Детективы

Течение схватило их внезапно, как невидимый, но осязаемый хищник. Ещё минуту назад они бежали от другого хищника — того, что шёл по пятам, чьё дыхание они почти слышали за спиной, и чьё намерение навредить было очевидно, как оскал. Прыжок в реку был отчаянным, последним шансом, брошенным в лицо судьбе, но теперь сама стихия обернулась против них, требуя более высокой платы за спасение. Река, сжатая между двумя высокими, поросшими валунами берегами, набирала злую, стремительную силу. Вода была мутной, цвета свинца, и несла с собой обрывки прошлогодней листвы и тревожный, низкий, утробный гул — голос стихии, которая не знала жалости. — Саша! — крик Августа был тонким, сдавленным, почти писком отчаяния, и тут же оборвался, заглушенный мощным потоком, который уже тащил его прочь. Саша не раздумывал. Мысль о том, что преследователь может стоять на берегу, слушая их борьбу, только подстегнула его. Он сделал глубокий вдох, ощущая, как ледяной воздух обжигает лёгкие, и рванул к центру. Вода здесь была не просто холодной — она была жидким льдом, и течение било в грудь, требуя невероятных, нечеловеческих усилий. Он плыл, работая руками как лопастями ветряной мельницы, пытаясь перегнать несущегося Августа, которого уже отнесло метров на пятнадцать. Каждая мышца протестовала против внезапной нагрузки, но адреналин заглушал боль. Он чувствовал, как его тело превращается в чистую, неистовую волю. Август боролся неуклюже, отчаянно и бесполезно молотя руками по поверхности. Его движения были хаотичны, лишены всякой координации, которую он так тщательно оттачивал годами тренировок. Каждое его движение, вместо того чтобы помочь, лишь помогало течению быстрее уносить его. Его лицо было бледным, как мел, волосы прилипли ко лбу, и в глазах застыл немой, животный ужас. Он уже начал захлёбываться, и каждый вдох сопровождался хриплым кашлем и глотком горькой, грязной речной воды. — Август! Прекрати брыкаться! Ты только тратишь силы! — крикнул Саша, подплывая ближе. Течение уже несло их обоих, и теперь они были лишь двумя щепками в бурном потоке, но Саша был контролируемой щепкой. Он дотянулся до друга, схватив за плечо. Август, в приступе иррационального, животного страха, тут же вцепился в руку друга мёртвой, судорожной хваткой, пытаясь забраться на него, использовать его как спасательный круг, как единственную твёрдую точку в этом водовороте. — Нет! Не цепляйся! Ты меня утопишь! — Саша почувствовал, как вес друга тянет его вниз. Вода сомкнулась над его головой, и он почувствовал давление, которое могло их обоих утащить на дно, в холодную, мутную вечность. Саша резко оттолкнулся ногой, пытаясь удержаться на поверхности, и, собрав всю свою силу, ударил Августа по лицу ладонью. Удар был не сильным, но неожиданным, хлёстким, как пощёчина, предательским. Паника Августа на мгновение отступила, сменившись ошеломлённым шоком. Он смотрел на Сашу широко открытыми глазами, в которых читалось недоумение: Ты? Ты меня ударил? — Слушай меня! — рявкнул Саша, его голос был низким и жёстким, прорезая шум воды, как лезвие. Он схватил Августа за воротник, приподнимая его лицо над поверхностью. — Я держу тебя. Ты не тонешь. Ты понял? Август лишь хрипло кивнул, его губы дрожали не только от холода. — Теперь работай ногами. Как лягушка! — приказал Саша, перехватывая его под грудью. — Не смей хвататься за меня! Если ты ещё раз попытаешься меня оседлать, я тебя отпущу! Это была ложь, но Август, наконец, услышал не только панику в своей голове, но и сталь в голосе друга. Август, повинуясь инстинкту самосохранения и силе голоса, попытался выполнить команду. Его движения были слабыми, но уже не хаотичными. Саша перехватил его, поддерживая под грудью, не давая ему уйти под воду. Течение все ещё тащило их, но теперь они двигались не просто вниз, а чуть наискось, под углом, к тому берегу, где течение было слабее и где, возможно, можно было найти укрытие. Саша плыл на боку, используя одну руку для мощного гребка, а второй, как стальным захватом, удерживая друга. Он чувствовал, как напрягаются мышцы его спины и плеч, как горит воздух в лёгких от недостатка кислорода. Каждый гребок был борьбой не только с водой, но и с весом и страхом Августа. Он чувствовал, как его собственная сила тает, но знал, что остановиться нельзя. Ещё немного. Ещё один гребок. Они должны увидеть берег, где вода не так жадно рвёт землю. Он стиснул зубы. Вкус грязной воды и собственной усталости был единственной реальностью. Он тащил их обоих, превратившись из беглеца в спасателя, и это бремя было тяжелее, чем любой преследователь на суше. Он должен был вытащить Августа, потому что в этом хаосе, в этой свинцовой воде, он был единственным, кто сохранил ясность. — Хорошо, Август, хорошо! — хрипел Саша, его голос был надтреснутым и тонким, едва пробиваясь сквозь оглушительный рокот реки. Он чувствовал, как его собственные лёгкие горят огнём, требуя воздуха, но инстинкт спасателя толкал вперёд, не давая отступить. — Еще немного. Не смотри на воду, Август, смотри на берег! Смотри на этот проклятый лес! Август, задыхаясь, сглатывая холодную воду, которая каждый раз норовила наполниться рот, силой воли сфокусировал взгляд на тёмной, почти чёрной стене деревьев. Они казались неприступными, но в то же время обещали убежище, медленно, с черепашьей скоростью приближаясь в изменчивом свете полуночи. Он перестал беспомощно молотить руками, его тело, скованное паникой, стало чуть податливее, словно он наконец доверился Саше полностью, отпустив остатки контроля. Это облегчило задачу Саше, который, собрав остатки сил, делал мощные, отчаянные гребки, чувствуя, как каждая мышца кричит от напряжения. Наконец, они почувствовали, как течение ослабевает, словно река, утолив свой гнев, отпускала их. Вода перестала давить с прежней яростью, переходя в спокойное, но все ещё быстрое скольжение. Саша сделал последний, нечеловеческий рывок, чувствуя, как его ноги едва касаются дна, и вот они уже в спокойной заводи, где вода едва шевелилась, нежно омывая прибрежную гальку, словно извиняясь за свою недавнюю жестокость. Саша, спотыкаясь, подтащил Августа к пологому берегу. Его руки, онемевшие и дрожащие, едва держали, но он не отпустил, пока ступни Августа не коснулись твёрдой земли. Обессиленный, Саша рухнул на мокрый песок, чувствуя, как его тело мелко дрожит не от холода, а от запредельного выброса адреналина. Он лежал, тяжело дыша, его лёгкие пылали, а сердце бешено колотилось в груди, словно отчаянно пытаясь вырваться на свободу. Август, едва переставляя ноги, последовал его примеру, дрожа всем телом от пережитого ужаса и пронизывающей ледяной воды. Он упал рядом, распластавшись на мокром берегу, и его глаза, ещё недавно полные животного страха, теперь были прикованы к Саше. В них смешались стыд за собственную слабость и безмерное облегчение, глубина которого потрясала до дрожи. Он почувствовал, как к горлу подкатывает ком, и не смог произнести ни слова. — Du… du bist ein totaler Idiot, — прошептал Август, и его голос дрогнул, едва слышный над шумом крови в ушах. Он не мог найти других слов, чтобы выразить своё потрясение, свой липкий страх, который до сих пор цеплялся за его нутро, и свою пронзительную, невысказанную благодарность. Это был комплимент, замаскированный под упрёк, единственная фраза, способная передать бурю его чувств. Саша, тяжело дыша, перевернулся на спину и закрыл глаза, чувствуя, как холодный, крупный песок царапает мокрую кожу. Его лёгкие горели, а руки дрожали от напряжения, но где-то глубоко внутри разливалось тепло, тонкое, но ощутимое, тепло осознания того, что он сделал это. — Знаю, — ответил он, едва слышно, сплёвывая противную, солоноватую речную воду. — Но лучше это, чем умереть от рук маньяка. Или от твоей собственной паники, — на это оба болезненно улыбнулись. Август кивнул, не в силах говорить, но в его глазах, которые только что были полны паники и ужаса, теперь горела благодарность, глубокая и невысказанная, почти болезненная в своей интенсивности. Он протянул дрожащую руку, которая все ещё отказывалась повиноваться, и коснулся плеча Саши — не цепляясь в отчаянии, а просто благодаря, передавая весь свой немой порыв через это прикосновение. Они лежали так несколько минут, слушая только шум реки, которая, успокоившись, несла свои воды дальше, оставив их в живых, но изменившимися навсегда. Их собственные сердца ещё отбивали бешеный ритм, вторя дикому пульсу выживания. Смотря на сгущающееся ночное небо, затянутое низкими осенними облаками, Саша привстал, тяжело опираясь на локоть, и посмотрел в чащу тёмного, непроницаемого леса. Он был как чёрная, бездонная пасть, полная шорохов и теней. Холодная вода вымыла из их памяти животный страх течения, но не вымыла более глубокий, более леденящий страх преследователя. Тот, кто загнал их в эту реку, знал, что они здесь. И он ждал. — Нам нужно уходить, — прошептал Август, его голос был хриплым и надтреснутым, но в нем уже слышалась стальная нотка вновь обретённой решимости. Он уже не был тем беспомощным человеком, которого Саша вытаскивал из воды. В его глазах вернулся прежний, расчётливый блеск. — Он мог нас видеть. И он знает, что мы живы. Лес, который минуту назад казался спасением, теперь выглядел как ещё одна угроза, чёрная, молчаливая и полная неизведанных опасностей. Но выбора не было. Они были мокрые, измученные до предела, но живые. И им нужно было бежать дальше, глубже в неизвестность. — И как мы попадём обратно в универ? — спросил Саша, его голос дрожал, а зубы стучали, несмотря на все усилия сдержаться. Холод пробирал до костей, и он чувствовал, как силы покидают его. Он с отвращением ощущал, как мокрая одежда неприятно липнет к коже, словно вторая, ледяная оболочка, высасывая остатки тепла. Осенний ветер, который до этого казался лишь лёгким дуновением, теперь превратился в злого, пронизывающего охотника, намеревающегося продрать их до дрожи, до самой кости, вытягивая жизнь с каждым порывом. — Никак, — начал Август, методично выжимая воду из рукава своей куртки. Каждая капля, падая на влажную землю, казалась громким, отчётливым звуком в наступившей, нервной тишине. Его движения были точны, лишены прежней паники, почти автоматические. — Нам нельзя туда возвращаться. Университет — это первое место, где он нас будет искать, если решит, что мы выжили. Рыжий, сбитый с толку, уставился на брюнета в изумлении. Его глаза, обычно полные спокойствия или уверенности, сейчас были широко распахнуты, отражая смятение и растущую тревогу. Замёрзшие брови нахмурились. — Тот, кто на нас напал, явно попытается сделать это вновь. И в этот раз нам повезло. Следующего раза может и не быть, — объяснял Август, его голос звучал на удивление ровно, лишенный паники, которую он только что демонстрировал в воде. Он говорил, словно читал лекцию о неизбежности, о холодном факте их нового, смертельного положения. Он оторвал взгляд от рукава и посмотрел прямо в глаза Саши, и в этом взгляде было что-то, что заставило Сашу вздрогнуть — не только от холода, но и от предчувствия. — Что ты тогда предлагаешь? — не понимал Саша, делая шаг вперёд. Холодный воздух обжигал его лёгкие, а мокрые волосы липли ко лбу. — Нас же будут искать. И оставаться промокшими, в глухом лесу, в горах, я не особо горю желанием. Это самоубийство! Август лишь тяжело, глубоко вздохнул, этот звук эхом отозвался в промозглой ночи, и опустил взгляд на свои руки. Он засунул правую ладонь в карман своей промокшей насквозь куртки, ощупывая содержимое поясной сумки, которую чудом не потерял в реке. Каждое прикосновеновение к холодному, отсыревшему пластику телефона, к смятой, влажной блистер, к инертному металлу зажигалки отдавалось привкусом поражения. Всё, что могло быть полезным, превратилось в бесполезную, тяжёлую ношу. — Здесь недалеко есть что-то вроде населённого пункта, — объяснил Август, уже разворачиваясь и, казалось, интуитивно двигаясь в неизвестном для Саши направлении. Он шёл вдоль берега, но его глаза явно искали не продолжение галечной полосы, а тропу, ведущую вверх, в глубь тёмной, манящей чащи. — Там есть заправка. Оттуда и позвоним кому-нибудь. Это наш единственный шанс на тепло и связь. Саша, вынужденный следовать за ним, изогнул бровь, пытаясь разглядеть хоть что-то в непроглядной тьме, где, по словам Августа, скрывался путь. Влажный холод, казалось, проникал прямо в мозг, мешая ясно мыслить. — А ты так хорошо лес знаешь, что без фонаря доберёшься до этого сказочного населённого пункта? — с издёвкой произнёс рыжий, его голос звучал неестественно резко. Эта ситуация, полная неизвестности, сырости и угрозы, явно напрягала его до предела, вытягивая последние нервы. Август остановился, не оборачиваясь, лишь на мгновение замерев в полутьме. На его губах появилась лёгкая, едва заметная усмешка, тень улыбки, которая, впрочем, не достигла его глаз, оставшихся холодными и сосредоточенными. — Ну, я же как-то бежал от тебя, когда ты на меня напрыгнул в парке, — бросил он через плечо, и в его голосе проскользнула едва уловимая нотка прежней, знакомой Саше иронии. Саша замер. Усмешка Августа была едкой, почти злой, но она попала точно в цель. Рыжий замолчал, чувствуя, как воспоминание о том дне пронзает его, отзываясь в мышцах. Воспоминание о той нелепой погоне, о его собственном недоумении, когда Август, несмотря на их разницу в физической подготовке, смог его ловко приложить к земле, было настолько внезапным и абсурдным в контексте их текущей ситуации, что на мгновение выбило из него все напряжение. Это был удар ниже пояса, но в то же время — странное, абсурдное утешение. Тягучее молчание повисло в воздухе, прерываемое лишь неумолкающим шумом реки, которая продолжала своё вечное движение, безразличная к их страхам. Шутка, пусть и злая, сработала, разрядив атмосферу сильнее, чем любой крик. Саша, стиснув зубы так, что заныли скулы, ускорил шаг, догоняя Августа, который уже снова двинулся вперёд, словно ожидая его реакции. — Ладно. Веди. Но если мы заблудимся, я тебя утоплю, — пообещал он, и в его голосе, помимо угрозы, слышалась едва различимая нотка примирения. Август не ответил, но его плечи, казалось, едва заметно расслабились. Он знал, что их отношения всегда строились на этой тонкой, вибрирующей грани между искренней дружбой, едким сарказмом и постоянным, подспудным соперничеством. И сейчас, в этой критической ситуации, эта странная динамика была единственным, что удерживало их от полного отчаяния, позволяя держаться на плаву эмоционально. Это была их общая, странная броня. Они углубились в лес. Луна уже почти скрылось за зубчатыми горными вершинами, и тени, длинные и синие, словно чернила, начали заполнять пространство между деревьями, поглощая последние проблески сумерек. Влажный, тяжёлый запах мха, прелой листвы и хвои окутал их, проникая в лёгкие, а каждый шаг по скользкой, ухабистой земле требовал максимальной концентрации и осторожности, чтобы не оступиться. Впереди, в густеющей, непроницаемой тьме, маячила лишь смутная, почти призрачная надежда на заправку и телефонный звонок. А позади, в неумолкающем шуме реки, таилась угроза, которая, как они оба знали, не оставила бы их в покое, пока они не будут мертвы. Ночь обещала быть длинной и пронизывающе холодной. Но, как ни странно, Август действительно