Детективы

Раннее осеннее утро в горах едва начинало пробуждаться, но уже обещало быть пронзительно свежим. Едва уловимый свет, бледный и робкий, боролся с глубоким, бархатным сумраком, который ещё цепко держался за острые, зазубренные пики и глубокие, тенистые ущелья. Небо на востоке лишь начинало светлеть, окрашиваясь в нежнейшие оттенки бледно-розового жемчуга, но мир внизу всё ещё пребывал во власти ночи. Университет, словно древний страж, возвышающийся над горной долиной, медленно выныривал из объятий этого противостояния. Его силуэт, будь то благородные очертания векового камня, был обвалочным тонкой молочной дымкой. Эта дымка, не столько плотный туман, сколько невесомая взвесь влажного горного воздуха, пришедшая с вершин, лениво клубилась, подобно невидимой реке, текущей по долине. Она стирала резкие грани между реальностью и миражом, придавая всему мистический, почти сказочный вид, словно мир ещё не до конца проснулся и пребывал в некой сонной грёзе. Густой, вековой лес, подобно необъятному зелёному одеялу, укрывающему спящего великана, окружал кампус со всех сторон. Он ещё дремлет, поглощённый абсолютным безмолвием, в котором лишь изредка можно было различить шорох крыльев запоздалой ночной птицы или шелест падающего листа. Но в его глубине уже проступали первые, робкие и нежные мазки осени, словно невидимый художник касался листвы едва заметными кистями. На фоне ещё спящей зелени, золотистые клёны, словно вспышки позднего лета, с последней силой выплёскивали свои солнечные краски, их кроны горели тихим огнём, предвещая скорое прощание с теплом. Багровые, почти вишнёвые рябины горели тайным, внутренним огнём, их ягоды были налиты соком, готовясь к предстоящему празднику листопада, когда лес превратится в пышный, многоцветный ковёр. А глубокая, почти чернильная зелень вечнозелёных сосен и могучих елей, стоящих стеной на крутых склонах, казалась ещё темнее, ещё загадочнее в этой рассветной полумгле. Они хранили древние секреты гор, их мощные стволы были свидетелями веков, а их хвоя, казалось, впитывала в себя всю мудрость времени. Каждый хвойный иголок, каждая прожилка на листке, даже самые крошечные травинки были покрыты мириадами крошечных, искрящихся капель росы. Эти капли, словно алмазная пыль, преломляли едва пробивающийся свет, превращая весь лес в гигантскую, живую галерею из сверкающих самоцветов, где каждый куст и каждое дерево были усыпаны миллионами бриллиантов, ожидающих первого луча солнца, чтобы вспыхнуть во всей своей красе. Воздух был напоен запахом влажной земли, хвои и первой осенней прохлады, обещая новый, непредсказуемый день. И вот, наконец, наступил этот магический миг, которого ждали затаившиеся вершины и безмолвные леса. Первые лучи солнца, тонкие, как золотые нити, сотканные из чистого света, сначала робко, почти несмело, а затем всё смелее и решительнее, словно стрелы, выпущенные из невидимого лука древнего бога, пронзили молочную пелену утренней дымки. Это был не просто свет — это было прикосновение жизни, пробуждающее мир. Картина преобразилась мгновенно, словно по мановению волшебной палочки неведомого художника. Золотом вспыхнули кроны клёнов на дальних, ещё туманных склонах, подсвечивая влажные контуры каждого листа, каждую мельчайшую прожилку, превращая их в пылающие, янтарные факелы. Невидимый живописец расставлял акценты на своём исполинском полотне, превращая серые тона в калейдоскоп осенних красок. Дымка, до этого неподвижно застывшая в долинах, начала медленно, лениво рассеиваться. Она не просто исчезала — она поднималась вверх лёгкими, призрачными спиралями, танцуя в воздухе, мерцая миллионами искр, пока окончательно не растворилась в нежных лучах, обнажая острые, зазубренные пики гор. Каждый камень на вершинах, каждая расщелина казались омытыми новым, чистым светом, готовые встретить наступающий день. Воздух был свеж и пронзителен до самой глубины лёгких. Он нёс в себе обволакивающий, землистый аромат влажной почвы, только что пробудившейся от ночного сна, вперемешку с терпкой сладостью опавшей листвы, что лежала мягким, шуршащим ковром под ногами, обещающим богатый урожай грибов. Бодрящий, смолистый дух вековых сосен, чей сок, казалось, исходил из самого сердца леса, смешивался с прохладой высокогорья, наполняя каждый вдох чистой, живительной энергией. Тишина была нарушена лишь едва слышным шелестом ветра в кронах и далёким, едва различимым пением первой проснувшейся птицы, добавляя этому утреннему пейзажу ощущение нетронутой чистоты и нового начала. Казалось, весь мир замер, наслаждаясь этим кратким, но незабываемым моментом преображения. Сам университет, ещё минуту назад казавшийся спящим исполином, чьи массивные стены хранили молчание, медленно подавал первые, едва различимые признаки жизни. Из каменных труб, покрытых мхом, и современных вентиляционных систем, словно после долгого, глубокого выдоха, уже струился лёгкий, почти невидимый дымок или пар. Он нехотя поднимался ввысь, извиваясь бледными нитями в чистом утреннем воздухе, смешиваясь с последними, тающими остатками тумана, прежде чем окончательно раствориться в безбрежной синеве неба. В десятках окон, словно глаза, открывающиеся после долгого, восстанавливающего сна, вспыхивали первые желтоватые, тёплые огоньки. Это были не просто лампы, это были маяки, предвещающие начало нового интеллектуального марафона. Внутри преподаватели, административный персонал и дежурные, словно невидимые стражи знаний, бесшумно, но деловито готовившие классы, наполняли их светом, расставляли стулья в лекционных залах и открывали общие пространства к приходу нового дня. Шёпот бумаг, лёгкий стук клавиш, скрип открываемых дверей — все эти едва слышные звуки создавали фоновый оркестр пробуждения. Постепенно, словно робкие тени, выскальзывающие из ночи, начинали появляться и первые студенты. Их шаги, сначала одиночные, затем всё более частые и уверенные, звонко отзывались на мокрых от росы гравийных тропинках, создавая хрустящий аккомпанемент из шороха опавших листьев под ногами. Под каждым шагом листья с тихим шелестом смещались, выпуская наружу запахи влажной земли и увядающей листвы. Кто-то шёл в одиночестве, завернувшись в объёмный, плотный шарф, который защищал от утренней прохлады. Его вид был задумчивым, почти меланхоличным, а глубокие вдохи бодрящего, почти ледяного горного воздуха, казалось, были призваны не только пробудить тело, но и прояснить сознание, подготовить ум к предстоящим вызовам. Другие двигались небольшими группами, их заглушенный, но всё же живой шёпот, обрывки вчерашних историй и планов на сегодня, а также звонкий, заразительный смех медленно, но уверенно наполняли утреннюю тишину, выгоняя остатки сна из каждого уголка кампуса. У многих в руках дымились кружки с горячим чаем, ароматным кофе или травяным настоем, из которых поднимался пар, согревающий не только озябшие ладони, но и душу перед предстоящими вызовами дня, наполняя воздух обещанием тепла и энергии. Их лица, ещё сонные, но уже оживлённые предвкушением, отражали неуловимый дух студенческой жизни — вечной борьбы между сном и познанием, между личными тайнами и общими приключениями. С каждым мгновением свет становился всё ярче, настойчивее, обретая густой золотистый оттенок и заливая каждый уголок свежей, умытой росой земли. Он касался вершин деревьев, скользил по травам, заставляя миллиарды крошечных капелек росы вспыхивать мириадами бриллиантов. Туман, словно разбитое войско или поспешно отступающий призрак ночи, окончательно рассеивался, унося с собой последние призрачные видения и неясные обещания сна. Взору открывалась потрясающая, почти нереальная панорама гор — их величественные, изрезанные ветрами вершины теперь казались не просто скалистыми образованиями, а древними богами, взирающими на мир. Склоны, полностью покрытые пышным ковром осеннего леса, переливались во всём своём великолепии: от огненно-красных и глубоких бордовых оттенков рябины и дикого винограда до пламенных оранжевых и ярко-жёлтых пятен клёнов, перемежающихся с тёмно-зелёной, почти изумрудной хвоей могучих елей и сосен. Это был живой, дышащий гобелен, сотканный из красок и света. Начинали щебетать поздние осенние птицы — их голоса, сначала робкие, затем всё более уверенные, наполняли чистый горный воздух мелодичным звоном. Казалось, их трели эхом вторили первому, ещё не прозвучавшему звонку, готовя мир к призыву. И вот, наконец, этот призывный, властный звук разорвал утреннюю идиллию — долгий, чистый, медленно затухающий звонок, бронзовым голосом разлетевшийся по ущелью. Его гулкие волны отскакивали от скал, расходились по лесным чащам, словно призывая к порядку и собирая всех вместе, напоминая о времени, о долге, о предстоящих занятиях. Это был не просто сигнал, а возвещение нового дня знаний, исследований и открытий, обещание новых вызовов и свершений. Учебное учреждение, погруженное в умиротворяющую и величественную красоту горного леса, окончательно просыпалось, превращаясь из спящего, таинственного замка в бурлящий центр мысли, энергии и стремления к свету, готовый принять сотни умов, жаждущих познания. Раннее утро неслышным, почти призрачным шагом прокралось в комнату, лишь едва приоткрыв веки плотных, тяжёлых штор. Эти шторы, сотканные из бархата или плотного льна, долго сопротивлялись вторжению света, сохраняя внутри комнаты уютный, но липкий сумрак. Но даже они не могли полностью сдержать наступающий день. Солнечный свет, словно нерешительный гость, осторожно прокрадывающийся через небольшую щель, лишь тонкой, бледной полоской прорезал полумрак, падая на деревянный пол. Этот луч, узкий и пыльный, освещал клубящиеся в воздухе частички пыли, чей медленный, изящный танец был единственным видимым движением в этом сонном пространстве. Они кружились, поднимались и опускались, словно крошечные космические тела в своей собственной галактике, подсвеченные золотистым свечением. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь едва слышным шелестом дыхания спящего, глубоко погруженного в мир грёз, и нежным скрипом кресла, который, казалось, жил своей собственной жизнью. Воздух был тяжёлым, настоянным на запахах вчерашнего дня и затянувшиеся сны, предвещая, что скоро и этому уголку придётся проснуться. В углу комнаты, в самом её средоточии покоя, что казалось оазисом аккуратности в студенческом общежитии, стояла пустующая кровать. Она была не просто не занята — одеяло было застелено с такой безукоризненной точностью, что ни единой складки не нарушало его идеальной глади. Подушка лежала ровно, словно ждала своего часа, нетронутая, безмятежная. Правее, почти касаясь изножья этой образцовой постели, стоял письменный стол, а на нём царила атмосфера — идеальный порядок, граничащий с почти музейной чистотой. Каждый карандаш лежал строго на своём месте в прозрачной подставке, выстроенные по размеру и оттенку, как солдаты на параде. Ручки, каждая отполированная до блеска, выстроились в ровный ряд, отражая тусклый свет, а тетради и папки были аккуратно сложены стопкой, одна к одной, будто вымерены линейкой с точностью до миллиметра. Сверкающая поверхность стола отражала бледную полоску солнечного света, на ней не было ни единой крошки, ни случайного пятна чернил, ни даже невидимой глазу пылинки. Рядом с ним, на небольшом, но крепком стуле, аккуратно, без единой заминки, висел тщательно отглаженный больничный халат — его белоснежная ткань казалась нетленной. Под столом, будто готовые в любой момент сорваться с места, стояли начищенные до зеркального блеска ботинки, в которых отражался потолок. Эта часть комнаты, подобно тщательно продуманной инсталляции, говорила о её хозяине — человеке собранном, дисциплинированном, возможно, педантичном до фанатизма, чья жизнь была расписана по минутам и требовала максимальной структурированности. Хозяина этой половины сейчас не было в комнате — возможно, он уже поднялся до первых петухов, чтобы выпить утренний бодрящий кофе, сваренный по всем правилам, или погрузился в безмолвные лабиринты учебников в тишине, где ничто не могло отвлечь его от познания, или же готовился к собранию студенческого совета, где каждая деталь имела значение, или же опять пропадал не понятно где, на очередном своём загадочном расследовании, следуя собственному, неизвестному никому графику. Его отсутствие ощущалось как временное нарушение идеальной системы, которая вот-вот восстановится. В другом же углу комнаты, в самом её средоточии покоя, но уже совершенно иного рода, глубоко спал один из студентов. Он был укутан в одеяло, наполовину сброшенное на пол, словно он боролся с ним во сне и проиграл. Его лицо, расслабленное и безмятежное, скрывалось глубоко в подушке, оставляя на обозрение лишь растрёпанные пряди рыжих волос, которые разметались по наволочке, как снопы золотистого сена. Его дыхание было ровным и спокойным, едва уловимым, но при этом глубоким, будто он погрузился в безмятежное море забвения, где не существовало ни кровавых убийств, требующих его внимания, ни скучных лекций, на которые стоило бы спешить, ни бесконечных вопросов, мучивших его сознание наяву. Около кровати, казалось, витало незримое поле, невидимая, но плотная завеса, отгораживающая спящего от внешнего мира, от его требований и шума, позволяющая ему удержаться в этом блаженном состоянии ещё несколько драгоценных мгновений, прежде чем суровая реальность снова ворвётся в его жизнь. Его половина комнаты представляла собой хаотическое царство: скомканные тетради, недочитанные книги, пустая кружка от вчерашнего чая — всё это свидетельствовало о творческой, но беспорядочной натуре, живущей по собственным правилам, где вдохновение ценилось выше порядка. Контраст между двумя половинами комнаты был разителен, словно две совершенно разные вселенные сосуществовали под одной крышей, каждая со своими законами и обитателями. Около стены, словно алтарь их совместных исследований, стояла большая белая