется задорным смехом, но теперь к нему присоединился и сам Фёдор. — Доделывай давай презентацию, урок скоро кончится, — с усталой улыбкой говорил он, усаживаясь на свое место. — Хорошо, можешь еще поспать тогда чуток! — Еще чего устроить? Пока ты здесь, я теперь даже моргать не буду, Пикассо. После этого они проходили по школе так буквально весь день… Они оба старались реагировать на это незначительно, будто на их лице ничего и не было. Хотя за такое их обоих чуть к директору не отправили… но решилось всё складно. И как не странно, за весь день, больше они не разговаривали друг с другом. Будто ничего и не было, будто все как раньше. Николай, честно говоря, хотел попытаться. Но уловил на себе тот самый безразличный взгляд, от которого все же так устал… но почему в библиотеке такого не было? Что в голове у этого дьявола? Учебный день подходит к концу и все расходятся по домам. Николай тоже идет домой. И приходит он в полный свинарник. Он моет посуду, стирает вещи, а после сам идет в душ, при всем этом старясь сторониться дядюшки и тетушки. С лица почти все отмылось. на то и славно. Выходя из душа, его встретил до боли качающийся дядя. — Ты где, выродок, бродил больше недели? — мямлил он, собираясь, видимо, отчитать юношу. — Твоего то ума дела какое? Никто квартирку вам давно не подчищал? Сам себя в руки возьми да и помой полы. Николай смотрел смело, он никого не боялся. Как минимум, он показывал, что не боится. Но за этот смелость он хорошо получил по лицу. Не сладко. Он бы с радостью сейчас забил на всё, сбежал из дома и не пришел в школу. Но Федя ведь ждет? Нужно… После разборок Николай собирает вещи на две недели, в большой рюкзак, как он делал это обычно… всегда. Но эту ночь переночевал дома. Время проходит незаметно, встречая обоих парней теплыми лучами солнца. Николай одевается, выбегая на путь к школе. Он впервые шел туда с такой надеждой и желанием. Приятно было. что кто-то ждет. Он залетает в класс, присаживаясь за парту, где рядом уже сидел Фёдор. На сегодня же Достоевский обратил внимание на парня. Ведь как раз, сейчас биология. — От куда фингал под глазом? Уже успел подраться? Удивительно, Яновский, — Достоевским смотрел с действительным любопытством. Этот знакомый взгляд, который Коля видел еще в библиотеке. Тепло. — Гоголь, — поправил тот, — Успел дак успел, ваше ли дело, Феденька? — тот улыбается, со смешанными чувствами в душе. И тепло, и страх, неприязнь. Много чего. Звенит звонок и в этот момент в сердце все застывает. Внутри все колотится, конечности сводит, дышать невозможно. Блондин хватается за голову, начиная что-то бормотать: «они все вновь будут смеяться надо мной… Они все меня ненавидят. Что я буду делать? Я не могу, не могу, не могу». — Николай? Чужой шепот перебивает мысли Коли, заставляя опрокинуть напуганный взгляд на брюнета. — Они все будут смеяться, я не смогу. Я ни разу на публике не выступал, я запнусь и они…. Они… Николай не мог подобрать слов. Паника охватила тело совсем не вовремя и перед самым выступлением. Фёдор слегка потупил голову, не зная, что делать. Но все же смог сформулировать мысль. Не больно остроумную, но точно верную. — Не плевать ли тебе на них? — Что?.. — чуть ли не со слезами на глазах бормотал он. — Не плевать ли тебе на чужой смех? Они ведь все полные идиоты, кучка народу, которая хочет найти себе клоуна, дабы не умереть со скуки. К черту дураков, Николай, подай себя выше, чем позволяет страх, — он сделал паузу, преображая на лице мягкую улыбку, с усталыми глазами, — тем более, пока там буду я, у нас точно все получится. «У нас»… звучит торжественно и едино… Гоголь взглянул на это иначе. Он смотрел прям в глаза соседа. Никто… никто не поддерживал его при страхе. Но почему именно этот человек? Конечно, не исключено, что он это делает ради оценки по биологии, но все же… это звучало вполне искренне. Довольный Гоголь кивает головой, вытирая подступающие слезы, и когда их вызывают… — И так, представляю тему нашего проекта! — звучит звонкий и уверенный голос Николая.