хорошо ориентировался даже в этой кромешной тьме леса, словно он не первый раз бродил по нему в таких условиях. Он двигался уверенно, почти бесшумно, как лесной зверь, инстинктивно обходя препятствия, не обращая внимания на хруст случайных веток под ногами. Саша же, напротив, постоянно спотыкался, цеплялся за корни и ветки, его движения были неуклюжими и громкими. Спустя то, что показалось Саше вечностью — часы, которые тянулись словно дни, — парни наконец вышли к проезжей дороге. Асфальт был серым призраком в тусклом свете луны, которая лишь изредка пробивалась сквозь тяжёлые, низко висящие тучи, освещая небольшие участки земли мертвенным светом. Однако не было ни единого намёка на проезжавшие машины, ни звука мотора, ни проблеска фар. Только бесконечная тишина и холод. — Мы всё ещё слишком близко к территории университета, — объяснил Август, его голос звучал глухо в открытом пространстве. Он оглядывал пустынную дорогу, его взгляд метался по горизонту, выискивая что-то, доступное только ему. — Без надобности сюда никто не поедет. Это тупиковая ветвь, по сути. Они шли достаточно долго. Каждый шаг отдавался противным хлюпаньем в промокшей обуви, которая теперь казалась свинцовой. Осенний холод пробирался под одежду, высасывая последние остатки тепла, заставляя мышцы сводить судорогой, а пальцы рук и ног неметь. Мокрая ткань рубашек и брюк неприятно натирала кожу, словно их обернули в ледяные наждачные полотна. Саша, чтобы хоть как-то отвлечься от мучительного физического дискомфорта и давящего, неумолимого страха, начал прокручивать в голове все улики, которые они успели собрать. Он рассказал их Августу, детально, последовательно, словно читал доклад. Поспорил с ним о мотивах нападавшего, об их логике и абсурдности, до хрипоты отстаивая свои версии. Потом снова проанализировал, согласился с немцем в его циничных, холодных выводах, а затем, когда поток мыслей иссяк, Романов почувствовал настолько давящее на него отчаяние, настолько оглушительную тишину в собственной голове, что решил узнать хоть что-то о своём молчаливом спутнике. Было невыносимо идти в этой гнетущей, полной невысказанных угроз тишине, где каждый шорох казался предвестником новой беды. — Любимый цвет? — резко, почти выкрикнул Саша, нарушая мёртвое молчание, словно пытаясь расколоть его этим неожиданным вопросом. Он повернул голову, пытаясь рассмотреть лицо Августа в темноте. — Чёрный, — последовал мгновенный, лишённый всякой эмоции ответ, будто Август был запрограммированной машиной, а не живым человеком. Его голос звучал как сухой щелчок. — Предпочтения в музыке? — Без разницы. Что играет, то и играет. — Любимое блюдо? — Шницель. Говяжий. — Любимый фильм? — «Последние дни Софии Шолль». — Любимая книга? — «На западном фронте без перемен».— Саша чувствовал, как его раздражение нарастает с каждым таким ответом, словно стена между ними становилась все выше и толще. Это была не беседа, а допрос, в котором он, Саша, был единственным, кто пытался установить хоть какой-то контакт. — Какое твоё самое яркое воспоминание из детства? — Романов решил зайти с козырей, с вопроса, который требовал хоть какой-то эмоциональной отдачи, обнажения чего-то сокровенного. Он надеялся пробить брешь в этой ледяной стене. — Тебя это не касается. — Ответ был мгновенным и безапелляционным, словно хлопок двери прямо перед носом. Он прозвучал как приговор. Саша тяжело вздохнул, его плечи поникли. Он почти физически ощутил, как врезался в невидимую, но абсолютно непробиваемую стену. Он ждал. Ждал хоть крупицу человечности, хоть отголосок той паники, которую видел в Августе в реке, но встретил лишь холодную, отстранённую пустоту. Горький, сухой смешок вырвался из его груди, хриплый и режущий слух. — Не касается? — повторил он, его голос был пропитан ядом, острым, как осколок льда. — Ты серьёзно? Мы тут вдвоём, посреди ночи, мокрые до нитки, дрожим от холода после того, как нас чуть не убили, и ты не можешь ответить на чертов вопрос о детстве? Я, между прочим, твою задницу из реки вытащил! А ты до сих пор ведёшь себя так, будто я какой-то незнакомец, случайно забрёдший на твою личную территорию! Август остановился, повернув голову лишь слегка, не глядя прямо на Сашу. Его профиль был резким, выточенным из полумрака, словно мраморный бюст. — Это не имеет значения, — сказал он, его голос был плоским, как асфальт под их ногами, лишенный каких-либо модуляций. — Сейчас это не важно. — Важно! Важно, потому что я хочу понимать, с кем я иду! Важно, потому что это хоть что-то человеческое в этой чертовой ситуации! — Саша почувствовал, как ярость поднимается в нем, обжигая горло, придавая его словам обжигающую остроту. Он был готов кричать, трясти этого немца, лишь бы пробить его ледяную броню, лишь бы вытянуть хоть один живой, искренний звук. — Или ты думаешь, что твоя стена молчания поможет нам выбраться? Что, если мы попадём в передрягу, и мне нужно будет знать, о чем ты думаешь, а ты будешь отмахиваться «не касается»? Август наконец повернулся полностью, его глаза встретились с глазами Саши. В них не было ни тепла, ни гнева, только обжигающая, непоколебимая сосредоточенность, от которой по спине пробежал холодок. — Моё прошлое не даст нам ничего, — произнёс он низким, почти шепчущим голосом, но в нем чувствовалась неоспоримая тяжесть, каждый слог отбивался, как удар молота. — Мои детские воспоминания не найдут нам укрытие. И они не остановят того, кто за нами идёт. Только холодный расчёт и скорость. Если ты хочешь выжить, Саша, ты должен научиться отбрасывать ненужное. Сейчас важен только следующий шаг, следующий километр, следующее убежище. И ничто больше. Саша вздрогнул, словно получил удар. Слова были жестоки в своей честности, они резали его эмоциональный взрыв, как скальпель хирурга. Он ненавидел эту логику, ненавидел эту холодную, неоспоримую правду в тоне Августа. Он жаждал утешения, солидарности, общего момента уязвимости, а Август предлагал только голую, неприглядную реальность. Длинная, мучительная тишина повисла между ними, нарушаемая только далёким, ритмичным рокотом реки, от которой они только что чудом спаслись, и шелестом листьев в пронизывающем, нарастающем ветре. Саша обнял себя, дрожа, чувствуя, как влажная ткань одежды липнет к коже, словно саван. Адреналин, который гнал его через реку и лес, стремительно иссякал, оставляя его опустошённым и ноющим. — Хорошо, — Саша наконец выдавил из себя, его голос был охрипшим и сдавленным, почти неслышным. Он опустил взгляд на свои промокшие кроссовки, которые с каждым шагом издавали неприятный хлюпающий звук, словно он шёл по болоту. — Тогда давай. Веди. Приведи нас в ещё большую жопу… — Он не знал, как они будет действовать, если потерпят неудачу, но он знал, что Август уже просчитал все возможные варианты. Август лишь кивнул, коротко, почти незаметно, и снова двинулся вперёд по дороге, его шаги были по-прежнему упругими и бесшумными, словно у призрака. Он не тратил времени на лишние слова, не искал оправданий. Его единственной реакцией было действие, чистое и беспощадное. Саша последовал за ним, теперь уже без прежней попытки заговорить. Тишина между ними стала иной — не просто молчанием, а пропастью, которую Август вырыл своей непроницаемостью. Но в то же время, как ни парадоксально, в этой холодной решимости была и своя странная, извращённая надёжность. Август был как компас, как железный стержень в их стремительно рассыпающейся реальности. Он не обещал тепла или участия, но обещал направление, цель. Они шли по дороге, которая вилась меж тёмных, смутных очертаний холмов, возвышающихся над ними, как гигантские, спящие чудовища. С каждой минутой температура падала, и пронизывающий осенний ветер стал беспощадно выть, словно голодный волк, пробираясь под мокрую одежду, выстуживая тело до костей. Сквозь редкие разрывы в облаках порой проглядывала тусклая луна, бросая призрачные, танцующие тени от деревьев, которые тянулись к ним, словно костлявые пальцы неведомых существ. Каждый звук — шорох сухой листвы, скрип невидимой ветки — заставлял Сашу вздрагивать, оборачиваясь, его сердце замирало в груди. Паранойя начала цепляться за него липкими щупальцами. Он чувствовал спиной, как их преследователь может быть где-то там, в темноте, наблюдать, ждать, быть на шаг впереди. Вернер, словно чувствуя его состояние, лишь однажды нарушил молчание. — Не смотри назад, — прозвучал его низкий голос, лишенный интонаций, но несущий в себе приказ. — Смотри вперед. Туда, куда мы идем. И Саша, хоть и с трудом, послушался. Он сфокусировал взгляд на спине Августа, пытаясь найти в ней свой собственный ориентир, свою точку опоры в этом хаосе. Спустя ещё один бесконечный отрезок пути, когда ноги уже горели от усталости, а сознание начинало туманиться от холода и истощения, вдали, сквозь пелену ночи и нарастающего тумана, показался слабый, мерцающий огонёк. Сначала он был лишь едва заметной точкой, затем стал чуть ярче, превращаясь в жёлтое, обнадёживающее пятно, пульсирующее в темноте. — Заправка, — тихо произнёс Август, и в его голосе, впервые за долгое время, проскользнула нотка, похожая на облегчение. Или просто на констатацию факта, что он не ошибся, что его расчёты были верны. Саша почувствовал прилив новой, обманчивой энергии. Заправка! Это означало тепло, возможно, горячий кофе, сухую одежду, и, самое главное, телефон. Возможно, даже другие люди. Люди, которые не хотят их убить. — Прости меня — неожиданно произнёс Август, направляясь вниз по дороге, от неожиданности Саша чуть не поперхнулся — и спасибо, что не дал нам умереть от того психа — не веря своим ушам русский переспросил. — Мне не послышалось? — задавая скорее риторический вопрос усмехался парень. — Я дважды повторять не буду — вернул свою привычную холодность Вернер, но Романову было достаточно и это. — Так может тогда поделишься чем-нибудь из своей жизни? — с некой надеждой в глазах спросил Саша. — Нет — отрезал Август, словно ножницами обрезая тонкую нить их общения. Голос его был ровным, без тени эмоции, как отточенный клинок. Он продолжал идти так, будто этот многокилометровый марш по пересечённой местности, полный грязи, камней и острых веток, был для него лёгкой прогулкой в парке, а не бегством от смерти. — Может, хватит мне давать односложные ответы и расскажешь что-нибудь из жизни тогда? — раздражённо выдохнул Саша, и его слова вырвались сквозь стук зубов, чувствуя, как его терпение лопается, как натянутая струна. Он отчаянно цеплялся за любую возможность отвлечься от липкого холода и неотступного страха. — Мог бы ради приличия обо мне что-нибудь спросить, — недовольно пробубнил Саша, пиная камешек на дороге. Камешек глухо ударился о корень дерева и отскочил. Он чувствовал себя пустым местом, обузой, которая только замедляет своего спасителя, и это было невыносимо. Немец тут же остановился. Резко, без предупреждения, словно его кто-то дёрнул за невидимую ниточку. Он резко развернулся, и Саша, погруженный в свои мысли и едва волочащий ноги, чуть не врезался в него. Остановившись в последний момент, Саша замер, тяжело дыша. Его сердце колотилось, а в груди отдавалась тупая боль от внезапной остановки. Темнота леса, казалось, сгустилась еще сильнее, поглощая остатки света и звука. Глаза Августа, даже в кромешной тьме, казались двумя холодными угольками, прожигающими насквозь. Напряжение повисло в воздухе, плотное и осязаемое, как туман. — Любимый цвет красный и болотно-зелёный, — начал Август, его голос был низким, монотонным, но каждое слово звучало как идеально выверенный факт, отчеканенный и точный. — Предпочитаешь Муслима Магомаева, Цоя, Людмилу Гурченко и им подобных. Любимые блюда: борщ, драники, котлеты с пюре и селёдка под шубой. Любимый фильм «Москва слезам не верит». Любишь русскую классику, особенно Гоголя, его мистицизм и сатиру. — Немец перечислял интересы русского, попадая в каждом пункте в самое яблочко, словно читал по открытой книге. Проницательность Августа, его способность к холодному, мгновенному анализу, поражала и пугала одновременно, оставляя Сашу беззащитным перед этим острым, проникающим в самую суть взглядом. — Что ж, такой трюк ты уже проделывал, — усмехнулся с проигрышем рыжий, пытаясь сохранить хоть остатки достоинства и лица. Он почувствовал, как щеки вспыхнули от смущения и злости на себя. — Но про воспоминание-то не ответил. Это ведь другое, правда? Не сухой факт из анкеты. Для Романова это был последний козырь в рукаве, последняя попытка пробить брешь в броне немца, но и тут Вернер его обошёл, словно предугадав каждый ход, просчитав все варианты. — Смело могу предположить, что это смерть твоей матери, — с победной, хотя и едва заметной, усмешкой ответил Август. Его губы дрогнули на мгновение, но глаза остались холодными, безжалостно точными. Саша почувствовал, как его лицо каменеет. Все краски исчезли, оставляя лишь бледность. Он поджал губы, пытаясь сдержать внезапный, сокрушительный прилив эмоций, который нахлынул на него, словно ледяная волна. Воздух выбило из лёгких. Какое-то время он просто стоял, не в силах пошевелиться, его мир сузился до этого единственного, болезненного факта. — Да… верно, — с неким комом в горле проговорил русский, и в этот момент он почувствовал, как на макушку медленно начинают капать первые, холодные, словно слёзы, капли дождя. Природа, казалось, вторит его внезапной, острой боли. Он резко оживился, используя дождь как предлог, чтобы сменить тему, чтобы убежать от этого пронзительного момента правды, который Август вырвал из него. — Пошли, а то не хватало ещё промокнуть под дождём! — почти выкрикнул Саша, его голос был надломленным. Он чуть ли не бегом обогнал Августа, не желая, чтобы немец видел его смятение, эти непрошеные воспоминания, которые теперь хлынули потоком. Вернер, не говоря ни слова, последовал за ним, его шаги были такими же ровными и спокойными, как и прежде. Дождь усиливался, превращаясь в осеннюю морось, которая окончательно лишила их шансов высохнуть. Теперь они были не просто мокрыми — они были пропитаны холодом, страхом и невысказанными тайнами, тяжесть которых давила с каждым шагом. Такой же дождь, холодный и настойчивый, когда-то лил в день похорон матери Саши. Маленький мальчик, ему было всего семь, стоял, застывший в промокшей, неприятно прилипшей чёрной одежде, которая казалась ему слишком большой, слишком тяжёлой, словно весь мир давил на его хрупкие плечи. Он смотрел, как опускают гроб в яму, которая казалась ему бездонной, ненасытной пастью земли, готовой поглотить не только маму, но и весь его маленький мир. Слёз у ребёнка не было. Он выплакал их все ещё в ту злополучную ночь, когда услышал о её смерти — дикий, животный крик, который вырвался из его груди и остался там, застывшим комом, не позволяя дышать. Отец держал сына за плечи, его ладони были тяжёлыми, но отстранёнными. Юный Романов увидел его впервые спустя столько дней, его лицо было серым, измождённым, словно выточенным из камня. Глава семьи после смерти жены сторонился ребёнка, словно боялся увидеть в нём её отражение, боялся той боли, которую это отражение могло принести. Возможно, он не хотел показывать своё горе, свою слабость перед сыном, пытаясь быть сильным, но его сила была лишь маской, за которой скрывалась глубокая, надрывная пустота.