доска. Она была не просто поверхностью для записей — это была настоящая карта чьего-то внутреннего мира, вихрь мыслей и догадок, фиксирующий все улики, гипотезы и даже самые безумные предположения студентов. Буквально утыканная магнитами различной формы и размера, доска держала на себе калейдоскоп предметов: фотографии жертв и подозреваемых, обрывки газетных вырезок, запятнанные чернилами клочки бумаги с отрывистыми заметками, наброски лиц, стрелки, соединяющие, казалось бы, никак не связанные события, словно красные нити судьбы. Это был нервный центр их работы, где хаос информации встречался с попыткой её систематизации. Такое утро в этой комнате было не просто началом дня, а живой метафорой самой студенческой жизни — и, в особенности, жизни двух её обитателей. Здесь дисциплина и строгость учебных графиков, скрупулёзность анализа и безупречный порядок Августа соседствовали с необузданным творчеством и порывами юности Саши, его интуицией и склонностью к живописному беспорядку. Глубокий сон, дающий силы для новых свершений, был лишь краткой, драгоценной паузой перед новыми открытиями и неизведанными, порой опасными, путями. Каждый предмет, каждый уголок комнаты говорил о двух совершенно разных мирах, временно соединённых общим пространством и единой целью — постижением знаний и раскрытием тайн. Но каждый из них шёл к этой цели своим, уникальным путём: один — дорогой логики и методичности, другой — тропой интуиции и вдохновения, лишь изредка пересекаясь в точке общего интереса. Раннее утро, ворвалось в студенческую комнату не ласковым лучом света, а резким, словно хлыст, окриком, пронзившим плотный воздух и оборвавшим тишину. Голос принадлежал Августу, и его безапелляционное, лишённое какой-либо теплоты «Вставай!» прозвучало как финальный аккорд ночного кошмара и начало не менее напряжённого, полного непредсказуемых событий дня. Это был не призыв, а приказ, обрывающий нити любых грёз. Саша дёрнулся, словно от удара электрическим током, его тело непроизвольно содрогнулось, а сердце глухо застучало в груди. Сознание, ещё цепляющееся за обрывки какого-то нелепого, но такого манящего сна — кажется, он гнался за гигантским морковным зайцем по облакам — с трудом продиралось сквозь пелену дремоты, которая обволакивала его, как плотная вата. Веки казались свинцовыми, а голова гудела. Где он? Что происходит? Память, словно заржавевший механизм, медленно поворачивала свои шестерёнки, пытаясь собрать воедино фрагменты реальности, пока холодный, требовательный голос Августа не заставил её наконец заработать в полную силу. — А, что?! — прохрипел он, язык шершавый, а голова гудела тяжёлым колоколом, словно по ней били молотом. Сознание, ещё обременённое остатками чудовищного недосыпа, с трудом цеплялось за ускользающую реальность, пытаясь сфокусировать взгляд на окружающем мире, который казался сотканным из дымки. Затуманенные глаза метались по знакомому, но каким-то образом изменившемуся пространству комнаты, чьи очертания ещё плясали в его сознании, словно предметы меняли форму, отказываясь встать на свои места. Они были в их с Августом обители — обычной студенческой комнате в университетском общежитии, затерянном в предгорьях, где осень уже раскрашивала лес в золото и багрянец. Эта комната, микрокосмос их совместной жизни, делилась невидимой границей на две половины: его, Сашину, полную творческого беспорядка и жизненной энергии, и Августа, чью стерильную аккуратность он уже научился ценить. И вот сейчас, прямо над ним, словно воплощение утренней неотвратимости, стоял немец. Его поза выражала предельное, почти скульптурное неодобрение: руки скрещены на безупречно отутюженной груди, словно броня, а каждый волосок в идеальной причёске лежал точно на своём месте, не нарушая строгой геометрии. В его карих глазах, обычно холодных и расчётливых, сейчас под лучами раннего солнца, едва пробивающегося сквозь неплотно задёрнутые шторы, плясали не просто искры, а целые зарницы раздражения. Саша, моргая и пытаясь отделить сон от яви, недоумевал, что могло так сильно вывести из себя обычно невозмутимого Вернера. Мысли путались, словно нити в разорванном клубке, и лишь глубокий, интуитивный страх перед разгневанным Августом заставлял его тело напрягаться, предчувствуя неладное. Что же он мог такого натворить, пока спал? Затем его взгляд, наконец, наткнулся на нечто круглое и зловеще знакомое, висящее над письменным столом Августа — настенные часы. Циферблат, словно безжалостный судья, вынесший приговор, чётко и безжалостно указывал стрелками на семь утра. Семь! Для Саши, чьи биоритмы были больше приспособлены к ночной жизни, привыкшего к совиному бодрствованию и лишь под утро засыпающего глубоким сном, это было равносильно вероломному вторжению в самый сердце ночи, жестоко прерванной, разорванной на куски. Его тело ещё требовало сна, каждая клетка протестовала против такой несправедливости. В этот момент рыжий осознал всю степень, всю глубину праведного гнева и тошнотворного недовольства своей так называемой «язвы». Лицо Августа было каменным, но в его позе, в каждом мускуле, читалось немое, но мощное предупреждение. День начался. И, судя по всему, он не обещал быть спокойным. Август, за то время, пока Саша пребывал в блаженном неведении, укутавшись в свой мир снов, который, вероятно, был полон погонь за нелепыми морковными зайцами или раскрытиями самых абсурдных преступлений, успел совершить целый ряд подвигов, достойных, по его мнению, отдельной медали. Он не просто проснулся — он восстал. В то время как Саша боролся с подушкой, Август уже успел облачиться в свою неизменную униформу: строгую, идеально выглаженную рубашку и брюки с безупречными стрелками, которые, казалось, были отглажены с хирургической точностью. Он умылся ледяной водой, чтобы окончательно прогнать остатки сна, и позавтракал, хотя «позавтракал» в его понимании означало, скорее, «кофеиново наполнил себя» до краёв, выпив не менее двух чашек крепчайшего эспрессо, который, по слухам, мог растворять металл. Этот утренний ритуал был для него священным, нерушимым, как законы физики. Но и этого было мало. Судя по всему, Август успел не только привести себя в боевую готовность, но и провести какое-то срочное собрание в студсовете, где, вероятно, уже успел навести свой фирменный порядок и раздать указания, которые будут выполняться с немецкой пунктуальностью. Его глаза, обычно такие холодные и расчётливые, сейчас казалось, светились от избытка кофеина и ощущения собственной невероятной, почти сверхчеловеческой эффективности. В них плясали острые, почти маниакальные искорки, выдающие внутренний мотор, работающий на предельных оборотах. — Я что говорил?! — Август не сдержался. Его голос, обычно монотонный, ровный, как метроном, повысился на полтона, приобретая нотки почти родительского упрёка, смешанного с глубоким, почти экзистенциальным раздражением. В этом тоне сквозило не только недовольство, но и некое отчаяние от невозможности изменить природу этого рыжего, вечно несобранного русского — Ложись спать! Нет, ты что, земля с небом перевернётся, если наш дорогой, всеми любимый Романов не обсудит каждую улику в мельчайших подробностях до самого рассвета?! — Последние слова были произнесены с такой едкой иронией, что Саша, даже сквозь пелену сна, почувствовал, как его уши начинают гореть. Он знал, что Август имел в виду их вчерашний ночной «мозговой штурм», который, как обычно, затянулся далеко за полночь, превратившись в бесконечный поток догадок и перепроверок, инициированный, конечно же, Сашей. Саша застонал. Звук, больше похожий на хрип раненого зверя, вырвался из его груди. Голова, казалось, пульсировала в такт словам немца, отзываясь тупой, но настойчивой болью в висках, словно внутри черепа поселился маленький, злобный барабанщик. Он потирал уставшие, ещё припухшие глаза, которые отказывались фокусироваться на окружающем мире, чувствуя лёгкое, но настойчивое недомогание — то ли от хронического недосыпа, накопившегося за дни и ночи их странных расследований, то ли от бесконечных причитаний Августа, которые неизменно сопровождали утро. Он оставался на кровати, свернувшись калачиком под мягким, теплым одеялом, которое казалось единственным убежищем от наступающей реальности. Сквозь полузакрытые веки, словно из кокона, он наблюдал, как сосед, словно хищный птиц, готовящийся к охоте, надевает свой безупречно белый лабораторный халат с вешалки. Этот халат, казалось, был не просто одеждой, а продолжением его педантичной, научной, беспристрастной личности, символом его принадлежности к миру логики и порядка, в котором Саша чувствовал себя порой чужаком. Август надел его с такой же точностью, с какой складывал свои тетради, и теперь выглядел ещё более неприступным и официальным. — Вставай, у нас куча дел! — Голос Августа прозвучал как приговор, не оставляя никаких шансов на отступление. Он явно не собирался отступать. Его терпение, имело свои пределы, и, судя по всему, они уже были пройдены, исчерпаны до последней капли. В его интонации сквозила стальная решимость. — Мне же ещё рано… — Саша пробормотал это скорее себе под нос, чем соседу. Слова давались с трудом, мозг отказывался формировать связные предложения, казалось, каждая мысль растворялась в вязком патоке сна. Он попытался укутаться поглубже в одеяло, превращаясь в некое подобие рыжей гусеницы, надеясь, что эта инфантильная тактика сработает и Август отступит, оставив его в покое. Но он плохо знал Вернера. Заметив этот инфантильный манёвр, немец, не теряя ни секунды на размышления, резко и безжалостно, словно срывая пластырь, скинул одеяло с русского. Холодный утренний воздух, пропитанный свежестью осенних гор, тут же обнял Сашу, пробираясь под пижаму, заставляя его поёжиться от резкого перепада температуры. Мечты о продолжении сладкого сна, о возвращении в мир грёз, растаяли, как утренний туман под первыми лучами солнца, оставляя после себя лишь ощущение зябкости и неизбежности. Заметив, что подобие гусеницы начало скручиваться в эмбриона, Август запрыгнув на кровать русского, переступив его, одним махом скинул бедного студента. Саша лежал на полу, дрожа от холода и негодования, окончательно проснувшись и понимая, что новый день, полный приключений и, возможно, новых загадок, уже наступил. — Проснулась принцесса? — Август, уже удобно устроившись на кровати Саши, развалился с довольной, почти хищной улыбкой. Его взгляд скользнул по недавнему спящему, а теперь уже полностью пробудившемуся парню, который, кряхтя и потирая ушибленный бок, поднимался с пола. — Можно было и без этого — Саша, разминая затёкшую шею, пробурчал, пытаясь придать своему голосу максимально обиженный тон, хотя в глубине души уже признавал правоту соседа. — Иного ты не заслужил — Август отмахнулся, словно от назойливой мухи, поправляя свой белоснежный халат, который теперь казался ещё белее на фоне утреннего света — Умывайся и иди на завтрак. Мы с ребятами тебя ждём. С этими словами он, не оглядываясь, удалился из комнаты, оставляя первокурсника наедине с холодом пола, утренним светом и мыслями, которые, наконец, начали выстраиваться в логическую цепочку: убийство, расследование, и, черт возьми, почему Август всегда, абсолютно всегда прав? Саша вздохнул. До завтрака оставалось всего ничего, а впереди маячил длинный, полный тайн и опасностей день. Утренний гам студенческой столовой, обычно такой живой и многоголосый, наполненный звоном посуды, шумом сотен голосов, запахом крепкого, бодрящего кофе и свежей, ещё тёплой выпечки, был привычен, почти ритуален. Золотистые лучи утреннего солнца пробивались сквозь высокие арочные окна, рассыпаясь по столу и лицам студентов, создавая иллюзию беззаботного начала дня. Но сегодня этот привычный хор звуков был лишь фоновым шумом, неспособным заглушить назревающее напряжение, которое витало в воздухе, плотное и осязаемое, словно предгрозовое электричество. За столом, где обычно царила атмосфера лёгкого юмора, интеллектуальных споров и непринуждённого, порой даже слишком громкого общения, сейчас висела звенящая тишина, нарушаемая лишь редким позвякиванием вилки о тарелку. Мария, хрупкая, словно фарфоровая статуэтка, француженка с копной непослушных каштановых волос, обычно витающая в облаках своих мечтаний, доедала свой салат. Но её взгляд, обычно такой мечтательный и рассеянный, был прикован к Августу с нескрываемым укором, граничащим с лёгкой, но глубокой обидой. Её тонкий палец нервно постукивал по краю тарелки с недоеденным салатом. — Так почему вы не пришли на ужин? — интересовалась она, её голос, обычно мягкий, словно шелк, сейчас был натянут, как струна, и в нём сквозила легкая, едва уловимая, но оттого не менее острая нотка упрека — Мы вас ждали, Август. Довольно долго, если быть точной. Август, однако, казался совершенно невозмутимым. Он держал свою неизменную чашку крепкого, почти чёрного, как бездна, кофе, словно это был некий священный артефакт, требующий всего его внимания. Не поднимая взгляда от тёмной, почти зеркальной поверхности напитка, он лишь небрежно закатил глаза. В этом жесте читалась не просто отстранённость, а намеренно возведённая невидимая, но нерушимая стена между ним и остальным миром, стена, которую он не собирался разрушать. — Приношу свои глубочайшие извинения, Мари — его тон был нарочито вежлив, отточен до совершенства, но в нём чувствовалась едва уловимая, ледяная холодность, способная заморозить любое тепло. Он говорил о пропущенном ужине с друзьями так, словно обсуждал прогноз погоды или биржевые котировки, лишенные всякого эмоционального подтекста — Но это наш с Сашей маленький секрет. Весьма… неотложный — Он отпил глоток кофе, медленно, с наслаждением, и этот жест, казалось, ставил не просто точку, а жирный, не подлежащий обсуждению восклицательный знак в этом разговоре, закрывая тему окончательно. Однако Оливер, с его острым, как бритва, умом и не менее острым, язвительным