Прошёл уже месяц. Месяц, наполненный оглушительной тишиной, которая звенела в ушах, и запахом старого дерева и пыли, словно дом тоже скорбел. Саша, закончив уроки французского, которые теперь казались бессмысленными, бродил по огромному особняку. Он скользил по комнатам, как тень, словно привидение в собственном доме. Иногда ему попадались дворецкие, няньки, горничные. Все они, с одинаково жалостливыми, осуждающими лицами, намеревались узнать, как у рыжего огонька дела. Но прежде весёлый, озорной пожар, горевший в юных глазах Романова, потух, оставив после себя лишь пепел, холодный и безжизненный.

Скатившись по натёртым до блеска перилам парадной лестницы, он инстинктивно направлялся в сад, где мама раньше читала ему книги, где смех был громче, а солнце ярче, где мир был цветным и полным тепла. Но почему-то, идя по длинному белому коридору, украшенному хрустальными люстрами, отбрасывающими тусклые, мертвенные блики на красный бархатный ковёр, Саша остановился. Он остановился около двери в кабинет отца.

Старший Романов после похорон словно замуровал себя в своём рабочем кабинете, превратив его в неприступную крепость. Мальчик видел, что прислуга приносила поднос с едой, чаем и алкогольными напитками, но как приносила полным, так и уносила. Отцовская бутылка виски пустела, но сам отец не появлялся. Чувствуя напряжение, стоя перед как раньше казалось огромной, белой дверью, маленький мальчик, обдумывал: можно ли ему дотянуться до тяжёлой, бронзовой ручки…

Эта дверь, всегда казалась ему неприступной крепостью, символом отцовской власти и недоступности. Ему всегда запрещали там играть и в принципе находиться, ведь Саша мог раскидать важные документы или что-то испортить, по крайней мере, ему так говорили. Его нянька, строгая, но добрая, повторяла это с настойчивостью, достойной лучшего применения. Мама же говорила, что папа работает, что у него очень важные дела, и не стоит его тревожить. Она всегда говорила это спокойным, примиряющим тоном, но в её словах звучало неоспоримое правило, не подлежащее обсуждению.

Мальчик был в смятении. Страх перед отцовским гневом, предвкушение наказания боролись с острым, почти физическим чувством одиночества и тоски, которые грызли его изнутри с маминой смертью. И в тот день тоска оказалась сильнее запретов. Он всё же дотянулся до холодной, массивной ручки, которая к его удивлению поддалась с тихим, почти не слышным щелчком, едва нарушившим звенящую тишину дома. Это было странно, ведь отец всегда запирался, словно боялся, что его покой нарушат.

Войдя внутрь, Саша поёжился. В кабинете было полутемно, воздух был тяжёлым, пропитанным запахами старой кожи, бумаги и едва уловимым ароматом виски. В тусклом свете из окна, затянутого каплями моросящего дождя, он увидел сидевшего отца за массивным столом, который, казалось, был вырезан из цельного куска тьмы. Николай Романов смотрел в окно, на бесконечный моросящий дождь, его фигура казалась истерзанной, ссутулившейся. Видимо, он не услышал тихого щелчка двери, слишком глубоко погруженный в свою скорбь.

— Папа, — подал голос мальчик, его голос был тонким, едва слышным, словно робкий писк мышонка в огромном, пустом пространстве.

Старший Романов вздрогнул всем телом, словно его вырвали из глубокого оцепенения, из какого-то забытья, и резко, с усилием повернулся. Его глаза, прежде полные боли, теперь были широко распахнуты.

— Саша? Что ты здесь делаешь? — в голосе Николая, помимо удивления, прозвучал некий испуг, неприкрытое беспокойство, а может, и немой укор.

— У т-тебя было открыто, и-и я п-подумал, что м-можно войти, и… — начал быстро тараторить рыжий, чувствуя, как краснеют щёки. Он нервно перебирал пальцами, ожидая, что его сейчас отругают, но отец неожиданно расслабился. Тяжесть, словно невидимая броня, на мгновение спала с его плеч, и он слабо улыбнулся. Улыбка была горькой, словно вкус невыплаканных слёз, но совершенно искренней, лишённой притворства.

— Иди ко мне, — нежно, по-отцовски, позвал Николай к себе сына, протягивая руку.

Саша, не думая ни секунды, словно повинуясь древнему инстинкту, закрыл за собой дверь, почти не глядя, и, пробегая по кабинету, обходя массивный рабочий стол, вскарабкался на колени отца, прижимаясь к нему всем своим маленьким телом. Николай был обросшим, не выспавшимся, его лицо осунулось, изрытое морщинами горя. Он исхудал, как когда-то его жена, и казалось, уже давно забыл, что такое сон, что такое еда, что такое жизнь. Его тело пахло виски и печалью.

— Вау, — удивился мальчик, увидев предмет с золотыми гравировками в руках отца, который тот, видимо, держал, когда смотрел в окно. — Это же твой любимый револьвер!

— Да, Саш, — ответил Николай, его голос был хриплым. Он осторожно, почти торжественно, передал холодный металл в маленькие руки сына. — Аккуратно, сынок, он заряжен.

Николай приподнимал и устраивал поудобнее сына на своих коленях, нежно обнимая его одной рукой, а сам продолжал смотреть в окно, словно ожидая чего-то, чего-то неотвратимого, что должно было прийти с этим нескончаемым дождём.

— А когда я вырасту, ты мне его отдашь? — с неким восторгом спросил рыжий, вертя в руках холодный, тяжёлый металл, чья реальная опасность ускользала от его детского понимания. Он видел в нём лишь игрушку, сокровище, предмет восхищения.

— Конечно. Когда ты вырастешь, всё, что было моим, станет твоим, — объяснил Николай, и в его словах прозвучала странная, почти фатальная предопределённость.

Саша вертел предмет в руках, его маленькие пальцы ощупывали резные узоры на воронёной стали, вспоминая, как отец любил хвастаться им своим друзьям, показывая свою обширную коллекцию оружия. Но почему-то на душе было тревожно. Неясное предчувствие, словно маленький колокольчик звенел где-то глубоко внутри, предупреждая о чем-то.

— А ты… — хотел было начать ребёнок, но после паузы, обдумывая самое страшное, что могло произойти, то, что уже произошло, продолжил, поднимая свои большие, наивные глаза на отца: — А ты не оставишь меня, как мама?

Смотря в самую глубь отцовского сердца, в эти усталые, мутные глаза, Саша почувствовал, как его обнимают крепче тёплые, большие руки отца, а ко лбу прикасается колючая, жёсткая щетина. Это был единственный ответ, который имел значение.

— Никогда, мой мальчик. Никогда. — Прошептал Николай, и в его голосе, помимо обещания, звучали нотки отчаяния и боли, которые Саша, к счастью, тогда не смог по-настоящему осознать.

Воспоминание оборвалось. Саша вздрогнул, почувствовав, как холодная вода стекает с его волос, словно возвращая его из прошлого в ледяное настоящее. Он посмотрел на Августа. Немец, казалось, не заметил его секундного оцепенения, его погружения в болезненные глубины памяти. Или, возможно, предпочёл проигнорировать, как всегда. Спуск с холма был долгим, мучительным, но необходимым. Последние полчаса они шли по мокрому, ухабистому асфальту, который, наконец, расширился и превратился в обширную парковочную площадку, усеянную окурками, фантиками и масляными пятнами, словно здесь прошла целая армия. Под ногами хлюпала вода, смешанная с грязью. Перед ними, раскинувшись в мертвенном свете ночи, лежал мини-городок. Не город в полном смысле слова, а скорее придорожный анклав, лишенный души, созданный исключительно для обслуживания транзитного потока, для тех, кто спешит мимо и никогда не задерживается. Первым в глаза бросился яркий, хотя и слегка потрепанный, неоновый прямоугольник заправки. Буквы «24/7» на её вывеске мигали с тревожным, неровным ритмом, словно у заправки была аритмия, и она вот-вот должна была замолчать навсегда. От неё исходил жужжащий звук, едва различимый в шуме ветра, но ощутимый. Рядом, приземистое, скучное, здание мотеля «Оазис» выглядело как забытый всеми памятник провинциальной тоски. Его название — «Оазис» — было написано выцветшей, почти стёршейся краской на покосившейся деревянной табличке, что выглядело как злая шутка посреди этой пустынной, промозглой местности. Откуда здесь оазису взяться? — Ну вот, — выдохнул Август, прислонившись к дорожному знаку, который грозил им несуществующими штрафами. Его плечи чуть опустились. — Цивилизация. Вся ее красота. — В его голосе не было ни радости, ни облегчения, только привычный цинизм. Саша не ответил сразу. Он стоял, опёршись на бедро, тяжело дыша, и внимательно осматривал территорию. Дождь почти заканчивался, превратившись в лёгкую морось, а затем и вовсе стих. Луна, пробившаяся сквозь разорванные тучи, теперь ярче освещала тёмный городок, выхватывая из мрака каждую деталь, каждую тень. Свет был обманчивым, не дающим полного представления о происходящем, но обнажающим новые угрозы. Ветер трепал его мокрые волосы, а холод пробирался под одежду, заставляя дрожать. Он чувствовал себя чужим здесь, словно пришелец на чужой планете, и это чувство усиливалось с каждой минутой. — Слишком тихо, — пробормотал он, его взгляд скользил по тусклым, грязным окнам мотеля, затем по припаркованным машинам. На парковке стояло всего три машины: старый пикап, ржавый, помятый седан с заляпанными фарами и огромный, сияющий хромом, грузовик-тягач, припаркованный ближе всего к бензоколонкам. Его кабина высоко возвышалась над остальными, словно дремлющий металлический зверь. Откуда-то, весомый ледяным порывом ветра, донёсся запах, смесь бензина, старого кофе и чего-то приторно-сладкого, похожего на застоявшийся сироп или дешёвые леденцы, пропитавшие воздух уныния и ожидания. И действительно — ни звука, ни движения. Даже в таком месте должна быть хоть какая-то активность. — Тихо? Это же мотель на трассе, Саша. Ты ждал оркестр? — издёвочно усмехнулся немец, его губы растянулись в тонкую, почти невидимую линию. Он смерил Сашу взглядом, полным усталого превосходства, прежде чем решительно направиться в сторону заправки, его шаги были всё такими же уверенными и быстрыми. Когда Август и Саша вошли, их встретил резкий, почти физический удар света и запаха, оглушивший их после тёмной, прохладной ночи. Снаружи было сумеречно, лишь призрачный свет луны и редкие огоньки вывесок пробивались сквозь мрак, но внутри магазина при заправке царил беспощадный, гудящий неоновый ад. Лампы дневного света, казалось, были слишком яркими, чтобы быть правдой, и отбрасывали на все предметы болезненно-желтый оттенок, делая их неестественными, выцветшими. Голова Саши тут же заныла, глаза заболели от резкого контраста. Это была типичная российская придорожная АЗС — функциональная, унылая и насквозь пропитанная усталостью, словно каждый предмет здесь прожил сотни тысяч километров. Стены, выкрашенные в тусклый бежевый, были заляпаны грязными отпечатками. Пол, покрытый потёртым линолеумом, был усыпан крошками и следами грязной обуви. Воздух внутри был сложным, многослойным слоем дорожной жизни, бьющим в ноздри: на первом плане — едкий, металлический аромат бензина, который просачивался сквозь неплотно закрытую дверь, смешиваясь с прохладным воздухом снаружи; затем — приторный, застоявшийся запах дешёвого кофе, который варили, кажется, ещё с прошлой недели, его горечь ощущалась на языке; и, наконец, тяжёлый, жирный дух шаурмы, томящейся под тусклой лампой на вращающемся вертеле, источающей сомнительное обещание сытости. Стеллажи, криво расставленные вдоль стен, были забиты хаотично, без всякой логики: рядом с моторным маслом, антифризом и щётками для стеклоочистителей стояли пачки печенья с истекающим сроком годности, дешёвые китайские игрушки, покрытые плёнкой пыли, и бутылки с лимонадом кислотных цветов. Все это было покрыто тонкой, невидимой глазу, но ощутимой плёнкой дорожной пыли, оседающей на губах. Прямо у входа, на скрипучем пластиковом стуле, словно статуя усталости, спал охранник. Его голова свесилась набок, подбородок уткнулся в грудь, и он издавал тихий, ритмичный храп, который заглушал только высокий, назойливый писк холодильника с напитками. Его руки, толстые и красные, покоились на животе, словно от тяжести прожитых лет. Рядом, на столешнице, лежал старый, потёртый резиновый дубинка — совершенно бесполезная в данный момент, как и сам охранник. Он спал с такой глубокой, самоотреченной усталостью, что казалось, будто он не проснётся, даже если взорвётся одна из бензоколонок прямо у него под носом. За прилавком, защищённым толстым, поцарапанным плексигласом с маленьким круглым отверстием для денег, сидела продавщица. Она была одета в форменный жилет неопределённого серого цвета, полинявший от многочисленных стирок, поверх блузки в мелкий цветочек, что выглядело трогательно неуместно. Её волосы, жёсткие и тёмные, были стянуты в тугой хвост, который, казалось, тянул её кожу на висках, придавая лицу выражение вечной лёгкой боли. Глаза были опухшими от бессонницы и скуки, а на тонких губах застыла гримаса усталости. Она не подняла головы, когда Август и Саша вошли. Она была занята важным делом: медленно, с сосредоточенным выражением лица, почти с благоговением, она вязала. Спицы мелькали с почти медитативной скоростью, издавая тихий, равномерный стук, создавая нечто бесформенное и шерстяное, возможно, шарф или носок из грубой, серой пряжи. Вероятно, это был её способ пережить долгие ночные смены. Единственным признаком того, что она вообще заметила их появление, стал тонкий, почти невесомый скрип стула, когда она чуть-чуть сдвинулась, чтобы лучше разглядеть проход. Потом на её лице расцвела знакомая улыбка — не та, что у приветливой хостес, призванной очаровывать, а мягкая и узнанная: улыбка человека, который видит ночных гостей по одному и тому же набору привычек и жестов, предсказывая их желания ещё до того, как они их озвучат. Это была улыбка прощающая, немного снисходительная и насквозь пропитанная многолетним опытом. — Привет, Ксюша, — сказал Август, подходя к прилавку, и в его голосе, к удивлению Саши, проскользнула едва уловимая теплота, нотка почти дружеского расположения. — Как работа? Ксения отложила вязание, оставив спицы в лёгком беспорядке на столешнице, и, скрипнув стулом, поднялась. Внутри магазина воздух был тёплым от ламп и пропитан запахами: бензин, жир от шаурмы, еле угадываемая горечь старого кофе. Маленькие лампочки в витрине, мерцающие за пыльным стеклом, освещали её лицо с мягкой желтизной — морщинки рядом с глазами выглядели глубже, но улыбка, странным образом, не сквозила усталостью, скорее — отстранённой печалью. — Привет, Август. Работа как работа… — ответила она, тяжело выдыхая, словно тащила на себе невидимую ношу. Её голос был низким и хрипловатым от долгих ночей; в нём слышалось то же самое равнодушие, которое она приносила на смену вместе с подтрёпанным блокнотом для долгов и связкой ключей на крючке. — Вижу, ты сегодня не один. — Её взгляд скользнул по Саше, быстро оценивая его промокший, жалкий вид, но без осуждения, скорее с привычной отрешённостью. — Да тут такое дело… — начал он, и Саша заметил, как Август нервно переступил с ноги на ногу, его обычно невозмутимое лицо чуть напряглось, а взгляд метнулся к двери. — Можешь пустить бедных студентов в мотель на одну ночь? Мы… немного попали в передрягу. Саша, услышав эту просьбу, такую прямую и отчаянную, моргнул удивлённо; резкость слов его поразила. Ксения не ответила сразу. Её палец, словно обдумывая ход в шахматной партии, некстати покрутил выбившийся локон у виска. Улыбка, скорее хищная, чем приветливая, медленно расползлась по её лицу — не столько от доброты, сколько от отточенной привычки к торговым уступкам, от многолетнего умения находить выгоду в самых неожиданных мелочах жизни. «Мой час, — читалось в её взгляде. — Мой шанс что-то получить». — А что я получу взамен? — спросила она спокойно, почти ласково, но в её голосе звенел металл расчёта. Её взгляд, не мигая, скользнул по стопке пожелтевших бумажек с долгами, лежащих под плексигласом. — Или ты забыл, Август, что у тебя уже «кредит» у меня приличный? И давно просроченный, между прочим. Её палец легко покосился на бумажки с названиями и суммами — имена были написаны мелким, машинным почерком, цифры крупнее, как приговор, напоминающий о неотвратимости расплаты. В зале холодильников заткался писк; за стойкой мерцала лампа над старой кассой, отбрасывая блики на её внимательное лицо. — Со стипендией верну, Ксюша, честное слово, — попросил Вернер, и его обычно жёсткий голос стал мягче, чуть умоляюще, почти непривычно для Саши. В нём чувствовалась неподдельная мольба. — Ну, очень надо… очень. Она на мгновение перевела взгляд на спящего охранника: плотный, заброшенный в сон человек в выцветшем бушлате, голова его упиралась в грудь, а храп ровно укладывал звуковую паутину ночи. Ксения, похоже, прикидывала риски, взвешивая в уме возможные последствия и выгоды. Она тяжело вздохнула, словно решаясь на что-то, и провела пальцем по связке ключей, висящей на крючке у кассы. Металл отозвался холодом и лёгким звоном. Словно решив, что риск невелик, а потенциальная выгода или просто старая дружба перевешивает, она оторвала от крючка тяжёлый, старый ключ с помятым металлическим номерком. На жетоне, почти стёртые от бесчисленных прикосновений, читались цифры «108», края его были потёрты до блеска, а краска местами облупилась. — Только не шумите там сильно, ради бога, — сказала она, возвращая лёгкую, почти машинальную улыбку и вежливо подмигнув. В её голосе проскользнула доля усталого юмора. — И аккуратно с уборной — она у нас, как дворник сказал бы, «с характером». Любит помучить новичков. Она протянула ключ сквозь круглое отверстие в плексигласе, и тяжёлый металл лёг в ладонь Вернера холодным пятном. Парень на секунду не поверил своему счастью, его глаза расширились. Затем он сжал ключ в кулаке, словно сохраняя надежду самим прикосновением, боясь, что она исчезнет, если он ослабит хватку. Когда они вышли на улицу, их вновь окутал холодный, резкий ветер трассы, смешавший запахи жжёных шин, выхлопных газов и промозглой сырости. Саша шёл за Августом, его шаги казались тяжёлыми, а каждая клеточка тела кричала об усталости. Однако куда сильнее физического дискомфорта давила мысль, что они что-то делают неправильно, что пересекли какую-то невидимую, но важную границу. Где-то внизу, под сердцем, щемило чувство нарушенной нормы: ночь, долг и неотступный преследователь, который, вероятно, уже ждал их впереди. Вся эта ситуация казалась ему нечестной, какой-то неправильной. — Ты получается снял номер в долг? — спросил он тихо, но в его голосе сквозило неприкрытое раздражение. Он не мог поверить в такую беспечность. — Естественно, — Август лишь пожал плечами, даже не обернувшись, словно это было самым очевидным решением на свете. Его тон был пренебрежительным, лишённым всякой ответственности. — Денег у нас нет. Или ты предлагаешь ночевать под кустом? Романов, чьи нервы и без того были натянуты до предела, остановился. Он сжал кулаки, пытаясь сдержать подступающее раздражение, которое грозило вылиться в крик. — И как часто ты здесь бываешь, что у тебя уже «кредит» у местных и «припрятанный» номер, о котором ты ни словом не обмолвился? — спросил он, и в его голосе теперь звучало не просто подозрение, а откровенное обвинение. Он не мог понять, что за секреты хранит этот немец, и почему их так много. Вернер вдруг завёлся. Он резко остановился, развернувшись лицом к Саше, и в его глазах, ставших ещё темнее в полумраке, загорелся опасный, холодный огонь. Губы поджались в тонкую, злую линию. Он выплюнул слова, не подбирая, каждым словом, словно камнем, ударяя Сашу: — Слушай, я не хочу, чтобы ты лез со своими глупыми вопросами, которые тебя абсолютно не касаются. Тебе что, непонятно? Если ты такой тупой, что этого не понимаешь, — и он угрожающе подался вперёд, а затем резко ускорил шаг, вновь уходя впереди, — так и скажи прямо. И перестань меня допрашивать! Романов глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь, пронизывающую его тело. Он почувствовал, как в горле застревает резкий ответ, как кровь приливает к лицу, но он усилием воли проглотил вспышку раздражения, заставив себя отступить. Сейчас было не время для ссор. Он молча посмотрел на уходящую фигуру Августа, чью спину, казалось, окружает ореол ледяного отчуждения, и, скрипя зубами, последовал за ним. Ключ 108, который держал Август, был тяжёлым и холодным, словно кусочек льда в его ладони. Когда немец вставил его в замок, тот ответил глухим, изношенным щелчком, который прозвучал как последний, усталый вздох старого дома, повидавшего на своём веку слишком много чужих лиц и историй. Дверь, с трудом поддавшись, открылась, выпуская в коридор волну затхлого воздуха. Это был классический, безнадёжно унылый номер придорожного мотеля, где время, казалось, остановилось где-то в середине девяностых, а затем лишь медленно покрывалось пылью, чужими запахами и глубоким, неизбывным