языком, не собирался так просто сдаваться. Его худощавая фигура слегка подалась вперёд, а взгляд, полный ехидства и предвкушения, скользнул от невозмутимого Августа к Саше. Тот, в свою очередь, пытался слиться со спинкой стула, потирая затылок и стараясь выглядеть как можно более невинно, словно он был лишь случайным свидетелем, а не соучастником таинственных ночных приключений, о которых Август так загадочно намекнул. На его лице читалась смесь смущения, вины и немого мольбы, обращённой к Августу: «Пожалуйста, не втягивай меня в это!» — Это из числа секретов по типу прошлого года? — спросил Оливер, и в его голосе прозвучало нечто большее, чем просто любопытство. Там была лёгкая, ехидная насмешка, тонкий намёк на давние, не до конца забытые истории, которые Август тщательно пытался похоронить под толстым слоем равнодушия. Оливер откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, и его взгляд, полный вызова, не отрывался от немца. Он видел, как Август, обычно невозмутимый, словно древний колосс, начал нервно постукивать длинным, изящным пальцем о фарфоровую кружку. Брови его недовольно сошлись на переносице, образуя глубокую, почти болезненную складку, которая исказила обычно безупречное лицо. Саша тоже это подметил. Неужели Август Вернер, олицетворение спокойствия, самообладания и незыблемой уверенности в себе, нервничает? Эта мысль, столь неожиданная и подрывающая привычный образ, вызвала у русского легкую, почти незаметную улыбку, которая тут же исчезла, едва успев появиться. Он поспешно придал своему лицу самое нейтральное выражение. — То, что было в прошлом году, остаётся в прошлом году, Оли — проговорил Август, его голос был низким, почти угрожающим. Он прищурил глаза, и в их карих глубинах мелькнула тень, которую Саша не смог расшифровать — то ли скрытая угроза, предупреждение о нежелательности дальнейших расспросов, то ли болезненное воспоминание, которое Август предпочитал держать под семью замками своей души, подальше от посторонних глаз. — Только смотри, чтобы мы опять не вытаскивали тебя из неприятностей — Оливер отпил свой чай, не сводя с Августа взгляда. Он ожидал привычной словесной перепалки, остроумного отпора, который всегда следовал за его подколками. Но вместо колкой фразы, в него прилетело… печенье. Оно, словно маленький снаряд, выпущенный из невидимой катапульты, пролетело через стол и шлёпнулось прямо ему в лоб. — Ты совсем что ли?! — возмущенно воскликнул англичанин, потирая ушибленное место. Печенье, к счастью, было мягким, рассыпчатым овсяным, и не причинило вреда, но сам факт… сам факт такого бесцеремонного нападения был немыслим! Крошки рассыпались по его волосам и рубашке. — А не надо вспоминать тот случай! — Голос Августа был почти рычащим, что было для него крайне необычно. Обычно его речь была размеренной, спокойной, каждая фраза отточена и продумана. Сейчас же она превратилась в короткие, отрывистые фразы, выдающие глубокое, почти неконтролируемое раздражение, которое он явно с трудом сдерживал. Его глаза метали молнии, а скулы напряглись. — Мальчики! — Мико, сидевшая до этого тихо, словно невидимая, воскликнула так, что её голос прорезал шум столовой, словно острая сталь, заставив студентов обернуться. Она, скрестив тонкие руки на груди, начала отчитывать обоих, словно маленьких, неразумных детей, которые забыли все правила приличия. Её тон был строг и не допускал возражений: нельзя ни задавать такие вопросы, которые явно выводят из себя, ни, тем более, кидаться едой за столом. В её глазах, однако, мелькала лёгкая, почти неуловимая усталость, словно она уже не раз была свидетелем подобных стычек и знала, что её увещевания — лишь временная передышка перед следующим раундом. За всем этим небольшим, но весьма показательным спектаклем, разыгравшимся прямо посреди завтрака, с нескрываемым, почти хищным интересом наблюдал Лоренц. Он сидел чуть поодаль, отстранённо, но внимательно, потягивая свой крепкий, ароматный эспрессо из маленькой фарфоровой чашечки. Его взгляд, обычно такой живой и выразительный, скользил то по смущённому Саше, то по мрачному Августу, и в какой-то момент на его губах появилась тонкая, почти незаметная, но оттого не менее зловещая улыбка. Она не предвещала ничего хорошего, словно Лоренц точно знал, где парни вчера провели вечер, и ему доставляло истинное удовольствие наблюдать за их неуклюжими попытками выкрутиться из щекотливой ситуации. Эта улыбка, полная скрытого знания и лёгкого превосходства, не могла не напрягать Сашу. Он уже начинал понимать, что Лоренц раскрывается для русского не только как хорошенький, невинный парень, но и как мастер интриг, способный выведывать секреты с поразительной лёгкостью. Его молчание часто было куда более опасным и многозначительным, чем любые слова. — Кстати, Август — Лоренц, словно уловив нарастающее напряжение и решив, что пора сменить вектор внимания, нарушил молчание. Его голос был ровным, без единой интонации, выдающей его истинные мысли. Он говорил так, чтобы отвлечь внимание от себя и, возможно, от Саши, который, казалось, пытался прочитать все хитрые мысли, мелькавшие в глазах итальянца — Тут звонила твоя Ви и просила, чтобы ты ей набрал. Срочно. Брюнет в ответ недовольно цокнул языком, звук был резким, как удар кнута. Его лицо, и без того омрачённое раздражением от воспоминаний о «прошлом годе», стало ещё мрачнее, словно сама мысль о звонке была для него изощрённой пыткой. Он отвернулся, почти спрятавшись за своей кружкой с кофе, словно пытаясь слиться с фоном. — Скажите, что у меня дела, я занят — пробормотал он, его голос был глухим и полным отвращения — А лучше, что меня уже едят червяки под землёй. И пусть это будет самая приятная новость за её день. На это высказывание немец получил лёгкий, но весьма ощутимый подзатыльник от рядом стоящей Мико. Её рука, обычно такая изящная, опустилась на его затылок с неожиданной силой, заставив Августа вздрогнуть. — Прекрати! — прошипела она, её глаза сверкнули — Ты же знаешь, что она не отстанет, пока не добьётся своего. И не надо так говорить. — А кто такая Ви, если не секрет? — Саша, чувствуя, как напряжение немного спадает, и воспользовавшись моментом, попытался разрядить обстановку, искренне интересуясь. Его вопрос был наивным, но в то же время нес в себе искру любопытства, способную отвлечь внимание от недавней стычки. — О, это великий секрет этой троицы — ответил Оливер, потирая место на лбу, куда прилетело печенье. Он почувствовал, как его сверлит недовольный взгляд немца, но не отступил, наслаждаясь моментом — Секрет, который они хранят пуще зеницы ока, но который, как всегда, имеет свойство выплывать на поверхность в самый неподходящий момент. Лоренц, услышав это, перевёл глаза на японку, словно ища поддержки или разрешения, его взгляд был полон немого вопроса: «Стоит ли нам раскрывать карты?» Мико лишь тяжело вздохнула, понимая, что избежать разговора не удастся. — Ты знаешь, не я принимаю решения — отрезала Мико, допивая последние капли чая из своей кружки. Её тон был холоден и окончателен, как приговор, ясно давая понять, что она не собирается нарушать какие-то негласные, но, очевидно, чрезвычайно важные правила, о которых Саша даже не догадывался. В её глазах мелькнула тень усталости, словно она уже давно привыкла к подобным ситуациям и не видела смысла в дальнейших спорах. — Проще говоря, это единственный человек, кто может обуздать и напугать нашего недотрогу — подал голос Лоренц, и в его голосе прозвучало такое откровенное, заразительное веселье, что оно, казалось, заполнило весь их уголок. В его глазах плясали озорные искорки, предвкушающие реакцию Августа. И он не ошибся. Август тут же, не говоря ни слова, пнул его под столом по ноге, удар был несильным, но достаточно ощутимым, чтобы итальянец вскрикнул от неожиданности. Однако боль быстро сменилась ещё более широкой, почти блаженной улыбкой. Лоренц потирал ушибленное место, но его глаза продолжали сиять, наслаждаясь произведённым эффектом. — Я не разрешал их посвящать в это! — недовольно воскликнул немец, его голос был на грани срыва. Лицо Августа, обычно бледное и аристократичное, приобрело оттенок спелого помидора, что было крайне редко для его обычно невозмутимой натуры. Он выглядел так, словно его застали врасплох, обнажив нечто глубоко личное и постыдное. — Не перегибаешь так общаться с друзьями? — изумился Саша, его голос прозвучал с неподдельной смесью возмущения и уязвлённого любопытства. Он чувствовал себя обманутым, словно Август, держал от него нечто важное, нечто, что касалось его личной жизни. Разве не должны они были быть командой, без утайки, особенно после всего, что им пришлось пережить за последние сутки? Эта скрытность, эта завеса тайны вокруг чего-то столь, казалось бы, обыденного, как звонок девушки, казалась ему предательством их негласного пакта, нарушением неписаных правил их странной, вынужденной дружбы. Саша почувствовал, как в нём поднимается волна обиды или же ревности? Он рисковал своей жизнью рядом с Августом, доверял ему в самых опасных ситуациях, а тот, выходит, не доверял ему в ответ? Эта мысль была неприятна. Хотя, стоп. С чего Саша вообще решил, что они друзья? Они были скорее товарищами по несчастью, объединёнными общими обстоятельствами и неясной целью. Эта мысль заставляла русского призадуматься, переосмыслить всю динамику их отношений. Может быть, он слишком многого ждал от человека, который сам по себе был ходячей загадкой. Август лишь скривился, его губы сжались в тонкую, почти невидимую линию, словно он пытался удержать внутри себя целый рой негодования. Взгляд его, полный упрямства и какой-то странной, почти детской обиды, метнулся от Саши, чьё любопытство он явно счёл неуместным, к Лоренцу, словно ища в его глазах виноватого или, по крайней мере, сочувствия в своём нежелании делиться. В этом взгляде читалось не только раздражение от вмешательства в его личное пространство, но и нечто похожее на растерянность — редкое зрелище для обычно столь собранного, невозмутимого и всегда контролирующего себя немца. Его идеальная причёска, обычно безупречно уложенная, казалось, слегка пошатнулась от внутреннего напряжения, выдавая его скрытую бурю эмоций. — Нет — отрезал он, и это односложное слово прозвучало как финальный приговор, вынесенный без права на обжалование. Оно было произнесено с такой категоричностью, что, казалось, физически захлопнуло невидимую дверь перед носом у всех, кто пытался проникнуть в его тщательно оберегаемое личное пространство. Воздух вокруг него словно сгустился, становясь непроницаемым. — Оу, мой косяк — виновато пробормотал Лоренц, опуская глаза и слегка потирая ушибленную под столом ногу. Он бросил на русского быстрый, извиняющийся взгляд, словно пытаясь передать без слов: «Я же предупреждал, он такой. Не удивляйся» — Август ненавидит, когда его секреты и личную жизнь обсуждают или, что ещё хуже, рассказывают посторонним. Он считает, что это… неприлично. Нарушение личных границ, понимаешь? Для него это почти святотатство, нечто гораздо более серьёзное, чем кража лабораторного оборудования или подделка подписи декана. Это как посягательство на саму его сущность, на его тщательно выстроенный внутренний мир. Он ценит свою приватность превыше всего, и любое вторжение воспринимает как личное оскорбление. Саша слушал, и в его голове складывалась новая, более сложная картина Августа. Этот человек, способный на безрассудную отвагу и холодную расчётливость в расследовании убийства, оказывался до смешного ранимым в вопросах личной жизни. Его стремление к контролю распространялось не только на внешние обстоятельства, но и на информацию о себе самом. Это было странно и, в каком-то смысле, даже трогательно. Русский почувствовал, как его собственное раздражение отступает, уступая место более глубокому, хоть и пока ещё смутному, пониманию. Август был не просто загадкой, он был многослойной головоломкой, и каждый новый кусочек информации лишь усложнял её, делая разгадку ещё более интригующей. На лице Августа, обычно таком контролируемом и непроницаемом, промелькнула мимолётная тень облегчения. Она была едва уловима, словно блик на воде, но Саша, внимательно наблюдавший за ним, заметил, как напряжение вокруг его глаз чуть ослабло, подтверждая, что Лоренц понял его без слов, без необходимости объяснять тонкости его неприязни к публичному обсуждению личной жизни. Однако эта тень тут же была поглощена привычным недовольством, словно Август не хотел, чтобы кто-то, а тем более Саша, видел эту секундную слабость, этот проблеск уязвимости. Его маска невозмутимости быстро вернулась на место. — Неприлично? Да ладно! — Оливер, который уже успел прийти в себя после унизительного «печенье-буллинга» и теперь наслаждался разворачивающейся драмой, не упустил случая подлить масла в огонь. Его глаза озорно блеснули, предвкушая новую порцию веселья, ведь Август, выведенный из равновесия, был куда интереснее, чем его обычное, отстранённое «я» — О, у Августа есть подружка! — предположил он с наигранным восторгом, его голос звенел от предвкушения, словно он только что раскрыл величайшую тайну, способную перевернуть их студенческий мир — Боже, какая женщина в здравом уме выдержит тебя, Август? Она, должно быть, святая или… очень, очень терпеливая. Или, может быть, она сама такая же, как ты? — добавил он, ехидно улыбаясь, и это было уже не просто подколкой, а прямым вызовом, брошенным в лицо немцу. Оливер явно наслаждался каждой секундой этой словесной дуэли, зная, что Август не оставит его слова без ответа. Август уже открыл рот, чтобы отрезать очередную колкость, его челюсть напряглась, скулы заострились, словно он готовился к словесной дуэли, к обмену острыми фразами, которые могли бы ранить не хуже клинка. В его глазах мелькнул опасный огонек, предвещающий бурю. Но его опередила Мария. Француженка, до этого лишь спокойно доедавшая свой салат, словно весь этот балаган