отчаянием. Саша почувствовал, как по его телу пробегает озноб — не только от холода, но и от гнетущей атмосферы. Единственная лампа под потолком, прикрытая пожелтевшим пластиковым плафоном с трещиной, светила тусклым, болезненно-жёлтым светом. Этот свет не освещал, а скорее подчёркивал убогость обстановки, создавая в углах тяжёлые, подозрительные тени, в которых, казалось, притаились призраки всех прошлых постояльцев. Воздух был тяжёлым, густым, почти осязаемым, пропитанным едкой смесью дешёвого дезинфицирующего средства, застарелого табачного дыма, едкого пота и затхлости, которая бывает только в помещениях, где годами редко открывают окна. Хотелось распахнуть что-нибудь настежь, но окна здесь, судя по всему, были наглухо закрыты, заклеены слоями старой изоленты. Комната была маленькой, но вмещала всё необходимое для кратковременного забвения. В центре стояла кровать: широкая, с прогнутым матрасом, который, казалось, помнил вес сотен уставших путников, их секреты и их горести. Постельное бельё, ослепительно белое на первый взгляд, при ближайшем рассмотрении оказалось отчаянно тонким, с накрахмаленным, колючим ощущением, явно не первой свежести, хотя и чистым. Над кроватью висела единственная картина — дешёвая репродукция натюрморта: перезрелые, почти гнилые фрукты в вазе, которые выглядели так же уныло, как и вся комната, их краски потускнели, словно увядающая жизнь. Рядом с кроватью стояла тумбочка из ДСП, чья поверхность была покрыта тонким, равномерным слоем пыли, свидетельствовавшим о редких уборках. На ней лежала Библия Гидеона, зачитанная до ветхости, с помятыми страницами, и старая, керамическая пепельница, в которой покоились два окурка, оставленных, вероятно, предыдущим постояльцем. В углу стоял шкаф — массивный, тёмно-коричневый монстр, с одной отвалившейся, болтающейся на одном шурупе ручкой, словно сломанная челюсть. От него пахло нафталином и запертой, давно забытой одеждой, запахом времени. Напротив кровати, на подставке, стоял старый, пузатый телевизор с кинескопом. Экран был выключен, но его стеклянная поверхность отражала тусклый свет лампы, как мёртвое, безжизненное око, следящее за всем происходящим в комнате. Казалось, он молчаливо ждал, когда его включат, чтобы вновь показать привычную скуку и бесконечность новостных сводок. Саша, невольно, провёл пальцем по шершавому, пыльному подоконнику. Палец покрылся плотным слоем серой, въевшейся грязи, от которой едва заметно потянуло плесенью. — Кажется, уборщица здесь работает по графику «никогда», — пробормотал он, брезгливо стряхивая грязь с пальца, чувствуя, как по коже пробегает невидимая сыпь. Это было почти смешно после того, что они пережили, но эта мелочь доводила его до белого каления. Пол был покрыт изношенным, тёмно-красным ковром с выцветшим геометрическим узором, который, казалось, сам стал частью грязи. В некоторых местах ковёр был продавлен до основания, словно его топтали сотни лет, в других — прожжён сигаретами, оставляя чёрные, обугленные пятна, похожие на болезненные язвы. Каждое нажатие на него босыми ногами ощущалось как прикосновение к чужой, неопрятной истории. Единственное окно выходило на парковку и было прикрыто тяжёлыми, бархатными шторами, которые когда-то, возможно, были роскошными бордовыми, но теперь выцвели до невнятного, унылого фиолетового оттенка. От них пахло пылью и временем. Август подошёл к окну и с силой, почти яростью, отдёрнул одну штору. Пыль взметнулась в воздухе, заставляя Сашу закашляться. Стекло было грязным, покрытым разводами от дождя и давнишними следами насекомых, но сквозь него виднелся тёмный, неясный силуэт мотеля и далёкие, тревожно мигающие огни заправки, словно призрачные глаза в ночи. Август долго всматривался в темноту, его профиль был напряжённым, словно он ожидал увидеть там нечто большее, чем просто припаркованные машины. В углу, за шаткой, потрёпанной ширмой из тонкой фанеры, виднелась крошечная ванная комната. Оттуда доносился тонкий, настойчивый, словно капающие секунды, звук воды — мерное, раздражающее «кап-кап», которое, казалось, будет преследовать Сашу в самых кошмарных снах. Вернер, бросив свою сумку из крепкого брезента на пол, с усталым вздохом опустился на край кровати. Матрас издал протяжный, жалобный скрип, словно стон, сотрясая собой всю хрупкую конструкцию. — Оазис, — сказал он с горькой, вымученной усмешкой, его взгляд скользнул по убогой комнате. — Название, конечно, соответствует. — Сарказм был настолько густым, что его можно было резать ножом. Саша стоял посреди комнаты, чувствуя себя неуютно. Он словно был лишним в этом пространстве, где каждый предмет хранил отпечаток чужих жизней. Это место было временным пристанищем, но оно не давало ни малейшего чувства безопасности. Оно было насквозь пропитано чужими историями, чужими тревогами и чужой усталостью, и эта тяжесть давила на него, мешая дышать. Холод все ещё пронизывал до костей, несмотря на затхлый воздух внутри. — Я первый в душ, — решительно заявил он, его голос был напряжённым, почти приказным. Ему отчаянно хотелось смыть с себя эту липкую грязь и холод, но главное — смыть с себя ощущение беспомощности и страха. — Мне нужно смыть с себя эту дорогу, эту мерзость… да всё к чёрту! Август кивнул, его взгляд был прикован к двери, его мысли явно витали далеко за пределами этой комнаты. Он подошёл, проверил массивный замок, дёрнув ручку несколько раз, словно убеждаясь в его надёжности, а затем, к лёгкому удивлению Саши, придвинул к двери один из шатких стульев, подперев его спинкой к ручке. Это был жест не столько практичный, сколько символический, говорящий о глубокой, въевшейся паранойе. Саша на это лишь хмыкнул, не то от лёгкой иронии, не то от горького понимания, и поспешил в ванную комнату, которая обещала хоть мизерное уединение. Ванная комната была крошечной, словно чулан, отгороженный от основного пространства тонкой, гнилой фанерой, которая еле держалась на месте. Когда Романов включил свет, старая лампочка под потолком зажглась с запоздалым, натужным жужжанием, словно оживая после долгой спячки. Свет был ещё более жёлтым и тусклым, чем в комнате, и подчёркивал каждую трещину на обшарпанном кафеле, каждый потемневший шов, каждый след времени и небрежности. Ванна была чугунной, старой, с отколотой эмалью и ржавыми подтёками, которые, казалось, были не дефектами, а частью её изначального, мрачного декора. Над ней висел душ, представлявший собой насадку на гибком, пожелтевшем шланге, который выглядел подозрительно, угрожая в любой момент сорваться или обдать кипятком. Раковина была маленькой, с одним хромированным краном, из которого монотонно, с раздражающим постоянством, капала вода, несмотря на все попытки Романова закрутить его до упора, сжав пальцы до боли. Запах здесь был концентрированным: едкая смесь хлорки, густой сырости, затхлого, старого мыла и чего-то неопределённо гнилостного, что, казалось, исходило от самих стен. Зеркало над раковиной было мутным, покрытым пятнами и разводами, которые невозможно было оттереть, сколько ни старайся. Оно отражало искажённое, унылое лицо Саши, как в кривом зеркале парка аттракционов. Романов прислонился к холодной, липкой от конденсата стене, и на мгновение закрыл глаза, пытаясь собрать мысли. «Бедные студенты». Он горько усмехнулся. Какая ирония. Они бежали от чего-то, что было гораздо страшнее любой задолженности, любой контрольной или экзамена. От чего-то, что могло оборвать их жизни. Но здесь, в этом грязном мотеле, они снова оказались в ловушке, хоть и другого рода. Ловушке бедности, безысходности и чужих секретов. Он подумал об Августе. О его резкости, о том, как легко он перешёл на крик, едва Саша задал личный вопрос. Было очевидно, что Вернер знает это место, знает Ксению. Он здесь не в первый раз. Что за тайны скрывал Август, и почему он так агрессивно реагирует на любую попытку проникнуть за его внешнюю оболочку? Только несколько часов назад Саша чувствовал, что они начинают сближаться, что между ними возникает хрупкая, но реальная связь. Теперь же эта иллюзия рухнула. Романов чувствовал, что их хрупкий союз трещит по швам, держась лишь на тонких нитях общей беды. Он посмотрел на свою одежду. Его джинсы и футболка были неприятно влажными и холодными, прилипали к телу, доставляя постоянный дискомфорт. С тяжёлым вздохом, который звучал как глубокий вздох облегчения, Романов начал раздеваться. Он снял мокрую футболку, бросил её на грязный кафельный пол, затем джинсы, каждая нить которых казалась пропитанной дорожной пылью и холодом. Влажная ткань прилипала к телу, и он почувствовал мгновенное, почти экстатическое облегчение, когда избавился от неё. Он стоял голый, чувствуя себя невероятно уязвимым и чужим в этом тесном, неприятном пространстве. Кожа покрылась мурашками от холода и внезапного осознания своей незащищённости. Он поднял руку, чтобы потянуть за обтрёпанный шнурок, который должен был включить душ, когда его взгляд упал на пол. Прямо у его левой ноги, на стыке двух потемневших кафельных плиток, словно король своей империи, сидел таракан. Это был не просто таракан, а гигантский, жирный, красно-коричневый экземпляр, который, казалось, был старожилом этого мотеля, его негласным хозяином, пережившим поколения постояльцев и, возможно, несколько циклов дезинфекции. Он сидел совершенно неподвижно, его усики едва заметно подрагивали, словно он осматривал Романова с не меньшим презрением, чем Романов осматривал его, с высокомерием существа, которое здесь навсегда. Саша, который только что пережил погоню на выживание, покушение на убийство, многокилометровый марш по пересечённой местности, имел одну иррациональную, но совершенно непреодолимую слабость: он панически боялся насекомых, особенно крупных, ползающих, и особенно тараканов. При виде этого чудовища вся его боевая готовность рухнула, как карточный домик. Его сердце пропустило удар, затем заколотилось с бешеной скоростью, отбивая тревожный ритм в груди. Вся усталость, все мысли о Вернере, о преследователе, об их проблемах мгновенно вылетели из головы, словно их и не было. Осталась только чистая, животная паника, древний, первобытный страх, от которого кровь стыла в жилах. — А-а! — вырвалось у него. Это был не крик, а скорее резкий, сдавленный, дикий звук, полный отвращения и ужаса. Он сделал резкий, нелепый прыжок назад, инстинктивно пытаясь отдалиться от мерзкого существа, и с силой ударился локтем о жёсткий край раковины. Боль пронзила его руку, но она была ничто по сравнению с ужасом, который сковал его. Таракан, видимо, оскорблённый таким бесцеремонным вторжением в его владения и такой бурной реакцией, наконец, пришёл в движение. Он не убежал, а просто медленно, с достоинством, начал двигаться в сторону Романова. Романов, совершенно голый, прижался спиной к двери ванной, чувствуя, как холодный пластик обжигает кожу. Его глаза лихорадочно искали оружие, что угодно, чем можно было бы отбиться от этой мерзкой, ползучей твари, которая казалась воплощением его самых давних, иррациональных страхов. Вся мужественность, проявленная в реке, испарилась, оставив лишь панику. — Стой! Стой, ты, мерзость! — прошипел он, обращаясь к насекомому, словно оно могло понять человеческую речь и отступить от его мольбы. Таракан, словно издеваясь, продолжил свой медленный, уверенный, достойный марш в его сторону, его усики едва заметно подрагивали, а лапки скребли по кафелю. Саша почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он схватил с раковины маленький, заплесневелый кусок мыла, который выглядел так, будто им пользовались со дня открытия мотеля, и, не целясь, швырнул его. Мыло, бесполезное в его трясущихся руках, пролетело мимо, ударилось о стену с отвратительным шлепком и упало в чугунную ванну с громким, отдающимся эхом плюхом. Август, который только что начал осматривать скрипучий шкаф в основной комнате, услышал шум и сдавленный, дикий возглас Саши. Он мгновенно насторожился, его тело напряглось, каждый мускул пришёл в боевую готовность. — Саша? Что там? — крикнул он из-за тонкой двери, его голос был резким и требовательным. Романов, задыхаясь от ужаса, не мог ответить сразу. Его взгляд был прикован к таракану, который, преодолев ещё пару сантиметров, угрожающе приближался к его ногам. Каждое движение этой твари казалось медленной, неизбежной пыткой. Саша, всё ещё дрожа от адреналина и брезгливости, нащупал ручку двери мыльной рукой. Металл был холодным и скользким, но хват был крепкий: он уцепился, проверил замок, который, конечно, не был заперт и дёрнул. Дверь поддалась с пронзительным, душераздирающим скрипом, который в тесной ванной звучал как раскат грома, усиливая панику. Он больше не думал. Голый, покрытый каплями воды, с лицом, искажённым ужасом и ищущим спасения, он выпрыгнул из ванной так резко, словно катапультировался, что скользнул ногой на влажной плитке и, не удержав равновесие, бросился вперёд. — Таракан! Таракан! — вырвалось из него хрипло, почти криком, полным первобытного ужаса. — Он там! Он ползёт! Он прямо на меня ползёт! Август, который уже направился к двери, где недавно скрылся рыжий, среагировал мгновенно. Он подставил руки, поймал летящую, скользкую фигуру Саши, и, несмотря на внезапность и комичность положения, удержал. В его ладонях Саша был тёплым, чуть скользким от воды, плечи дрожали от страха и неловкости, а сердце колотилось, как загнанная птица. Он инстинктивно притянул Сашу к себе, его руки обхватили его, чтобы не дать упасть. На секунду время застыло: влажная кожа, жар от страха и стыда, смешанный с холодом воды, ритм дыхания, яркий желтоватый свет лампы, подчёркивающий каждый изгиб тела. Неловкая близость, которую они оба предпочли бы избежать, но которая случилась. — Что за… — пробормотал Август, стараясь не глядеть прямо в глаза Саши, словно они могли увидеть слишком много, прочитать в них что-то, чего он не хотел показывать. В его голосе проскользнула нотка растерянности, которую Саша едва уловил. Саша сам не понял, как оказался на руках немца, инстинктивно притягиваясь к шее худого, но удивительно крепкого парня, цепляясь за него, как за спасительный плот. — Он полз на меня! — проскулил он, заикаясь, его голос был сдавленным. — Я видел его… он большой… такой жирный… Август аккуратно поставил Сашу на пол, не отрывая поддерживающей руки до последнего момента, словно боясь, что тот снова рухнет. Рука повернулась автоматически, чтобы прикрыть его нижнюю часть, сознательно избегая случайной обнажённости, а затем, делая вид, будто это — самая естественная вещь на свете, он дотянулся до полотенца, лежавшего на постели, и протянул его Саше. — Держи, — сказал он ровно, без издёвки, но с лёгкой, едва заметной тенью улыбки, мелькнувшей в уголках губ. Эта улыбка была почти неразличима, но Саша, в своей остроте чувств, уловил её. Саша, весь красный от смущения, схватил полотенце и прикрыл нижнюю часть тела, ощущая, как жар приливает к его ушам. Август же, скрывая своё смущение, или просто игнорируя его, спокойно посмотрел на пол в ванной комнате, где и был глава всего бедствия. Таракан, словно пережившее апокалипсис существо, замер посреди кафеля. Перешагнув незваного гостя, немец оторвал несколько кусков туалетной бумаги и без страха, с почти научным любопытством, аккуратно взял таракана. Романов смотрел на это с ужасом и отвращением, едва сдерживая рвотный позыв. — Не думал, что такой лоб боится своего маленького товарища, — улыбнулся брюнет, переводя взгляд с рыжего таракана на рыжего русского, и в его глазах блеснул неприкрытый, но добродушный озорной огонёк. — Это не смешно! — буркнул студент, но на его губах, несмотря на смущение, тоже играла невольная улыбка, он смотрел, как Август, без лишних церемоний, отправляет насекомое в водоворот унитазного плаванья. — Иди, больше неожиданных гостей не будет, — произнёс немец, умывая руки под монотонно капающим краном. — Надеюсь. — выйдя из ванной комнаты, уточнил Вернер, и в его голосе прозвучала нотка неуверенности, которую Саша не мог не заметить. На это Саша лишь вздохнул, его плечи поникли. — Спасибо, — закрыв за собой дверь ванной комнаты, быстро и смущённо проговорил Саша, его голос был приглушённым. Он прислонился к холодной поверхности, пытаясь осознать произошедшее. Это было так неожиданно, так… человечно. Теперь, когда таракан был изгнан, и дверь за ним закрылась, он мог, наконец, сосредоточиться. Он включил душ. Вода пошла не сразу: сначала она плевалась холодными, ржавыми брызгами, словно старые трубы нехотя просыпались, потом, с надрывным стоном и шипением, потекла тёплая, но не слишком горячая струя. Саша встал под неё, позволив воде смыть не только дорожную грязь, но и остатки паники, и липкое чувство стыда. Он закрыл глаза. Шум воды заглушал гул холодильников на заправке и тихий храп охранника, создавая вокруг него небольшой, изолированный мир. В этой маленькой, пропахшей хлоркой и сыростью капсуле, он, наконец, почувствовал себя в относительной безопасности, словно вода создавала невидимую, но надёжную границу между ним и внешним миром. Но мысли, которые он так отчаянно пытался отогнать, вернулись с новой силой. Мысли об Августе. О его противоречиях. Он был холоден, расчехлив, груб, но при этом спасал его от таракана, предлагал кров и даже проявлял некое подобие заботы, пусть и с едва заметной усмешкой. Кто он на самом деле? И что их ждёт дальше? Вся их жизнь, казалось, превратилась в нескончаемое, изматывающее бегство. Они были на грани, и каждый новый день приносил лишь новые проблемы, новые угрозы, новые вопросы без ответов. Саша чувствовал себя так, словно он постоянно отстаёт на шаг, словно невидимая стена отделяет его от истинного положения дел. Он не понимал, откуда у Августа связи, почему он так легко оперирует долгами, зачем он знает эту Ксению, и что за жизнь он вёл до того, как они пересеклись в стенах университета. Это вызывало не просто подозрение, а глубокое, тягучее чувство, что его используют, или, по крайней мере, держат в неведении, как доверчивого ребёнка. Эта мысль жгла его изнутри. Он провёл рукой по волосам, смывая остатки шампуня и мыльной пены. Вода стекала по лицу, и на мгновение он увидел себя в мутном, покрытом пятнами зеркале: бледный, с синяками под глазами, которые казались темнее в тусклом свете, но с решительным, почти упрямым выражением лица. Он должен был узнать правду. Он заслуживал узнать правду. И тут же, рядом с этим острым подозрением, росло другое, более сложное, более запутанное чувство. Август. Он был загадкой, которую Саша никак не мог разгадать. Холодный, отстранённый, иногда до жестокости резкий. Человек, который держал всех на расстоянии вытянутой руки. Но в то же время… Саша вспомнил момент, когда он, голый и паникующий, совершенно нелепый, выпрыгнул из ванной. Большинство людей, будь то парни или девушки, рассмеялись бы, оттолкнули или отчитали. Август же поймал его. Он не засмеялся. Он не стал читать нотаций или издеваться. Он просто дал ему полотенце и помог справиться с паникой, не задавая лишних, унизительных вопросов. Он даже избавился от таракана, словно это было самым естественным делом в мире. Это была странная, молчаливая забота. Август всегда держал дистанцию, словно между ним и миром лежала невидимая, но прочная стена. Но когда дело доходило до реальной, физической опасности или, как сейчас, до нелепой, детской слабости, он оказывался рядом, не задумываясь. Он был как стена, которую нельзя было пробить, но за которую, как ни странно, можно было спрятаться, чувствуя себя защищённым. И это открытие смущало Сашу до глубины души. Саша чувствовал, что за этой холодной, безупречной маской скрывается что-то глубокое и, возможно, раненое. Его вспышка гнева на дороге, его обширные знания, его способность мгновенно оценить ситуацию и принять решение — всё это говорило о том, что Август не просто студент, пусть и очень умный. В нём было что-то большее, что-то… тёмное и опасное, что притягивало и отталкивало одновременно. Он был сложным, опасным и, что самое странное, надёжным. Романов выключил воду. Стон труб утих, и тишина вернулась, на этот раз она была оглушительной, словно мир вокруг замер. Он взял полотенце, грубое и жёсткое, и начал вытираться, его движения были медленными, почти задумчивыми. Он понял, что его раздражает не столько сам Август, сколько его собственная, внезапно обнаружившаяся зависимость от него. В этой новой, опасной жизни, Август был его якорем, его проводником через бурю, его немой защитник. И это бесило Сашу до глубины души. Он привык быть сильным, самостоятельным, а теперь чувствовал себя ребёнком, ведомым взрослым. «Я должен быть осторожен», — подумал Саша, натягивая на себя халат, который он нашёл весящем возле двери. «Он мой союзник, но он не мой друг.». Когда Саша вышел из ванной, полотенце ещё липло к коже, а холодный, затхлый воздух мотельной комнаты заставил его поёжиться. Август сидел на краю кровати, спиной к нему, его профиль в полумраке казался твёрдым, почти вырезанным из камня, невозмутимым и сосредоточенным. Саша остановился в дверном проёме, не зная, как начать разговор, и вдруг почувствовал, как в груди сжимается что-то одновременно тёплое и острое, как предвкушение неизвестности. — Я закончил, — озвучил он о своём присутствии, его голос был чуть хриплым. Август лишь коротко кивнул, не оборачиваясь, словно подтверждая его слова. Затем, словно по заранее заготовленному сценарию, он поднялся и скрылся за дверью ванной комнаты, откуда теперь доносился шум включившейся воды. Саша улёгся на кровать, ощущая под собой промятый матрас. Лежа на двухместной кровати, которую, очевидно, им придётся делить, он перебирал в голове пулю ярких, разрозненных образов — как будто собирал сложный, не поддающийся логике пазл, который всё это время был у него под носом, но чьи фрагменты он не мог сложить. Август точно не был другом в привычном понимании этого слова. Хоть он и был тем, кто подставлял плечо в самые трудные, опасные моменты, тем, кто вытаскивал их из самых безвыходных ситуаций. Но и не врагом, что было очевидно. Просто сосед по комнате? Нет, определённо они были ближе, чем просто двое, вынужденных делить одно пространство. Было между ними что-то большее, невысказанное, неопределённое. Воспринимать его как главу студсовета? В этом было рациональное зерно. Август умел держать слово, умел собирать людей и планировать, и в тот момент, когда команда должна была действовать чётко, он становился тем, кто ведёт, кто берет на себя ответственность. Саша видел его уверенность, слышал голос, с которым он умел убеждать аудиторию, и, несмотря на личные трения, уважал его за это. Он даже был готов быть ему помощником, подчиняться его приказам, потому что чувствовал в нем силу, способную вести их вперёд.Но их отношения точно не «подчинённый и начальник». Напарники? Они ввязались в неприятности, желая раскрыть преступление, но ведь Саша влез в это первый, Август лишь присоединился. Напарники, связанные общей целью? Общей опасностью? Это казалось наиболее подходящим определением. И вдруг в этот аккуратно выстроенный ряд ролей вкралась другая мысль, которая не укладывалась ни в одну из привычных категорий. Она была и неловкой, и пугающе ясной одновременно, словно молния, пронзившая ночное небо. То, что он испытывает к Августу — не просто благодарность или товарищеская привязанность. Это было другое тепло, которое начинало разгоняться в животе, от которого становилось и радостно, и страшно, и стыдно. Оно было похоже на первые, едва осознанные ростки чего-то нового, чего-то, что могло полностью изменить их, если дать ему расцвести. Это чувство было опасно, как сам Август, и так же притягательно. Он вспомнил, как они познакомились в тот первый, сумбурный день, как Анна Викторовна, словно воплощение стихии, выкинула его с кровати, как Август, с невозмутимым видом, рассказывал ему об университете, принял его своим помощником, а потом, не дрогнув, ввязался с ним в эти смертельно опасные неприятности. Каждое мелкое действие, каждое слово, каждый взгляд отложился яркими, светлыми точками на общем, часто мрачном фоне их совместной жизни. Они были связаны невидимыми нитями, сотканными из общего прошлого и опасного настоящего. Мысль о возможности любовного чувства одновременно согревала и пугала его до дрожи. Саша понимал, что признаться себе в этом — значит сделать их отношения невыносимо хрупкими: возможно, разрушить удобный порядок, вызвать неловкость, которая могла стать стеной между ними, или потерять ту крепкую опору, которая пока что была жизненно необходима для выживания. Ему не хотелось быть лишним, не хотел, чтобы между ними возникло недопонимание, от которого они оба пострадали бы больше, чем от любых долгов или ночёвок в мотеле, больше, чем от преследований. Он лежал, уставившись в потолок, и позволил себе минуту честности, минуту уязвимости. «Я, возможно, люблю его», — внутренний голос звучал тихо, почти шёпотом, но его отчётливость оглушала. С одной стороны — ледяной страх, что это всего лишь иллюзия, игра разума, вызванная стрессом и зависимостью. С другой — невыносимое, жгучее желание быть ближе, сидеть рядом на той же кровати, слышать, как он дышит, чувствовать его тепло, разделять с ним и страхи, и редкие шутки, и все планы на будущее. Август, едва слышно, сделал шаг внутрь комнаты, его мокрые босые ступни мягко ступали по ковру. Саша приподнялся на кровати, его взгляд, полный невысказанных вопросов, неотрывно следил за парнем, который небрежно вытирал мокрые волосы полотенцем. Глаза Саши искали ответ в лице Августа, пытаясь прочесть хоть что-то за привычной маской невозмутимости. Тот поднял взгляд, и в его глазах не было немедленного разоблачения или отторжения — было спокойное внимание, как у человека, который готов слушать, который что-то подозревает, но ждёт момента. Это дало Саше крошечный, но значимый импульс надежды: признание самому себе могло подождать, но быть нечестным с собой он уже не мог, не хотел. Август глубоко вздохнул, вытер руки полотенцем досуха и, словно почувствовав, как его взглядом изучают, приблизился к кровати, готовый рухнуть на неё и провалиться в мир сновидений, который, он надеялся, будет безмятежным. Комната мотеля была затянута полумраком; только у окна лениво дрожал уличный свет от вывески заправки, отбрасывая призрачные блики на ковёр, по которому всё ещё тянулся запах сырости и старого дыма. Август сел на самый край кровати, взяв кружок бумажного пластыря из ящика прикроватной тумбочки, которым небрежно замазал темнеющий синяк на руке — немой свидетель недавних событий. Романов развалился на кровати, всё ещё чувствуя на лбу высохшие капли от душа, словно метки пережитого дня. — Кто мог напасть? — спросил Саша медленно, его голос был низким, почти шёпотом, как будто он проговаривал одновременно и свои мысли, и допытывался ответа у самого воздуха, у притаившихся теней. Август молчал несколько мгновений, прислушиваясь к каждому скрипу старого здания, к далёкому гулу трассы, словно пытаясь услышать ответ в самой тишине. Наконец он заговорил, перечисляя варианты спокойно, как человек, который привык рассматривать угрозу во всех ракурсах, без лишних эмоций, но с долей усталости. — Начать можно с очевидного: мужчина. Кто-то из преподавателей или охраны. — Август бросил на Сашу быстрый, оценивающий взгляд. Саша кивнул, соглашаясь с логикой. — Может, — ответил Саша, собираясь с мыслями. — Но нападение было жестковатым для преподавателя. Для обычного человека. Тем более мы знаем, что Эмилию убили топором, и это факт, а доступ к техническому помещению, где нашли орудие убийства, имеет именно охрана. — Он посмотрел на Августа, ожидая реакции. Август посмотрел на него с вниманием, его глаза на мгновение задержались на лице Саши, словно он взвешивал каждое слово. — Значит, мы должны перебрать всех охранников, — он замолчал, его голос стал чуть холоднее, жёстче, словно обливаясь сталью. — И желательно сделать это как можно скорей, либо нас ждёт даже худшая участь, чем Эмилию. Романов почувствовал, как его сердце чуть сильнее ухнуло в груди от этих слов, предчувствуя новую волну опасности. — Так что мы будем делать завтра? — спросил он осторожно, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом хаосе. — Вернёмся всё же в универ? — Нет, мы пойдём в более безопасное место, — пробормотал Август, его взгляд скользнул к окну, за которым мерцали далёкие огни. — Завтра позвоним ребятам и скажем, что нас несколько дней не будет. — Он не уточнил, куда именно они направятся, и Саша решил не настаивать. Он задумался над словами Августа. — Как думаешь, тот, кто нападал, мог бы последовать за нами? — проговорил он, представляя, как они снова окажутся в смертельной ловушке. — Ну, выследить и попытаться напасть здесь? — на это Август усмехнулся, и в его голосе прозвучал отзвук старой, глубокой усталости, словно он уже давно смирился с тем, что их преследуют. — То нападение скорее было, чтобы мы испугались, — сказал он, его голос был уверенным, но лишенный всякого оптимизма. — Хотя, может, он был уверен, что страх заставит нас бежать туда, куда ему выгодно, а именно подальше от университета. Они молчали, каждый погруженный в свои мысли, в свои тревоги. В коридоре мотеля где-то за стеной шуршал вентилятор, и это создавало странный, монотонный ритм, как будто время шло в такт их думам, отсчитывая минуты до новой опасности. — Давай спать, уже поздно, — предложил Август, его тон обозначал, что разговор закончен, что на сегодня достаточно. На это рыжий устало кивнул, его веки слипались. Он отвернулся к стене, чувствуя, как Август устраивается на соседней части кровати. Оба, укутавшись в тонкие, колючие одеяла, закрыли глаза, погружаясь в зыбкий мир грёз, где, возможно, они найдут ответы или хотя бы на несколько часов забудут о своём опасном бегстве.