её совершенно не касался, вдруг всплеснула руками, её глаза широко распахнулись от внезапного озарения. Это было не просто воспоминание, а настоящее прозрение, словно она только что разгадала величайшую загадку века, или, по меньшей мере, вспомнила имя знаменитости, которую давно пыталась вспомнить, и теперь её лицо светилось от торжества. Она подняла взгляд, полный новой информации, на Августа, и на её губах заиграла понимающая улыбка. — Анна Викторовна! — воскликнула она, её голос прозвучал так восторженно, так искренне, словно она произнесла имя богини или, по меньшей мере, героини своего любимого романа. В её глазах сияло торжество, а губы растянулись в широкой, понимающей улыбке. Она не дожидалась реакции Августа, её слова, словно выпущенная стрела, уже летели к цели, пронзая плотную завесу тайны, которую немец так старательно выстраивал вокруг себя. В этот самый момент Август замер. Все его тщательно выстроенные барьеры, его невозмутимость, его маска безразличия — всё рухнуло, рассыпалось в прах, как карточный домик под порывом внезапного, неистового ветра. Немец же, ещё секунду назад скептически взирающий на ребят, теперь выглядел так, словно его поймали с поличным. В глубине его обычно холодных, расчетливых глаз, которые редко выдавали хоть какие-то эмоции, мелькнуло нечто совершенно неожиданное — что-то похожее на… смущение? Под смех ребят, который эхом разнёсся по их столу, его скулы едва заметно порозовели, а взгляд метнулся к Саше, словно ища поддержки или, наоборот, готовясь к отпору, к обвинению в том, что он стал свидетелем этого позора. Это было настолько нетипично для Августа, настолько выбивалось из его образа идеального, бесстрастного аристократа, что Саша даже забыл о своём возмущении, сгорая от любопытства. Ви? Что за имя, способное вызвать такую бурю эмоций в обычно невозмутимом Августе? Мария, конечно, умела выдать хорошую шутку или неожиданное наблюдение, но почему именно это имя заставило непоколебимого немца так покраснеть, так потерять самообладание? Это было зрелище, которое не имело цены, редчайший феномен, который Саша, казалось, будет помнить ещё очень долго. Оно добавило ещё один, совершенно неожиданный штрих к портрету Августа, делая его ещё более сложным и интригующим. — Думаю, нам пора на пары — Поднялась из-за стола Мико, её тон был деловит и не допускал возражений, словно она была единственной, кто сохранял здравый смысл в этом хаосе. Однако в уголках её губ играла лёгкая, едва заметная улыбка, а взгляд, брошенный на Августа, был полон понимания и лёгкого укора. Она, кажется, была единственной, кто не только знала секрет, но и умела его хранить, и теперь, как мудрая старшая сестра, спасала Августа от дальнейших насмешек. Её слова прозвучали как сигнал к отступлению, и, хотя никто не хотел уходить, все понимали, что представление окончено. Все остальные, словно по команде, начали собираться, подхватывая сумки и учебники. Столовая постепенно пустела, шум стихал, оставляя после себя лишь эхо разговоров и звон посуды. Август, бросив на Марию и Оливера испепеляющий взгляд, который, казалось, обещал им медленную и мучительную расправу за их дерзость, быстро покинул стол, почти сбежал, растворяясь в толпе студентов. Саша, однако, не спешил. Он остался сидеть за столом, дожидаясь, когда все уйдут, чтобы спокойно доесть свой остывший завтрак и обдумать услышанное. «Ви»… «Кто это?»… Это сокращение звенело в его голове, словно колокольчики, предвещая новую, интригующую тайну, гораздо более увлекательную, чем любая университетская лекция. Кажется, в жизни Вернера, его чопорного и дотошного соседа, скрывалось нечто большее, чем просто порядок, расследования и научные изыскания. И это было лишь вопросом времени, когда Романов, ведомый своим неуёмным любопытством и инстинктом детектива, докопается до этой тайны. Он уже предвкушал это. День обещал быть весьма и весьма интересным, сулящим не только тайны мёртвых, но и секреты живых. Тишина кампуса после утренней суеты была оглушительной, почти давящей. Последние тени студентов, спешащих на пары, растворились вдали, словно призраки, поглощённые древними стенами университета. Саша остался один посреди пустых аллей, словно призрак, брошенный на растерзание собственному любопытству и нервному предвкушению. Воздух, ещё прохладный после горной ночи, казался наэлектризованным, предвещая что-то важное. После утреннего хаоса, который оставил в душе Саши неясное послевкусие из раздражения и любопытства, он принялся за свои обыденные обязанности. Каждое движение было механическим, почти ритуальным. Вымыв до блеска пол в комнате, так, что он отражал утренний свет, протерев пыль с каждой полки, он пытался сосредоточиться на вчерашних найденных уликах, на обрывках информации, которая, как он верил, приближала их к разгадке. Но мысли постоянно возвращались к Августу. С каждой минутой осознавал, что ему не терпится узнать от немца, что тот выяснил, какие новые кусочки головоломки он собрал. Вспомнив последнее своё пребывание на паре у Августа, и чем это кончилось он взвесил все «за» и «против». «Против» было очевидно: риск снова попасть в неловкую ситуацию, отвлечь Августа от его важных дел, да и просто устроить пререпалох в аудитории. «За» же было куда более весомым: нетерпение, жгучее любопытство и, что самое главное, чувство ответственности за начатое расследование. Любопытство, перемешанное с чувством долга, победило осторожность. В итоге, собравшись с духом и наспех пригладив растрёпанные рыжие волосы, которые всё равно норовили выбиться из-под контроля, он направился в главный кампус. Медицинский факультет встретил его привычным запахом дезинфекции, смешанным с лёгким ароматом старых книг и кофе. Найдя нужный кабинет, помеченный как аудитория для старших курсов, русский увидел знакомую преподавательницу. Татьяна Леонидовна, которая в прошлый раз была столь любезна, теперь стояла в коридоре, её добродушная улыбка и умные глаза за стёклами очков были обращены к высокому мужчине. Судя по его безупречной медицинской форме, которая сидела на нём как влитая, и сосредоточенному выражению лица, он тоже был преподавателем, возможно, даже врачом-практиком, обсуждающим какой-то сложный клинический случай. Их разговор, тихий, но интенсивный, прервался, когда они заметили первокурсника. Оба преподавателя тут же обратили на него своё внимание, и Саша почувствовал себя пойманным с поличным, хотя ни в чём не был виноват. — Здравствуйте, Романов! Как ваше самочувствие? Надеюсь, вы полностью восстановились? — спросила Татьяна Леонидовна, поправляя свои очки, и в её голосе звучало искреннее, неподдельное беспокойство, которое заставило Сашу почувствовать лёгкий румянец на щеках. — Здравствуйте, Татьяна Леонидовна, — Саша, с лёгкой неуверенностью в голосе, припоминая имя женщины, попытался придать своему тону максимум бодрости, натянув на лицо самую невинную улыбку — Да, вот уже сегодня на пары выхожу. Чувствую себя отлично, спасибо! Хотел вот к Вернеру зайти, надо уточнить пару моментов, связанных с осенним мероприятием. Организационные вопросы, понимаете? — нагло врал рыжий, чувствуя, как краснеют уши, а сердце начинает стучать быстрее. Он знал, что его ложь была довольно прозрачной, но, казалось, его собеседница не собиралась вдаваться в детали. Да и какой смысл был в этой лжи, если ему даже без просьбы разрешили тогда остаться? Возможно, он просто чувствовал себя более уверенно, имея хоть какое-то прикрытие. — Конечно, проходи! У них сейчас практика на последнем курсе, так что можете заглядывать в любое время, главное не мешайте остальным, — с улыбкой ответила она, и в её глазах мелькнуло что-то вроде понимания или, может быть, лёгкого веселья. После услышанного парень горячо поблагодарил женщину и, не теряя времени, с чувством облегчения и предвкушения, вошёл в уже знакомый ему кабинет. Внутри царила атмосфера сосредоточенной работы, почти осязаемая тишина, прерываемая лишь шорохом переворачиваемых страниц, скрипом перьев и тихим гудением лабораторного оборудования. Воздух был насыщен запахами спирта, химических реагентов и старой бумаги. Некоторые студенты, склонившись над учебниками, что-то усердно записывали в толстые тетради с исписанными полями, кто-то проник к окулярам микроскопов, изучая невидимые миры микроорганизмов, а кто-то тихо что-то обсуждал, обмениваясь мнениями и предположениями, стараясь не нарушать общую концентрацию. Заметив своего немца, склонившегося над какой-то замысловатой схемой или чертежом, который, по всей видимости, относился к анатомии или патологической физиологии, Саша незаметно, словно тень, подкрался ближе. Он старался двигаться бесшумно, его глаза жадно скользили по линиям и обозначениям, пытаясь понять, что именно старшекурсник так внимательно изучает. — Всё сходится, — усмехнулся шёпотом Август, его голос был полон самодовольства и торжества, словно он только что разгадал особо сложную загадку. Он был настолько поглощён своим открытием, что не заметил приближения незваного гостя. — Что сходится? — проговорил рыжий, едва слышно, прямо над ухом парня, его горячее дыхание коснулось ушной раковины Августа. От неожиданности немец вздрогнул, его тело напряглось, а затем, словно в приступе рефлекторной самозащиты, он резко махнул рукой и стукнул первокурсника по лицу. Удар был несильным, но достаточно неожиданным, чтобы русский не смог удержаться на ногах и с глухим стуком упал на пол, чудом не задев ближайший, дорогостоящий микроскоп, стоявший на краю стола. — Ты совсем больной так подкрадываться?! — уже в полный голос воскликнул Август, его лицо исказилось от досады и злости. Его гневный возглас, прозвучавший как раскат грома в тишине аудитории, заставил многих студентов обратить на них внимание, прервав их занятия и подняв головы от своих дел. — Извините! — поспешно добавил он, обращаясь к коллегам, которым явно не хотелось отвлекаться от важных исследований. Подняв рыжего с пола за руку, почти волоча его, немец продолжил что-то рассматривать и записывать в свою тетрадь, пытаясь игнорировать произошедшее и восстановить нарушенное спокойствие. — Прости, — пробормотал Саша, потирая место ушиба на скуле. Он чувствовал не только физическую боль, но и неловкость от своего промаха, от глупости ситуации, в которую он себя поставил. — Что ты здесь делаешь, и кто тебя вообще сюда пустил? — игнорируя его извинения и не поднимая глаз, процедил Август, его взгляд был по-прежнему недоволен. В его голосе звучало раздражение, которое выдавало его нежелание быть прерванным. — Меня великодушно пустила Татьяна Леонидовна, — опираясь о стол с ухмылкой, объяснил Саша, пытаясь придать своему голосу как можно больше невинности. — А здесь я, если ты не забыл, потому что мы договорились раскрыть вместе преступление — Он произнёс последнюю фразу с лёгким смущением, не понимания откуда оно берётся. — В отличие от тебя, я занят делом, Романов, — отмахнулся Август, отодвигаясь от парня, словно тот был заразным. Его тон был категоричен. — А ты, насколько я помню, должен был следить за своей подозреваемой, а не шляться по кампусу, отвлекая меня от работы. — Я подумал, что было бы лучше, если бы мы всем этим занялись вместе, — Саша решил прибегнуть к проверенному способу — лёгкому ребячеству, чтобы разрядить напряжение, которое, казалось, витало между ними, словно невидимое электричество. Он поднял руки, сложил пальцы в «зайчика», и, с озорной улыбкой, изобразил им смешную, неуклюжую походку прямо по краю стола, где лежали важные схемы и приборы. Затем, с неожиданной для Августа дерзостью, он аккуратно, но решительно забрал какой-то замысловатый оптический прибор — вероятно, портативный анализатор или специализированный микроскоп — и, игнорируя возмущённый вздох владельца, поднёс его к глазам, намереваясь посмотреть, что немец так увлечённо разглядывает. К его удивлению, Август лишь тяжело вздохнул, не стал отчитывать его за воровство чужого оборудования или за клоунаду. Возможно, ему просто не хватало сил на очередной спор, или же он, наконец, признал неизбежность Сашиного присутствия как некоего стихийного бедствия. — Хорошо, — произнёс Август, его голос был сух и лишён всяких эмоций, словно он только что подписал смертный приговор, — только вот я смогу отпроситься у Татьяны Леонидовны с последней пары. А вот ты, Романов, я сильно сомневаюсь. Твоя успеваемость пока что не позволяет тебе подобных вольностей. Саша моргнул. Его «зайчик» в руках застыл в нелепой позе, а брови поползли вверх, выражая искреннее удивление. — У тебя что, две пары? — спросил он, не веря своим ушам. Мысль о том, что Август, будет проводить две пары подряд в душной аудитории, казалась ему чем-то из ряда вон выходящим. — Да, причём у одного и того же преподавателя, — подтвердил Август, уже собирая свои вещи в элегантный кожаный портфель. Его движения были точными и экономичными, каждый предмет ложился на своё место с идеальной аккуратностью, словно он боялся, что Саша передумает и приклеится к нему намертво. — А вот у тебя следующая пара у Джефферсона, и две у Дениса Валерьевича. И он тебя навряд ли отпустит. Денис Валерьевич известен своей педантичностью и нетерпимостью к пропускам, особенно по таким, как он выражается, «фундаментальным дисциплинам». Он скорее отпустит меня, чем тебя, особенно если учесть нашу… репутацию. — Август бросил на Сашу оценивающий взгляд, который ясно давал понять, что репутация русского в глазах преподавателей пока что не дотягивает до необходимого уровня для подобных «освобождений». Лицо Саши вытянулось. Мысль о часах в душной аудитории, слушая монотонные лекции, пока Август будет разгадывать тайну убийства, была невыносима. Его энтузиазм угас, сменившись тоскливой обречённостью. Он чувствовал, как его плечи опускаются, а рыжие волосы, казалось, потускнели от разочарования. Заметив это грустное выражение на лице русского, Август, который уже застёгивал свой портфель, неожиданно для себя самого, добавил, смягчившись, словно невидимая нить человечности пробилась сквозь его обычно холодную броню: — Но я постараюсь что-нибудь придумать. Возможно, мне удастся убедить Джефферсона, а потом и Дениса Валерьевича. У меня есть кое-какие… аргументы. На это Саша тут же преобразился. Его глаза вспыхнули надеждой, а на губах расцвела широкая, искренняя улыбка, которая осветила его лицо. Мир снова заиграл красками, а вера в способности Августа, даже в такой, казалось бы, бытовой ситуации, была безграничной. Выйдя из кабинета, они столкнулись с Татьяной Леонидовной и её коллегой, которые всё ещё о чём-то беседовали в коридоре. Август, с невозмутимым выражением лица, подошёл к преподавательнице и, вежливо, но твёрдо, начал что-то объяснять, жестикулируя в сторону Саши. Татьяна Леонидовна, поначалу удивлённая такой настойчивостью, вскоре закивала, а потом и вовсе улыбнулась, кивнув Саше в знак согласия. Русский, чувствуя себя немного неловко, но безмерно благодарно, поблагодарил её ещё раз, понимая, что его присутствие рядом с Августом теперь официально «одобрено». Пройдя в кабинет, из которого только что выходила шумная толпа студентов, Август, не теряя ни секунды, сразу направился к мужчине в очках, сидевшему за массивным столом, заваленным книгами и рукописями. Это был мистер Джефферсон, преподаватель древнегреческой философии, известный своей педантичностью и довольно специфическим юмором. — Вернер! Какими судьбами? Решил перестать копаться в трупах и, наконец, пойти по стопам отца, заняться чем-то более… возвышенным? — попытался пошутить преподаватель, его губы растянулись в тонкой улыбке. Но, увидев, что студент шутки не оценил — лицо Августа оставалось таким же непроницаемым, как мраморная статуя — Джефферсон тут же перестал смеяться, его улыбка померкла. Он знал, что с Августом бесполезно заигрывать. — Мистер Джефферсон, мне понадобится господин Романов для участия в студенческом мероприятии, связанном с расследованием одного… деликатного дела. Не могли бы вы отпустить его с пар? — решил сразу перейти к делу Август, его голос был ровным и деловитым, не допускающим возражений. — Хм, дай-ка подумать, — присаживаясь на своё рабочее место, начал наигранно размышлять преподаватель, поглаживая невидимую бородку. Его глаза, скрытые за толстыми линзами, скользнули по Саше, который стоял чуть поодаль, стараясь выглядеть как можно более незаметно. — Знаешь, к сожалению, нет. Александр Николаевич, к его великому сожалению, был всего на одной моей паре в этом семестре. Это крайне неприемлемо. Поэтому он остаётся здесь, исправлять свои пробелы. Мой предмет требует присутствия, мой дорогой. Саша, наблюдая за этим словесным поединком, заметил едва уловимую, но очень ехидную ухмылку на лице Джефферсона. И к его же удивлению, кулаки его невольно сжались, а в душе поднялась волна праведного гнева. Хоть студент по своей натуре был и не конфликтным, но в этот момент он всей душой желал стереть эту самодовольную ухмылочку с лица преподавателя. Его бесили как несправедливость, так и насмешка, которую он уловил в голосе Джефферсона. — Но, насколько я помню, преподаватели должны идти навстречу главе студенческого совета, особенно когда речь идёт о важных университетских мероприятиях, — решил воспользоваться своим положением Август, его голос стал чуть твёрже, а глаза сузились. Он намекал на негласные правила, которые порой были важнее официальных. — Бесспорно, — кивнул Джефферсон, не меняя выражения лица. — Я признаю, что студенческий совет — это связующее звено между студентами и преподавателями, некий мост между двумя мирами. Но правила есть правила, и по уставу я имею право отказать студенту, который пропустил большую часть моих лекций. Моя обязанность — обеспечить качественное образование, а не потакать пропускам, даже если за ними стоит глава совета. — Августа начала переполнять злость, его челюсть напряглась, но виду он старался не подавать, сохраняя внешнее спокойствие. Его глаза, однако, потемнели, предвещая бурю. — Хорошо. Тогда я остаюсь с Романовым, — произнёс Август, и от этих слов некоторые студенты, которые до этого лишь делали вид, что не слушают, начали переговариваться, обмениваясь удивлёнными взглядами. Саша невольно удивился и даже растерялся, почувствовав, как лёгкий румянец заливает его щёки. Зачем Августу, главе студенческого совета, блестящему старшекурснику, тратить своё драгоценное время на его, Сашины, пары тем более когда сам Вернер судмедэксперт? Это было совершенно нелогично и даже немного пугающе. Что он задумал? — Как вам угодно, господин Вернер, — усмехался преподаватель Джефферсон, его глаза за стеклами очков блеснули от предвкушения необычного зрелища. В его голосе сквозила лёгкая издевка, словно он наслаждался тем, что Август, обычно такой неприступный, вынужден подстраиваться под его условия. На это брюнет лишь холодно кивнул, не удостоив мужчину ответом, и, резко схватив русского за руку, потянул его к свободному месту. Саше пришлось сесть с Августом совершенно не по своей воле. Немец нагло толкнул его на место у окна, не давая сесть на ряд ниже, где, возможно, было бы меньше внимания, а после чего темноволосый уселся рядом, фактически заблокировав выход. Саша почувствовал себя загнанным в ловушку, но, к его удивлению, не жаловался. Ему досталось место прямо рядом с окном, откуда открывался вид на раскидистые старые деревья, шелестящие зелёной листвой под легким утренним ветерком. Можно будет наблюдать за природой, мечтать и отвлекаться от скучной пары. Достав все письменные принадлежности, он подпёр голову рукой и стал лениво теребить ручку между пальцами, окидывая взглядом прибывающих ребят, которые то и дело обращали на старшекурсника, сидящего рядом с ним, внимание. Шушуканье и любопытные взгляды сновали по аудитории, направленные то на неприступного Августа, то на смущённого Сашу. Август в это время тоже не бездельничал. Его взгляд блуждал по аудитории, оценивая обстановку, словно он сканировал потенциальные угрозы или возможности. У русского было через чур много вопросов к нему — о вчерашних уликах, о Маркусе, о Ви — но он не решался их задать, чувствуя чужие взгляды, словно тысячи невидимых игл впивались в его кожу. К тому времени все студенты уже собрались, шум постепенно стих, уступая место почтительной тишине. Поздоровавшись с учениками, Джефферсон стал готовиться к паре, раскладывая конспекты и поправляя очки. — Ну что, мой юный Ватсон, готов пораскинуть мозгами? — с хитрой улыбкой спросил в полголоса Август, наклонившись к рыжеволосому. Его голос был тих, но в нём звенела сталь. — Вчерашние улики из-под ногтей Макса доказали виновность Маркуса. Это уже не подлежит сомнению. — После этого Август со спокойным, почти надменным взглядом стал смотреть на своего подопечного, сложив руки замком под подбородком, ожидая реакции. Саша же задумался, его взгляд снова обежал учеников, пытаясь найти что-то, что могло бы подтвердить или опровергнуть слова немца. Мозг лихорадочно перерабатывал информацию. — Это значит, что убил Эмилию он? — начал парень, успевая одновременно слушать монотонный голос преподавателя, который уже начал свою лекцию, но слова Джефферсона отдавались в его ушах как в тумане. — Хотя нет… — Немец на его слова лишь легонько кивнул, соглашаясь с ходом его мысли, но не с её окончанием. — Ведь преступление было совершено на эмоциональной почве… — Его явно захотели подставить, — перебил его Август, его голос был уверен и не допускал возражений. Кинув на парня слегка недовольный взгляд от того, что тот мешает ему сконцентрироваться на собственных размышлениях, русский продолжил свою мысль, игнорируя недовольство немца. — Преступник, хотел, чтобы полиция поскорее закрыла это дело, не так ли? Чтобы отвести подозрения от настоящего виновника. Но для чего? — тут Саша поразмыслил, переводя свой взгляд на Августа, пытаясь прочесть в его глазах ответы. — Есть рыба покрупней? На все сказанные им слова Август продолжал аккуратно кивать, подтверждая его догадки, словно Саша сам озвучивал его мысли. — Тогда нам надо поговорить с Маркусом. При таком раскладе не мудрено, что эти трое — никак не связаны с истинным преступником. Они просто случайные свидетели или жертвы обстоятельств. И это надо сделать первее полиции, ведь на месте убийства было столько улик, указывающих на Маркуса, что его могут обвинить быстрее, чем мы успеем что-то доказать! — Саша уже начал лихорадочно думать, как слинять с пары, его мозг работал на полную мощность, прокладывая маршруты и продумывая планы. Но его прервал ход его мыслей, когда кто-то постучался и, не дожидаясь раз решения, вошёл в кабинет. Это был парень, запыхавшийся и явно взволнованный, его появление нарушило не только лекцию, но и хрупкую нить их секретного разговора. — Здравствуйте, мистер Джефферсон, извините, что прерываю, но мне сообщили, что вы нашли мой телефон, — начал неловко студент, стоя на пороге и смущённо переминаясь с ноги на ногу. Его голос был приглушённым, и он явно чувствовал себя не в своей тарелке. На это преподаватель, с улыбкой, от которой его глаза почти исчезли за стёклами очков, достал из ящика стола гаджет. — Ничего страшного, не теряй больше столь важную вещь, — говорил мужчина с той же добродушной, но слегка наигранной улыбкой, пока студент шёл вглубь кабинета. В этот момент Александр смог подробно разглядеть его: глубокие синяки под воспаленными красными глазами свидетельствовали о том, что он плохо спит явно не первый день, растрёпанные, явно непричёсанные в спешке блондинистые волосы торчали во все стороны, и мятая, незаправленная рубашка, хотя в каждом номере студенческого общежития есть гладильная доска. «Я же видел его, когда только заселялся на этаже… Он выглядел гораздо лучше, чем сейчас», — промелькнула мысль у Саши, который внимательно оглядывал парня, пытаясь уловить каждую деталь. — Этот парень, он выглядит на человека, который может переживать сильное эмоциональное потрясение после убийства, — утвердительно, но вполголоса проговорил рыжий, словно делая поспешный вывод. Однако тут же посчитал свой вывод самоуверенным и глупым. Ведь мало ли причин для такого вида. — Молодец, ты довольно наблюдательный, — хмыкнул Август, улыбнувшись. Улыбка его была едва заметна, но в ней читалось довольство. — Это и есть Маркус. Тот самый, которого мы обсуждали. — Охринеть! — воскликнул русский, и тут же притих, опомнившись и прикрыв рот рукой. Казалось, его все услышали. Его глаза округлились от неожиданности, а сердце забилось быстрее. — Не обольщайся только, — ответил ему Август, намекая на преждевременность восторга. Но тут их разговор прервали. — То же самое могу посоветовать и вам, господин Вернер, — голос преподавателя Джефферсона, до этого терпеливо наблюдающего за происходящим, прозвучал резко и властно, заставив всех вздрогнуть. Стоящий на своём месте, он жестом приказал Августу подняться, явно решив проучить парня. — Вы здесь не для того, чтобы отвлекать господина Романова от моего предмета, или же вы считаете, что можете преподать мой предмет не хуже меня? — Ох, поверьте мне, мой великодушный профессор Джефферсон, — Август, ничуть не смутившись, плавной, почти кошачьей походкой стал спускаться со ступенек, где сидел рядом с Сашей, и вскоре оказался рядом с преподавателем. Его глаза блестели от вызова, а на губах играла лёгкая, едва уловимая улыбка. — Мои познания в сфере криминалистики уже давно обошли познания моего отца, а вам и подавно до него ещё очень далеко, как и до меня, конечно. — дерзил в ответ парень, подчеркивая своё превосходство и унижая профессора. По аудитории прошёлся возбуждённый шёпот, и студенты стали переглядываться, не веря своим ушам. Однако профессор, держащийся всё ещё спокойно, быстро успокоил их жестом. — А не сильно ли вы зазнаётесь, Август? — мистер Джефферсон ответил ему все той же широкой улыбкой, но в ней уже читалась сталь. — Могу напомнить вам, что я самый востребованный преподаватель этого престижного университета, и мои лекции собирают полные аудитории. Между ними, казалось, шёл не просто словесный бой, а настоящая дуэль интеллектов и характеров, негласное соревнование, от которого зависело, кто выйдет победителем. — Вы проучились годы, чтобы доказать свой статус и востребованность, а мне потребовалось лишь родиться, — Август гордо смотрел на профессора снизу-вверх, его голос звенел от уверенности. — И я уже с лёгкостью, без долгих лет обучения всем тонкостям, могу раскрыть любое преступление. Мне для этого не потребуется больше двух минут времени, в отличие от некоторых. — От такого накала атмосферы даже студенты замолчали, их глаза метались от Августа к Джефферсону, ожидая взрыва. Всем было известно, что мистер Джефферсон был очень строгим преподавателем и не любил шутки, а здесь какой-то отважный студент совсем потерял голову и решил ему надерзить — это же просто самоубийство! Но ничего страшного так и не случилось. Мужчина в очках, вместо того чтобы взорваться гневом, внезапно громко, раскатисто рассмеялся, чем вызвал у аудитории удивление и недопонимание. Его смех был искренним, хотя и немного сумасшедшим. — Что ж, вы правы, мистер Вернер, вы действительно умнее меня, — наконец, успокоившись и вытерев непрошеную слезу веселья из уголка глаза, внезапно выдал учитель, чем вызвал ещё большее удивление со стороны аудитории. Его голос стал мягче, а широкая улыбка на лице, казалось, смягчила острые черты. — Я уверен, что даже умнее своего отца. Он был совсем как вы: любил дерзить, совать свой нос куда не просят, но он достиг многого, и я безмерно его уважал. — С прежней долей серьезности, но всё с той же доброй, почти отеческой улыбкой, сказал профессор, положив руку Августу на плечо. В ответ парень как будто вышел в космос, его глаза остекленели, а тело стало абсолютно неподвижным, словно его заморозили. — Думаю, вы и без меня Романову