Мальчик сидел на заднем сиденье угольно-черного автомобиля, чья кожаная обивка была так нова, что скрипела при малейшем движении и пахла роскошью, смешанной с терпким ароматом дорогого вина, которое любила мать, и нежным шлейфом её духов с тонкими, чуть уловимыми нотками сирени. За окном, под мерный гул шин, проносились бесконечные пейзажи, сливаясь в размытую полосу.

Рядом с ним, прижавшись к стеклу, сидела его старшая сестра. Её чёрные, как вороново крыло, волосы разметались по плечу, словно пытаясь слиться с мрачной обивкой, а тонкие пальцы крепко сжимали края её нового, праздничного платья из кремового шёлка. Она была сосредоточена на мелькающих за окном деревьях, но её тело выдавало нервное предвкушение. Август же, маленький, но уже с этим непостижимо взрослым, холодным взглядом, перевёл его на родителей, сидящих напротив. Он не выражал ничего, лишь отстранённость.

Они ехали за город, туда, где начиналась их мечта — мечта о собственном, большом доме, о родовом гнезде, о символе их успеха и процветания.

— Nun, meine Schätze, — раздался глубокий, уверенный голос отца, который сидел, обняв мать за плечи, его лицо светилось предвкушением. — Sind Sie bereit zu sehen, wie unsere Zeichnungen zum Leben erweckt werden? Wie wird unsere Zukunft in Form gebracht?

Август не реагировал. В его детском сознании не вспыхивало ни радости, ни любопытства от этой поездки, как и, в принципе, от большей части его короткой, но уже какой-то отстранённой жизни. Он просто был, наблюдая, не чувствуя, словно пленник в собственном теле.

Мама, потягивая недавно откупоренное вино из тонкого бокала, натянуто улыбнулась вместо сына, пытаясь сгладить его привычную отстранённость. Её улыбка была чуть кривой, выдавая скрытое беспокойство.

— Lass ihn in Ruhe, Schatz, — неуверенно проговорила она, едва касаясь руки мужа. — Er ist noch klein, versteht nichts wirklich… Für seine ganze Zeit.

Дорога резко свернула с ровного асфальта на ухабистую грунтовку. Машину начало сильно трясти, подбрасывая пассажиров на мягких сиденьях. Из-под колёс летели камни и пыль, глухо стуча по днищу. Проехали они так недолго, всего несколько минут, после чего машина замедлила ход и, наконец, остановилась. Водитель, облаченный в безупречную униформу, вышел, чтобы открыть двери авто, словно выполняя ритуал.

Август, не дожидаясь приглашения, выскочил из машины первым, едва касаясь земли. Воздух здесь был чистым, острым, пах землёй, разогретой хвоей молодого соснового леса и свежим деревом, которое ещё не успело потерять свой смолистый аромат.

Перед ними простирался огромный участок, расчищенный от кустарника, окружённый молодым, ещё невысоким сосновым лесом, который казался зелёной стеной. И посреди этого участка, словно сердце, бьющееся в ожидании жизни, уже был заложен фундамент — серый, массивный, но такой обещающий.

Это был не просто бетон, не просто строительный материал. Это были очертания их будущего, их мечты, их нового мира, который должен был стать крепостью их счастья. Родители смотрели на него с благоговением. Август же смотрел, как суетятся рабочие, их фигуры казались маленькими на фоне грандиозной стройки, и почему-то в его детской, но уже такой проницательной голове проносилась мысль о том, что один неверный шаг, одна крошечная ошибка, и может произойти что-то ужасное, что-то непоправимое. Предчувствие, холодное и отчётливое, пронзило его.

Отец обнял маму за плечи, притягивая её ближе, его взгляд был полон нежности и гордости.

— Hier, Schatz. Unser Haus. Unser Vermächtnis, — прошептал он, его голос дрожал от переполнявших эмоций. — Alles, wovon wir geträumt haben.

Мама прижалась к нему, её глаза были влажными от слёз счастья, она едва сдерживала их.

— Wir haben es geschafft, — прошептала она в ответ, её голос был полон триумфа.