объясните материал лекции не хуже меня. Можете идти. Удачи вам, мистер Вернер. И будьте осторожны. — Что это, черт возьми, было? — полушепотом спросил Саша, когда подбежал к парню, как только тот вышел за дверь аудитории, словно пытаясь вырвать его из транса. Но ответом ему послужило лишь молчание. Август смотрел в одну точку, его взгляд был абсолютно пустым, никак не реагируя на товарища, даже когда мимо них проходили другие студенты, бросая любопытные взгляды. Подумав, что это всё же выглядит несколько странно и даже пугающе, русский легонько потряс его за плечо, как только дверь аудитории закрылась, отрезав их от посторонних глаз. — А? — внезапно опомнился Август, его глаза сфокусировались на Саше, и он стал смотреть на русского так, будто впервые видит его, пытаясь понять, кто перед ним и где он находится. — Что было? — переспросил парень, почему-то начиная волноваться за такое «сонное» состояние друга. Эта растерянность, эта отрешённость были абсолютно не свойственны Августу, и Саша почувствовал холодок беспокойства. — Ты только что распинался перед Джеффом о том, какой ты умный, — пояснил Саша, стараясь говорить спокойно, чтобы не напугать немца ещё больше. На это Август лишь хмыкнул, словно вспоминая что-то незначительное. — Но ведь так и есть. Я действительно очень умён, — самодовольно улыбнулся Август, словно маска вернулась на его лицо. Он рукой зачёсывал свои волосы назад, возвращая им привычный, безупречный вид, словно стирая следы странного замешательства. — Ну-ну. Ты поаккуратнее будь, а то корона спадёт, — фыркнул Саша, пытаясь вернуть их разговор в привычное русло подколок и насмешек, чтобы убедиться, что с Августом всё в порядке. — Не делай поспешных выводов. Ты ещё не видел, на что я действительно способен, — голос Августа снова приобрёл уверенность, его взгляд стал острым и проницательным. — Хорошо, тогда давай проверим, насколько ты хорош, — предложил Александр после недолгих раздумий, ведь им действительно нужно было приступить к работе. Время поджимало, и каждая минута промедления могла стоить им разгадки. — Согласен, только сначала зайдём в туалет. Мне надо… — ответил ему немец, явно тормозя в реакции и смотря на свою потрясывающуюся руку, которую он пытался спрятать за спину. — …умыться, — почти шёпотом закончил он, его голос был странно приглушённым. Русский хотел уточнить, всё ли нормально с товарищем, но Август уже двинулся в сторону уборных, его походка была чуть менее уверенной, чем обычно. Саша последовал за ним, озадаченный этим необычным поведением. Что случилось с Августом? И почему он так болезненно отреагировал на упоминание отца? Эти вопросы, словно острые иголки, кололи его сознание. Тишина университетских коридоров после ухода всех студентов на занятия была нарушена лишь мерным шумом воды, доносящимся из уборной. Пройдя сквозь стеклянные двери, Саша оказался в туалете, где стоял едва уловимый запах хлорки и мыла. Он терпеливо ждал Августа, который умывался с таким рвением, словно пытался смыть невидимую грязь, тревожные мысли, или, что более вероятно, следы утреннего хаоса, который так неожиданно выбил его из колеи. Капли воды стекали с его безупречных, теперь слегка влажных волос, отражаясь в зеркале холодным блеском, но его лицо оставалось непроницаемым. — Так о что это было? — не выдержал Александр, нарушая давящее молчание, которое становилось физически ощутимым. Он чувствовал, как любопытство буквально сжигает его изнутри, не давая покоя. — Не твоего ума дела, — отрезал Август, даже не повернувшись. Этот ответ, сухой и отрывистый, как удар хлыста, заставил Сашу сжать губы. «Не моего ума дела? — мысленно возмутился он. — А что тогда моего? Вроде же партнеры, работаем вместе, раскрываем убийства, рискуем собственной шкурой. Неужели между нами нет даже минимального доверия?» Обида кольнула его сердце. — Так получается, сейчас мы пойдём к Маркусу? — продолжил Саша, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, чтобы заставить Августа говорить. Он чувствовал себя детективом, пытающимся выудить информацию из несговорчивого свидетеля. — Думаешь, он захочет с нами говорить? — У него не будет выбора, — ответил Август, его голос был холоден и непреклонен. И на этом разговор, казалось, опять закончился, повиснув в воздухе тяжёлой паузой. Ну, как закончился: слышен был только звук журчащей воды, которую Август выключил, и лёгкий шелест, когда немец вытирался полотенцем, отбрасывая его в сторону с лёгкой брезгливостью. — Тем более у нас есть доказательства его виновности, которые мы нашли. И то, получит ли их полиция раньше или позже, будет зависеть только от нас. — С лёгкой, почти хищной усмешкой объяснил Август, его глаза блеснули. — Тем более нам нужно будет что-то решить с комнатами убитых и с Анной Викторовной… На упоминание директрисы Саша лишь хмыкнул. Его подозрения к этой женщине были совершенно необоснованны, основанные лишь на интуиции и той странной реакции Августа. Чтобы не продолжать этот диалог, который мог увести их в дебри личных загадок, русский подал то, что первое пришло на ум, пытаясь сменить тему, прежде чем Август углубится в свои собственные тайны. — А то, что ты сказал Джефферсону, это правда? То, что ты можешь раскрыть дело за две минуты? — выпалил Саша, не понимая, зачем вообще он задал этот вопрос. Слова вырвались сами собой, словно пробка из бутылки шампанского, прежде чем он успел подумать. Он мысленно ударил себя по лицу — слишком прямолинейно, слишком неловко, совершенно не в его стиле. — В жизни бывают разные ситуации, — пожал плечами Август, наконец выключая воду и усаживаясь на бортик раковины, его движения были грациозными, почти кошачьими. Его взгляд, обычно такой острый, теперь был задумчивым, устремлённым в никуда. Он начал ухаживать за собой, поправляя воротник рубашки, которая после умывания слегка помялась, и разглаживая несуществующие складки на брюках. — Что-то с виду кажется лёгким, пустяковым, но потребует дни, а может и недели упорного труда, чтобы докопаться до истины. А что-то с виду великое и сложное, окутанное ореолом тайны, на самом деле оказывается пустышкой, решаемой в мгновение ока, если только взглянуть под правильным углом. — На это объяснение русский посмотрел на своего собеседника с полным непониманием. Лицо Августа было совершенно серьёзным, не выражающим ни малейшего намёка на шутку или иронию. Саша не мог понять, иногда ему казалось, что они как будто из разных миров, говорящие на разных языках, хоть и используя одни и те же слова. — Не хочешь съездить мне по лицу? — тут Август резко поднял глаза, и Саша чуть не поперхнулся воздухом, не понимая, к чему этот странный вопрос, так резко выбивающийся из контекста. — С чего бы? — навострился Саша, мгновенно напрягшись. Он видел взгляд кареглазого, который не обозначал ничего хорошего. В нём плясали какие-то скрытые мотивы, вызов, или, возможно, это был очередной его странный эксперимент, направленный на изучение человеческой натуры. — Ну, если бы я тебя провоцировал бы на драку, по-настоящему, с оскорблениями, с ущемлением твоего достоинства, то ты бы со мной подрался? — уточнил Август, его голос был абсолютно спокоен, без единой эмоциональной нотки, словно они обсуждали научную теорию или шахматную стратегию. — Не так играючи, как в кабинете директрисы, когда ты просто поймал мою руку. А прям драку, с кулаками, со злостью, до крови, понимаешь? Что бы ты сделал? — Я не знаю, — подумав, русский ответил честно. Он не хотел с ним драться — всё-таки Саша хорошо оценивал так называемого противника. Август был хоть и не крупным, но невероятно быстрым и обладал какой-то звериной, расчётливой ловкостью, которую он показал во всей своей красе в кабинете директрисы. В выигрыше явно был бы не он, и Саша не любил проигрывать. — Я не хочу с тобой драться. Это глупо. — Но если бы пришлось… — Август не отступал, его взгляд был проницательным, словно он пытался заглянуть Саше в душу, докопаться до самой сути его реакции. В его глазах читалась почти научная любознательность. — Ты хочешь меня спровоцировать на драку? Зачем? — Саша почувствовал, как напряжение нарастает, невидимыми нитями опутывая его. Он не понимал, что происходит в голове немца. — Скорее всего, — спокойно ответил немец, не видя в их разговоре ничего странного, словно это был обычный способ общения или стандартный метод проверки на прочность. — А если бы провоцировал на что-нибудь другое? — Август немного наклонил голову влево, оценивающе рассматривая русского с головы до ног. В его глазах мелькнула искорка, которую Саша не смог расшифровать. Была ли это шутка? Вызов? Или что-то совершенно иное, более глубокое и опасное? — В каком смысле? — не понял рыжий, его мозг лихорадочно пытался расшифровать намёк, который, казалось, витал в воздухе. Он только собирался попросить Августа объяснить свою мысль, когда его резко, без предупреждения, протянули за воротник рубашки. Ноги скрестились сзади, лишая опоры, и Саша почувствовал себя полностью беспомощным, прижатым к холодной стене. — А в каком хочешь? — почти мурлыча, спросил Август, его дыхание опалило ухо Саши. От такой внезапной близости и пугающего, но такого интригующего смысла вопроса русский мгновенно раскраснелся, его сердце забилось чаще, словно загнанная птица. Он чувствовал жар, пробегающий по его телу. — У тебя такие незаметные веснушки… — Август медленно провёл пальцем по щеке Саши, его прикосновение было лёгким, почти невесомым, словно бабочка. Палец скользнул выше, по его рыжей макушке, запускаясь в волосы. — А вот ты заметен, идиот! — Последнее слово было произнесено уже не мурлыкающим шёпотом, а раздражённым рыком. Резкая смена контраста — от почти интимного шёпота до резкого, недовольного голоса — вызвала у Саши недопонимание и лёгкий шок. Он обернулся и увидел третьего лишнего: испуганного паренька, который, кажется, подслушивал их разговор, стоя за поворотом коридора. Его глаза были расширены от ужаса и, возможно, от увиденного. — А-а, п-прости… — уже намеревался сбежать парнишка, его глаза округлились от ужаса, но не успел. Его схватил за воротник рубашки Саша, который действовал инстинктивно, а Август, не теряя ни секунды, притянул мальчишку за ухо, его пальцы были крепкими и настойчивыми, не оставляя шанса на побег. — Что ты видел? — спрашивал Август у дрожащего парня, его голос был холодным и требовательным, не предвещающим ничего хорошего. — Н-ничег-го н-не в-видел, — сразу же понял студент, чего от него хотят слышать, его голос был тонок от страха, словно он вот-вот расплачется. — И? — добавил Саша, вторя Августу, в его голосе прозвучали нотки угрозы, хотя он сам ещё не до конца понимал, что произошло, и что именно они только что делали. — Н-нечего не с-слыш-шал, — пролепетал парень, его глаза метались от одного к другому. Почувствовав, что его отпустили, он покатился к двери, словно мячик, выпущенный из тисков. — Кыш! — только топнул Август ногой, и парень, словно подгоняемый невидимой силой, выбежал со скоростью света, его шаги отдавались эхом в пустом коридоре. Немец расхохотался, его смех был неожиданно искренним и заразительным, наполняя коридор. Тут же прозвенел звонок, оповещая об окончании пары, и этот звук вернул их в реальность. — У нас есть всего десять минут, чтобы зажать Маркуса в его комнате, — проговорил Август, его голос был низким и отрывистым, полный неприкрытой решимости. Он стремительно выскочил из туалета, почти не дожидаясь Саши, и тут же, как гончая, устремился за подозреваемым. Коридоры университета, до этого гудевшие от разговоров, теперь редели, но всё ещё были заполнены спешащими студентами. Низкому и худощавому немцу, обладающему почти сверхъестественной ловкостью, было гораздо легче протолкнуться среди этой небольшой толпы, скользя между плечами и спинами, чем более массивному Саше. Русский, который на мгновение замешкался, обдумывая странное поведение Августа, теперь отчаянно пытался нагнать его. — У тебя хуй в жопе или ноги отказали?! Что ты так долго? — недовольно прокричал Август, резко оборачиваясь к запыхавшемуся русскому. Его слова, как острый нож, прорезали остатки студенческого шума. Лицо немца было искажено нетерпением, а глаза горели ледяным огнем. Саша едва поспевал за ним, его легкие горели от напряжения, а рыжие волосы, и без того растрёпанные, теперь совсем разметались. — В отличие от тебя, жертва обделённой генетики, я не могу так быстро проталкиваться среди толпы! — запыхался бедный русский, его голос дрожал от физического усилия и обиды. Он чувствовал, как пот стекает по спине, а сердце колотится в груди. Но немца мало волновало, что там рыжий мямлит или как тяжело ему приходится. Август лишь бросил на него краткий, нетерпеливый взгляд, уже разворачиваясь, чтобы продолжить погоню. Его мысли уже были целиком и полностью заняты предстоящей «операцией», стратегией захвата Маркуса, и ничто не могло отвлечь его от этой цели. Слова Саши, его жалобы на физические неудобства, были для Августа лишь досадным шумом на фоне главной задачи. Перейдя из главного академического корпуса в жилой кампус для студентов, парни поднялись на один из верхних этажей, где царила более расслабленная, но всё ещё немного настороженная атмосфера. Они остановились у одной из дверей, ничем не примечательной, кроме легкой потертости краски у ручки. — Выбивай дверь, — спокойно, словно речь шла о чём-то совершенно обыденном, скомандовал Август, отходя на пару метров и уступая место более высокому Саше. В его глазах не было и тени сомнения. — Что?! А нельзя просто постучать? Ты с ума сошел?! Я не собираюсь выбивать дверь! — начал возмущаться Саша, его голос прозвучал громче, чем он ожидал, отражаясь от стен коридора. Он решительно не собирался искать себе приключений на пятую точку, особенно, если за это можно было потом хорошенько отхватить от администрации университета. Потом исключение, позорный приезд отца, который и так едва терпит его выходки… А оно ему надо? Его голова, казалось, уже рисовала картины катастрофы. — Как же с тобой сложно, — цыкнул Август, его губы сжались в тонкую линию. Он демонстративно подошёл к двери и несколько раз постучал в неё, громко и настойчиво. Тем самым он хотел показать, что метод Александра здесь недействителен, и им никто не откроет, подтверждая свою правоту. Но, на удивление, за дверью послышались тихие шаги, которые, дойдя до самой двери, вскоре затихли, оставляя их в напряженном ожидании. — Уходите! — глухо послышался из-за двери мужской, ещё незрелый, надломленный голос. В нём чувствовались усталость и страх. — Открой дверь, не испытывай наше терпение! — рявкнул Август, быстро взяв ситуацию в свои железные руки. Его голос прозвучал как приказ, не терпящий возражений, и его интонация не оставляла сомнений в серьёзности намерений. За дверью послышался шорох, затем едва слышимый щелчок замка, и дверь чуть приоткрылась, оставляя узкую щель. Из-за неё выглянуло бледное, осунувшееся лицо того самого уставшего парня, Маркуса, на которого ещё сегодня утром пали подозрения Александра. Его глаза были красными, волосы растрёпаны, а на лице читались отчаяние и недосып. — Что вам нужно? — хриплым, надтреснутым голосом, полным страданий и усталости, спросил Маркус, боясь открыть дверь полностью. Он держал её, словно это был последний барьер между ним и миром. Вблизи теперь стало ещё лучше видно, что ему сейчас совсем не хорошо: его кожа была землистого цвета, глаза воспалены, а руки, сжимавшие край двери, дрожали. — Нам надо поговорить, — Август сделал шаг вперёд, его голос был низким и проникающим. — Это по поводу Эмилии и Макса. Студент, услышав эти имена, видно, занервничал. Его глаза расширились, а дыхание стало прерывистым. — Я ничего не знаю, — тихо, почти шепотом сказал Маркус, попытавшись закрыть дверь, чтобы отгородиться от незваных гостей. Но Август был упорнее. Он поставил ногу в проем двери, не давая ей закрыться. — Слушай, Август, мне действительно тяжело пережить смерть Эмилии, и ты это знаешь! Мы были близки. Так что оставь меня! — психанул парень, его голос сорвался на крик. Он не хотел этого разговора, не хотел вспоминать. Но Август был настырен, как бульдог. Он резко толкнул дверь, заставляя ослабленного студента отшатнуться от неё. Вместе с Сашей они надвигались на парня, словно хищники. Маркусу ничего не оставалось делать, кроме как пятиться назад в свою маленькую комнату. Вскоре он уткнулся в кресло и, не удержавшись, осел на него, сжавшись в комок. — Я ничего не знаю про Макса, правда! Я клянусь! — воскликнул Маркус, вжавшись в кресло под острым, пронзительным надзором глаз немца. — Я с тебя в шоке, Вернер, — фыркнул Саша, оглядываясь и закрывая за собой дверь, чтобы никто не услышал их разговора, а затем проходя в центр комнаты. Он был поражён бесцеремонностью Августа. — Во-первых, не называй меня по фамилии, — грубо ответил ему ариец, даже не повернувшись. — А во-вторых, лучше заткнись и смотри, как работают профи. — Он вновь повернулся к подозреваемому, его поза была властной и угрожающей. — Сейчас ты будешь беспрекословно меня слушать и не сметь перебивать, понял? Ответом ему послужил рваный кивок от испуганного парня, который, казалось, готов был согласиться на что угодно, лишь бы этот кошмар закончился. — И так, мы знаем, что ты не причастен к убийству Эмилии. — Я любил ее, и мы встречались до того случая. Ты это знаешь, — перебил студент немца, его голос дрогнул от боли. Он попытался апеллировать к их общему прошлому. В ответ Август, не терпящий, когда нарушают его монолог, заткнул его пальцем у рта, призывая к молчанию. — Ты убил ведь Макса под эмоциональным всплеском? Ты не хотел его убивать, — Август перешёл к прямому обвинению, его взгляд был пронзителен. — Откуда ты… О чем ты говоришь? — встрепенулся студент, заметно нервничая. Его ладони сильно вспотели, отчего хорошо скользили по обивке кресла, когда тот, на нервах, впивался в нее пальцами. Это не укрылось от зоркого взгляда Саши, который внимательно следил за реакцией Маркуса. — Ты подрался с ним, а после, воспользовавшись возможностью и его бессознательным телом, решил изуродовать его ножом. Тобой овладела ненависть и ревность. Ты вовсе не подумал о своих поступках, так жестоко расчленив своего друга. С мыслями об убийстве ты не мог спать, проливая слезы от осознания того, что ты наделал. Я ведь верно всё говорю? — Август говорил уверенно, словно читал по открытой книге. — Д-да… Да как ты смеешь подозревать меня в убийстве?! Он мой лучший друг! — вскрикнул парень, его глаза наполнились слезами, а тело затряслось от возмущения и страха. Он понимал, что его раскрыли, но не в том, в чём его обвинял Август. — Ты всё ещё не хочешь сознаться? Хорошо… Я планировал быть хорошим детективом, но ты сам сделал свой выбор, — холодно отчеканил немец, резко выпрямляясь и разворачиваясь на каблуке. Он пошёл в сторону выхода, не оглядываясь. Саша, не зная, что ему делать, решил вновь проследовать за ним как «хвостик», чувствуя, что происходит что-то важное. — Что ты собираешься делать? — спросил Александр, даже со своим ростом еле догнав Августа, который быстро и уверенно шёл куда-то по коридору. — Не я, а мы, — поправил его Август, не замедляя шага. — Мы прокрадемся ночью в кабинет директора и возьмём досье этого парня. — Он повернулся к Саше, и на его лице появилась уверенная и даже какая-то хищная улыбка, обещающая приключения. Прозвенел звонок на урок, поэтому, выйдя в толпу бегущих на урок студентов, брюнет снизил темп ходьбы, сливаясь с потоком. — Ты сумасшедший? Как, по-твоему, у нас это удастся?! — вполголоса воскликнул русский, подходя ближе к напарнику, чтобы их не услышали. — Мы просто позаимствуем ключ от кабинета директора на некоторое время, вот и всё, — Август говорил так, словно речь шла о том, чтобы взять ручку с чужого стола. — Ох, Боже, во что я ввязываюсь… — чуть ли не взвыл Саша, прикладывая руку ко лбу. Он чувствовал, как его жизнь стремительно катится под откос. — Неужели ты передумал мне помогать? Что, испугался? — усмехнулся Август, заворачивая к кабинету следующего урока. — Нет, но это просто безумие! — прошипел рыжеволосый. — Но стой, с чего вдруг я тебе помогаю, и зачем вообще всё это? Ты же сам сказал, что Маркус убил Макса! — Маркуса подставили. Мы в этом убедились по его реакции, хотя это было понятно сразу. Он не убийца, Саша. Он жертва. Досье его нужно для того, чтобы узнать его неприятелей. Так мы сузим круг подозреваемых, — вкратце объяснил брюнет, но тут же призадумался о чём-то, идя дальше по коридору. — Направляемся в комнату Макса. Там мы найдём то, что нам нужно. Пройдя по коридорам студенческого общежития, где царил полумрак и атмосфера затаённой жизни, парни остановились возле двери, которая, как они знали, принадлежала убитому Максу. Она была ничем не примечательна, обычная деревянная дверь, потрепанная временем и бесчисленными прикосновениями, с облупившейся краской по краям. Но за ней, они были уверены, скрывались ответы, которые они с Августом отчаянно искали. Пальцы Саши уже потянулись к холодной латунной ручке, когда прямо за спиной раздался лёгкий, но отчётливый кашель. Звук, казалось, разорвал тишину, как выстрел в пустом помещении. Саша резко обернулся, сердце подпрыгнуло к горлу от неожиданности, а в голове мелькнула паническая мысль: «Попался!». Он ожидал увидеть коменданта, охранника или, на худой конец, кого-то из преподавателей. Вместо этого перед ним стояла девушка из театрального кружка — Виктория, кажется? Её взгляд, обычно озорной и полный артистической экспрессии, сейчас был прикован к Саше с нескрываемой, слегка кокетливой улыбкой. Каштановые локоны обрамляли её овальное лицо, а в больших, выразительных глазах плясали весёлые огоньки, словно она только что придумала новую, блестящую сцену, и он должен был стать её главным героем. — И что это мы тут делаем, Ромео? — Голос Виктории был низким и бархатным, с лёгкой хрипотцой, которая, несомненно, очаровывала многих. Она подошла ближе, сокращая дистанцию, и её присутствие наполнило воздух лёгким ароматом ванили и старого грима. — Эм… я… — Саша, застигнутый врасплох, судорожно пытался придумать хоть какое-то правдоподобное оправдание. Его мозг лихорадочно перебирал варианты: «заблудился», «искал библиотеку», «упал и потерял сознание», но ни один не казался достаточно убедительным, чтобы объяснить его присутствие у двери убитого студента в учебное время. Он почувствовал, как краснеет, и проклял свою неспособность быстро лгать. — Не нужны пустые оправдания, мой Ромео, — она сделала шаг ближе, и от неё повеяло лёгким ароматом сирени, смешанным с чем-то неуловимо театральным, ароматом старого грима и пыльных кулис. Её глаза, казалось, прожигали Сашу насквозь. — Я знаю, что ты следил за мной. Весь вечер… И даже сегодня утром. Неужели я настолько интересна? От этих слов Саша, мягко сказать, удивился. Он широко распахнул глаза, ощущая, как краска приливает к лицу, а кровь стучит в висках. Следил? За ней? Да он полвечера пытался выбраться из подвала, где был найден труп! Его мозг лихорадочно перебирал события последних суток, пытаясь найти хоть одно, что могло бы подтвердить слова Виктории, но ничего не находил. Он был абсолютно уверен, что никогда не следил за ней. — Не совсем, я лишь… — попытался он возразить, но Виктория опять не дала ему договорить. Лёгкий, прохладный палец прижался к его губам, заставляя замолчать. Её глаза, блестящие от какой-то собственной мысли, смотрели прямо в душу, словно она читала его мысли, но интерпретировала их совершенно по-своему, в своей, исключительно театральной манере. — Не надо мне врать, я же вижу, что я тебе не безразлична, — с ухмылкой проговорила девушка, и её взгляд скользнул по его лицу, задерживаясь на губах. Саша ощутил, как его угораздило попасть в очередную нелепую ситуацию, из которой, казалось, не было выхода. Он был готов провалиться сквозь землю, лишь бы избежать продолжения этого абсурдного флирта, который грозил обернуться катастрофой, не только личной, но и для всего их расследования. Его лицо пылало, а сердце бешено колотилось от смущения. И в этот момент, словно по мановению волшебной палочки, его спасли. Викторию резко, но бережно отдёрнули в сторону, словно она была не более чем досадной помехой, мешающей пройти. — Прости, Вик, но это моя рыжая подстилка, — скептично проговорил Август, его голос был лишён каких-либо эмоций, кроме лёгкого раздражения. Он явно не намеривался наблюдать весь этот цирк, его лицо было как всегда невозмутимым, но в глазах плясали знакомые огоньки нетерпения и, да, того самого раздражения, которые Саша уже научился распознавать. Сейчас, в эту секунду, Романов был даже рад этому раздражению — оно означало, что Август вернулся в свой привычный режим, и Саша был избавлен от неловкой ситуации. Это было странное чувство облегчения. — Ганс, ты такой момент испортил! — надулась Виктория, её лицо скривилось в недовольной гримасе. Недоброжелательно глядя на немца, она цокнула языком, поправляя выбившиеся каштановые локоны. Её голос был полон досады, а на лице читалось явное неудовольствие от прерванного спектакля, где она была главной звездой. — Не называй меня так, я Август, — Вернер устало потёр переносицу, словно его имя повторяли сто раз за утро, и каждый раз это было пыткой. Он явно был не в настроении для игр. — Ты чего не на занятии? У тебя же, кажется, сейчас лекция по истории театра. — Как чего?! — Виктория возмущенно всплеснула руками, её театральная натура требовала драмы и внимания. — Не видишь, в комнату к себе не могу попасть! Анжела опять истерику устроила, заперлась и никого не пускает! Она там рыдает и грозится выпрыгнуть из окна! И я не могу взять свой костюм для репетиции! — Ага, очень жаль, — бесчувственно произнёс темноволосый, его голос не выражал ни капли сочувствия, лишь сухое констатирование факта, которое звучало почти оскорбительно. — Вали на пару. У тебя же, кажется, сегодня важная репетиция, которую ты не можешь пропустить. — Да что ты меня гонишь?! — зацепилась девушка за его слова, уже приходя в себя и вновь обретая боевой настрой, словно актриса, вышедшая на бис. — И сам почему не на паре? Неужели сам прогуливаешь, Глава студенческого совета мистер Вернер? Или ты тоже решил присоединиться к нашей маленькой драме, вместо того чтобы спасать мир? Александр же, чувствуя себя абсолютно лишним в этой разгорающейся драме, поспешно отступил. Он прислонился спиной к прохладной стене напротив, ощущая её влажность и шершавость сквозь ткань рубашки. Словесная перепалка между Августом и Викторией, казалось, набирала обороты, превращаясь в привычный, но от этого не менее раздражающий спектакль. Саша, заняв позицию стороннего наблюдателя, сцепив руки на груди, просто ждал, когда это безумие закончится, увлёкшись созерцанием пылинок, танцующих в луче света, проникающем сквозь высокое окно. Он был так погружен в свои мысли, в попытки разгадать вечную загадку Августа, что даже не заметил, как дверь, из которой мгновение назад вышла Виктория, медленно отворилась, и из неё вышла заплаканная девушка. Её глаза были красными и опухшими, словно она провела не один час в рыданиях, по щекам текли свежие слезы, оставляя влажные дорожки на бледной коже, а волосы были растрёпаны и спутаны, словно после борьбы с невидимым противником. Её вид говорил о глубоком, почти отчаянном горе. Это была Анжела, соседка Виктории. — Даже пострадать нормально не дают, — скептично, с надрывом, пробормотала Анжела, её голос был глухим и дрожащим. Взгляд, полный обиды и усталости, сначала скользнул по Виктории и Августу, которые, казалось, даже не заметили её появления, увлечённые своим спором, а затем задержался на Саше, который стоял в стороне, наблюдая за всем происходящим. — Согласен, — не взначай ответил Саша, совершенно автоматически, его собственный недосып и усталость резонировали с её словами. Он почувствовал мгновенную связь с этой незнакомой девушкой, которая, казалось, так же устала от жизненной драмы, как и он сам. Но тут же вздрогнул, осознав, что ответил незнакомой девушке, которая только что вышла из комнаты, грозясь выпрыгнуть из окна. Его щеки предательски вспыхнули. — Прошу прощения? — Анжела, — представилась девушка, вытирая слезы тыльной стороной ладони. Она сделала глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки, и её взгляд стал более сфокусированным. — Вам же нужна комната Маркуса? От этого вопроса рыжий удивился ещё больше. Он буквально почувствовал, как его брови поползли вверх, а челюсть слегка отвисла. Как она могла знать об их тайном плане? Неужели Август что-то проболтался, или они были настолько очевидны? — Нет, что вы, мы просто… — начал мямлить Саша, пытаясь хоть как-то выкрутиться из неловкой ситуации, но Анжела прервала его лёгким, усталым вздохом. — Да ладно вам, я всё понимаю, — вздохнула девушка, и в её глазах мелькнула странная смесь отчаяния и цинизма. — Точнее, не понимаю, — поправилась она, горько усмехнувшись, — но знаю, что Вернер опять что-то задумал. — От этих слов Саше даже стало как-то легче — значит, не он один не до конца понимал гениальные, но порой безумные планы Августа. — Я могу вас пустить в комнату Маркуса и Макса, если вы мне поможете. Ещё большее удивление на лице рыжего не могло быть не замеченным даже Августом, который до этого лишь скептично наблюдал за развитием событий, словно анализируя новую переменную в своём уравнении. Глаза Саши округлились, он почти забыл, как дышать, предвкушая нечто совершенно неожиданное. — Там тебе секс предлагают, что ли? — резко, без обиняков, спросил Вернер, и его голос прозвучал так неожиданно и грубо, что даже Виктория сначала не поняла, что разговаривают не с ней, и лишь спустя секунду её глаза расширились от шока. — Отстань от него, Анжел, он не будет отцом твоего ребёнка. От этих слов Анжела снова захлюпала, у неё потекли новые, свежие слезы, а Август получил увесистый подзатыльник от её соседки Виктории, которая, кажется, наконец-то смогла оправиться от шока и найти свою точку зрения. И не только от неё: Саша бросил на немца неодобрительный, полный возмущения взгляд, в котором читалось: «Что ты, черт возьми, творишь?!» — А что я сказал?! — Август, потирая затылок и выглядя совершенно недоумевающим, оглядел всех присутствующих. В его глазах было столько искреннего непонимания, что это едва ли не вызывало смех. — Ты думай, что говоришь! — начал отчитывать его рыжий, его терпение иссякло. Но его остановила всхлипнувшая Анжела, которая, несмотря на слезы, сделала жест рукой, призывая к тишине. — Всё нормально, Александр, спасибо, — собравшись с силами, она стряхнула остатки слез и твёрдо посмотрела на немца, её голос приобрёл стальной оттенок, а в глазах появилась решимость. — Ганс, нам нужно серьёзно поговорить. — Я Август, — поправил со вздохом ариец, его лицо вновь приобрело выражение усталости, словно ему было невыносимо повторять это в сотый раз. — Что ты хочешь от меня? Отцом буду хреновым, сразу говорю, да и тем более я предпочитаю парней. — При этих словах Саша вскинул брови, переводя взгляд то на немца, то на девушек, ожидая хоть какой-то реакции, но, похоже, те никак не отреагировали на это откровение, словно уже давно были в курсе его сексуальной ориентации. Для них это не было новостью, лишь Август был способен вывалить это в такой неподходящий момент. Или это какой-то сарказм? Шутка? — Я хочу сделку, — твёрдо сказала Анжела, её голос звучал решительно, несмотря на ещё не высохшие слезы на щеках. — Анжел, оно того не стоит! — тут же спохватилась Виктория, её лицо побледнело, а в голосе прозвучали нотки паники, словно она предвидела катастрофические последствия. Это походила на сделку с дьяволом, по крайней мере, так ощущалось. Саша, стоящий в коридоре, пытался уловить суть их дальнейшего диалога, но его пытливого слуха не хватило. Он слышал лишь обрывки фраз, которые звучали зловеще, как и интонации Виктории, которая, кажется, уже пожалела, что ввязалась в эту историю. Саша, между тем, совершенно незаметно для себя и окружающих, успел каким-то чудом оказаться в комнате соседок, куда его, видимо, оттащила Анжела в поисках уединения и, возможно, утешения, подальше от колких замечаний Августа. Он сидел на диване, пытаясь отодвинуть своё лицо от настойчивого поцелуя Виктории, которая в своём горе и растерянности искала утешения в его, как ей казалось, сочувствии. Её руки обхватили его шею, и она прижималась к нему с отчаянной силой. Он даже не заметил, как его крепко, почти болезненно, прихватил Август, выходя из другой комнаты, по видимому, всё обсудив с Анжелой. — Пошли, моя рыжая красавица, пока этот тролль не поцеловал тебя и ты не превратился в жабу, — проворчал Август, его голос был низким и совершенно нетерпеливым. Он бесцеремонно вытаскивал Сашу из комнаты, словно мешок с картошкой, демонстрируя полное отсутствие такта, но, возможно, спасая его от более неловкой ситуации. Август буквально оторвал Сашу от Виктории, которая возмущенно вскрикнула. — Эй! — только и успел услышать Саша, когда его тащили куда-то вдаль, прочь от всех этих странных девушек, их слез и ещё более странных предложений. Он и представить не мог, что утро может быть таким насыщенным, а коридоры университета — такими опасными, таящими в себе не только академические вызовы, но и эмоциональные ловушки. Август тащил его за собой, словно он был его собственностью, и Саша, хоть и возмущался, но не сопротивлялся, чувствуя, что так безопаснее. — Мы что-то упускаем, поэтому просто так шатаемся по коридорам? — возмущался Саша, который уже запыхался от долгой, бесцельной, на первый взгляд, ходьбы с немцем по лабиринтам университета. Каждый поворот коридора казался одинаковым, каждый шаг — бессмысленным. Он чувствовал, что они тратят драгоценное время. — Так точно, — проговорил немец, его голос был сухим и подтверждающим, словно он только что выиграл пари. Он остановился возле двери, которая была буквально обклеена разнообразными, выцветшими наклейками: «Не входить», «Частная собственность», «Осторожно, злая собака». От неё отвратительно пахло сигаретами, застарелым дымом и чем-то ещё, неуловимо мерзким, что даже Саша скривился от этого запаха. Это была комната, которая явно не видела уборки с начала семестра. — Выбивай дверь! — Опять?! — воскликнул Саша, его глаза округлились от шока. Он отчетливо слышал, что за дверью явно кто-то есть, и, будучи человеком более воспитанным, решил постучать, прежде чем прибегать к вандализму. — Ты не умеешь красиво и неожиданно появляться, — вздохнул Август, словно у него лопнуло терпение. И в этот момент, как по волшебству, дверцу, оснащенную дверным ограничителем, приоткрыли, и в щели показалось испуганное юное лицо, явно принадлежащее первокурснику. — Пароль? — спросил юный парень, его голос дрожал, когда он смотрел на двух пришедших, чьи лица не сулили ничего хорошего. — Могилу рой! — психанул Август, его терпение окончательно лопнуло. — Скажи, Вернер пришёл! — Мальчик испугался ещё сильнее, но, подчинившись, повернулся к видимо сидевшим жителям комнаты, его шепот был почти не слышен, но достаточно, чтобы донести информацию. — Это Август… — довольно тихо сказал парень. Тут же послышались тихие, но многочисленные маты, быстрый топот и шелестения, словно внутри начался переполох, вызванный внезапным появлением нежелательного гостя. Закатив глаза, немец отошёл на пару шагов, разбежался и с оглушительным треском выбил чёртову дверь с петель. Она с грохотом отлетела в сторону, обнажая внутреннее убранство комнаты, наполненное дымом и паникой. — Привет, Лиам, довольно долго не виделись, — говорил улыбчивый немец, поправляя воротник рубашки, которая ничуть не помялась от столь энергичного действия. Его улыбка была холодной, словно высеченной из льда, и не достигала глаз. Удивлённый Саша тоже вошёл в комнату, и его тут же встретил густой, едкий дым от сигарет, запах пролитого пива и разбросанные везде кожура от семечек, окурки и пустые бутылки. Атмосфера была настолько плотной, что казалось, её можно резать ножом. Во всей этой вакханалии, на грязном, заляпанном ковре, сидело шестеро парней, тесно сбившихся в круг вокруг низкого журнального стола, на котором стояла початая бутылка виски и несколько стаканов. Их лица выражали смесь шока и немой паники, словно их застали за чем-то очень постыдным. — Какими судьбами, Август? — спокойно, почти вальяжно, спрашивал Лиам, его взгляд скользил по немцу, оценивая, словно товар на рынке. Лиам был высоким, крепко сбитым парнем с татуировками, покрывающими его массивные руки, его лицо украшала небрежная щетина, а в глазах читалась смесь лени и скрытой хитрости. От него пахло потом, табаком и какой-то тяжёлой, приторной туалетной водой. — Вроде на собрании присутствовал, правил не нарушал… — Он сделал паузу, выпуская струю дыма от сигареты, которую держал между пальцами, а затем перевел свой взгляд на Сашу, который стоял за спиной у Августа, чувствуя себя неуютно в этой прокуренной атмосфере, словно посторонний на чужом празднике. — Или ты со своим пёсиком проверку устроил? Окружающая Лиама толпа парней, сидящих в кругу, загоготала. Их смех был грубым и вызывающим, от него становилось не по себе. Саша решил промолчать, понимая, что эти парни не особо дружелюбны, и любое неосторожное слово может обернуться неприятностями. Он не был готов к драке в студенческом общежитии, особенно против такого количества противников. — Я тут по делу, Лиам, — начал немец, не обращая внимания на оскорбление, словно оно было не более чем комариным писком. Он сдвинул одну из бутылок пива на столе и уселся на шаткий стул, который ему услужливо поставили. Его движения были точными, лишенными какой-либо суеты. — Нужно отмыть одну девчонку и прикрыть мою задницу. — Поняв, о какой девушке говорил Август, Саша даже внутренне обрадовался, что немец, несмотря на всю свою холодность, решился ей помочь. В конце концов, человечность в нём всё же присутствовала. — Для тебя всё что угодно, Август, — рассмеялся Лиам, его смех был низким и хриплым, словно скрежет железа. — Товар вперёд, и сделаем всё по красоте. Кареглазый Август ухмыльнулся, доставая из карманов брюк две небольшие баночки для таблеток, сделанные из темного стекла. Он демонстративно поставил их на стол, и звук их касания о дерево прозвучал в прокуренной тишине. — Этого мало, — вертя одну из них в пальцах, сказал Лиам, его взгляд был жадным, словно у голодного волка. Он изучал баночки, а затем перевёл взгляд на Августа. — Мы же знаем твою щедрость, Август. — По-моему, ты цены не меняешь, — нахмурился Август, его голос стал чуть жестче, в нём прозвучала едва уловимая угроза. — Не меняю, даже больше, я готов сделать тебе скидку, — Лиам наклонился вперед, поближе к немцу, его голос стал доверительным, почти интимным, словно он делился большим секретом. — Но ты не забывай, что мы с бандой Димы не очень ладим. — При упоминании этого имени Август сжал кулаки, что не смог не заметить Саша. В его глазах мелькнула тень ярости, которую он быстро попытался скрыть. — А если он узнает, что ты здесь, у нас, то… у тебя могут быть проблемы. Серьёзные проблемы, которые могут стоить дороже любых твоих баночек. — Ещё раз его упомянешь, — ариец резко, с невероятной силой, притянул Лиама за волосы. Его хватка была железной, а глаза горели ледяным, опасным пламенем, которое мгновенно погасило всю вальяжность Лиама. — Я тебе язык отрежу и поставлю у себя в кабинете как трофей. — Август чуть ли не шипел от злости, его голос был низким и угрожающим, демонстрируя, что у его терпения есть предел. Но тут же, словно по щелчку, он принял свой обычный невозмутимый вид. Он встал из-за стола, его движения были точными и выверенными. — Товар не проблема. Сделаете всё, как надо, и получите вторую партию. И без самодеятельности. — О, милый, ну к чему эти нервы? — опомнился Лиам, видя, как немец собирается уходить. Вскочив, он схватил Августа за руку, пытаясь остановить. — Мы можем всё уладить, я даже скидочку могу сделать. — Он приобнял немца за талию, пропевая свои слова, словно обольщая или пытаясь вернуть его расположение. — Знаю я ваши скидочки, — Август бесцеремонно убирал руки Лиама со своей талии, от чего тот грустно посмотрел на немца, его губы слегка надулись, изображая обиду. — Спасибо, но меня всё ещё из-за таких, как вы, мальчиком по вызову считают, поэтому откажусь. — О, лапушка, неужели ты сравниваешь тех конченных и нас?! — недовольно воскликнул Лиам, переводя взгляд на Сашу, словно ища поддержки или нового объекта для флирта. — Или мистер Морковкин не разрешает? — Лиам расплылся в широкой, хитрой улыбке, переходя уже к русскому, обнимая того за плечи. От него пахло сигаретами и чем-то сладковатым, что вызывало у Саши приступ тошноты. — Не волнуйся, мы твоего Морковкина всему научим. Он у нас быстро освоится. — Чему научите? — недопонял Саша, его мозг пытался осмыслить эту странную фразу, которая звучала одновременно как угроза и как непристойное предложение. — Вот именно, что у него морковка, а не мизинчик, поэтому отвянь от моей рыжей красавицы и ищи себе другую, — возмущался Август, оттягивая русского от главаря. Его голос звучал неожиданно ревностно и собственнически, что не могло не удивить Сашу. — Подробности скину смс, а нам пора. — С этими словами Август скрылся в коридоре, увлекая за собой Сашу, который всё ещё не понимал, о чём те говорили, и почему его назвали «морковкой». — Подробности в сексе? Или по делу? — крикнул им вслед Лиам, и его хриплый смех разнёсся по коридору. И тогда Саша, наконец, понял, что парни имели в виду, и его лицо мгновенно вспыхнуло, словно он только что обгорел на солнце. Этот университет был сумасшедшим, а Август — самым непредсказуемым человеком из всех, кого он когда-либо встречал.