В этот самый момент, когда родители обменивались своими счастливыми надеждами, их взгляды были прикованы к рабочим, которые суетливо выполняли свою работу на втором этаже недостроенных балок. И вдруг, словно по страшному замыслу судьбы, один из рабочих, несший тяжёлую доску, оступился. Он поскользнулся на влажной балке, и его тело, потерявшее равновесие, метнулось вперёд. Раздался душераздирающий крик, который, казалось, разорвал воздух на части, и мужчина, сделав отчаянный, бесполезный взмах руками, с глухим стуком упал с высоты второго этажа на землю.

Вокруг раздались ахи и вскрики. Сестра, с ужасом прикрыв глаза ладонями, уткнулась лицом в плечо матери. Мама перестала улыбаться, её лицо исказилось гримасой испуга, она крепче прижала к себе дочь и сама рефлекторно вжалась в мужа, словно ища защиты от этого внезапного кошмара.

Но ужас только начинался. Не успели люди опомниться от падения, как с того же второго этажа, сорвавшись с груды стройматериалов, на голову лежащего рабочего посыпалось несколько кирпичей. Звук был глухим, отвратительным. Они ударились о голову мужчины, превращая её в кровавое месиво. Кровь, серое вещество и осколки черепа расплескались по земле, окрашивая свежий бетон в багровые тона.

Раздался всеобщий, истошный крик, полный ужаса и отвращения. Начался переполох, хаос, суета. Люди бегали, кричали, кто-то бросился к месту трагедии, кто-то закрывал глаза детям. Август же, неподвижный, словно статуя, лишь смотрел. Его глаза, широко распахнутые, не отрывались от расплескавшегося мозга по земле. В его детском сознании не было ни крика, ни слез, ни даже явного страха, лишь холодное, отстранённое наблюдение, которое навсегда выжгло эту картину в его памяти.

В этот момент что-то сломалось, что-то изменилось безвозвратно. Это было не просто несчастный случай. Это было начало их ужасного будущего, предвещание неизбежной трагедии, которая теперь, как чёрная тень, будет висеть над всей их жизнью. Август знал это. Он чувствовал это. И с тех пор этот холод, эта отстранённость стали его единственной защитой.

Август открыл глаза. Мир вокруг него был влажным, серым, пропитанным моросящим дождём, который бесшумно стучал по стеклу, словно настойчивый, но невидимый гость. Он провёл рукой по лицу, ощущая прохладу кожи и лёгкое онемение от сна. Буря всё-таки пришла. И она сломила не только стены его детского дома, но и сам фундамент его жизни, оставив после себя лишь руины и горький пепел. Он повернул голову и посмотрел на Сашу, который уже спал, свернувшись калачиком под тонким одеялом, его рыжие волосы растрепались по подушке, а дыхание было ровным, беззаботным, почти детским. Наблюдая за ним, Август почувствовал странный укол в груди — смесь нежности и острой, почти физической тревоги. Август осторожно встал с кровати, стараясь не разбудить Сашу, и босыми ногами подошёл к окну. Он посмотрел на темнеющий асфальт, на разбросанные вдали фары проезжающих машин, чьи огни расплывались в тумане. Ночное освещение мотеля, тусклое и жёлтое, отражалось в мокром асфальте парковки, и в этом сером зеркале все тревоги казались ближе, чем они были на самом деле, словно ожидая его, чтобы наброситься. Мысли катились одна за другой, как камни с обрыва, каждая несла в себе новое опасение. За каждой мелкой деталью их бегства маячила возможность ошибок, промахов, предательства. И чем дальше он углублялся в рассуждения, тем отчётливее, тем настойчивее звучала в голове одна мысль, которая жгла его изнутри: он втянул в это Сашу. Это слово — «втянул» — стучало так же ритмично и назойливо, как дождь по стеклу, как неумолимый приговор. Внезапно, словно ключ открыл давно запертую дверь в его сознании, в голове всплыла другая сцена — не из настоящего, а из глубокого, болезненного детства. Он увидел низкое ложе кровати, застланное тяжёлым, узорчатым покрывалом, запах старой мебели, пропитанной пылью и годами, и шум шагов, которые тогда, в его детском восприятии, казались гулким, необратимым громом, сотрясающим весь мир. Маленький Август, тоненький и испуганный, спрятался под покрывалом, затаив дыхание, пытаясь стать невидимым. Он помнил только отрывки: резкий голос отчима, наполненный яростью, крик матери, затем ссора, удар по дереву — всё происходило так быстро, что время как будто сжалось в тугой комок, не давая ему осознать происходящее. Потом — истошный, полный боли крик матери и оглушительный удар, за которым последовало безмолвие, более страшное, чем любой шум. Рука маленького мальчика, спрятанная под кроватью, сжалась в кулак, тело дрожало от того, что он не мог тогда понять: почему взрослые, которые обещали беречь и защищать, ломают то, что сами же построили, что обещали хранить. Память не была детальной в смысле зрелищности, её образы были размыты, но её центральная боль была чёткой, как высеченная на камне: предательство, бессилие, вечная, гнетущая вина за то, что он был ребёнком и не сумел остановить тот ужас. Эти старые, невыплаканные эмоции сейчас накрыли его с новой силой — страх за Сашу, за то, что его собственное прошлое, его ошибки, его неудачи снова становятся движущей силой чужой жестокости, которую он не до конца контролирует, которую не может остановить. История повторяется, и он снова чувствует себя беспомощным. Внезапно по голове прошёл острый звон — из висков, от затылка, пульсируя, как удары молота. Сначала это было лёгкое покалывание, потом давление усилилось, превращаясь в невыносимую, давящую боль. Август с силой приложил ладонь ко лбу, пытаясь удержать туман мыслей, который угрожал поглотить его. Звук дождя за окном смешался с гулом в ушах; свет уличного фонаря начал расплываться, превращаясь в расплывчатое жёлтое пятно. Он почувствовал, как по носу стекает тёплая струйка — кровь. Её появление было как физическое подтверждение того, что прошлое и настоящее сошлись в одной точке, сталкиваясь в его измученном теле. Он наклонился, зажал нос большим и указательным пальцами, стараясь дышать ровно, успокоить бешеное сердцебиение. Сердце колотилось, горло сжалось, словно кто-то сдавил его невидимой рукой. В комнате повисла тишина, нарушаемая только его собственным затруднённым дыханием и редкими, отчаянными ударами капель с крыши, которые пробивались сквозь шум дождя. Август прислонился лбом к холодному стеклу; наружу текли потоки света и воды, а внутри — те же старые образы, те же призраки, которые не давали покоя, преследуя его. «Du kannst nicht fallen», — подумал он скучающе и жестоко к себе, словно отдавая приказ непокорному телу. Он медленно отпустил нос, провёл ладонью по лицу, стирая кровь. Головная боль не проходила, но становилась управляемее: дыхание, счёт до десяти, концентрация на теле. Он был хозяином своего разума, даже если тело подводило. Он повернулся от окна и пошёл к кровати. Саша спал, ритмично, беззаботно дыша. Его невинность была как укор, как напоминание о том, что Август должен быть сильнее. Он выдохнул медленно и твердо, словно отгоняя от себя последние тени сомнений. Август, с тяжёлой головой и ощущением липкой тревоги, свернувшейся где-то под рёбрами, босыми ногами ступил на ледяной кафельный пол ванной комнаты. Зеркало над раковиной было слегка запотевшим, отражая его невыспавшееся, бледное лицо, на котором проступили морщины усталости и боль. Он включил кран, и холодная вода с шумом потекла в раковину, наполняя её. Пригоршнями он плескал её себе на лицо, пытаясь смыть не только засохшую кровь, но и гнетущие мысли, что вились вокруг его сознания, как осенние листья, преследуя его. Вода была ледяной, и её ледяной душ на мгновение привёл его в чувство, но тут же мысли вернулись, ещё более навязчивые, ещё более отчётливые. Как он познакомился с ним? С отчимом. С доктором. Это воспоминание, казалось, было ключом ко всему, но оно всегда было скрыто за толстой завесой боли и страха. Воспоминания всплыли, мутные, словно старые, выцветшие фотографии. Августу тогда было лет пять, и он был, как говорила мама, «der besondere», «schwieriges Kind», «so intelligent, aber so geschlossen». Его мать, всегда такая хрупкая и тревожная, металась по докторам, ища помощи, словно её сын был сломанной игрушкой, которую нужно починить. А потом появился он. Доктор Дирн. Его лицо, его голос, его взгляд, полный снисходительного понимания, которое Август с ранних лет распознавал как ложь. И его улыбка, всегда слишком широкая, слишком фальшивая. Высокий, статный, с неизменным, словно высеченным из камня, спокойным выражением лица и блестящими, отражающими свет очками на переносице. Его голос был низким, обволакивающим, успокаивающим, но в его глазах Августу всегда чудилась какая-то глубокая, почти пугающая проницательность. Он смотрел так, будто видел насквозь не только болезнь, не только слабые места, но и самые потаённые мысли, самые тщательно скрываемые страхи. Он был их семейным врачом, а потом… потом он стал отчимом. Август помнил, как его мать, прежде такая всегда немного одинокая, когда отец пропадал на работе, расцвела рядом с ним, словно нежный цветок, обрётший опору и защиту. Ей нравилась его уверенность, его забота, его рациональность, которая, казалось, могла решить любую проблему. Она верила ему. Слепо верила. Август наклонился к раковине, снова зачерпывая холодную воду. Капли стекали по его лицу, шее, рукам, смывая не только кровь, но и воспоминания, которые теперь казались липкой, грязной плёнкой. Воспоминания о матери, её наивной улыбке, её недолгой, такой хрупкой радости, которая была так жестоко оборвана, причиняли невыносимую, жгучую боль. Он отчаянно пытался стереть их, как грязь, но они въелись глубоко в его плоть и душу. Он выпрямился, поднимая голову, чтобы посмотреть на своё отражение. На мгновение его взгляд упал на своё побледневшее лицо, на красные дорожки лопнувших сосудов в глазах, на беспокойство, затаившееся в глубине. А затем… затем зеркало изменилось. За его спиной, в отражении, стояла она. Его мать. Её лицо было искажено ужасом, застывшим в предсмертном крике, словно на фотографии, сделанной в последний миг жизни. Волосы висели спутанными, грязными клочьями, а на бледной, мертвенной коже виднелись синяки и багровые следы, словно кто-то жестоко сжимал её горло. Но самое страшное… самые ужасные были её глаза. Или точнее, их отсутствие. Пустые глазницы, чёрные, бездонные провалы, из которых смотрела лишь пустота, леденящий ужас и невыносимая боль, которая никогда не утихнет. Август не мог дышать. Воздух застрял у него в горле, парализованный животным ужасом, он не мог издать ни звука, ни пошевелиться. Её безглазое отражение смотрело прямо на него, безмолвное, но кричащее, требующее ответов, требующее возмездия. Оно было ближе, чем когда-либо. Один миг… и её не стало. Зеркало отражало лишь его собственное побледневшее лицо, мокрое и дрожащее, с застывшим на нем выражением шока. На дне раковины, среди капель воды, смешанных с кровью, лежала крошечная, ноющая осколками боли правда. — Wieder, — провёл он ещё раз рукой по лицу, чувствуя, как по носу стекают уже две тёплые алые дорожки. Он выругался сквозь стиснутые зубы, его голос был низким и хриплым. Повторно умывшись, он тщательно скрыл следы кровоизлияния, словно пытаясь стереть само воспоминание. Он вышел в комнату. Саша всё так же безмятежно спал, не подозревая о буре, бушующей в душе Августа. Пройдя к батарее, где сушилась их бедная, промокшая сумка, он начал лихорадочно искать то, что успел прихватить из их «бункера» — хоть что-то, что могло унять боль. И к сожалению, даже железные пластины не спасли блистер с таблетками, которые были так нужны ему сейчас. Скатившись ослаблено на пол, немец пытался унять головную боль, которая пульсировала в висках. Прикрыв глаза в надежде, что с темнотой придёт и умиротворение, он вдруг почувствовал нарастающее чувство тревоги, сопровождающееся характерным звуком подъехавшей машины с улицы. Встав и аккуратно подойдя к задвинутым шторам, он тихонько выглянул в окно, отодвинув лишь самый краешек плотной ткани. Незнакомцы, вышедшие из машины, направились на заправку. Кому в столь поздний час, в дождь, потребовалось ехать в такую глушь? В этом было что-то неправильное, что-то, что не укладывалось в логику. Отпрянув от окна, Август, чувствуя неладное, скинул с себя халат и начал быстро натягивать высохшую одежду, его движения были резкими, нервными. Застёгивая пуговицы рубашки, с улицы послышался неприятный, пронзительный звук сирены, который разорвал ночную тишину. Посмотрев в окно, парень тут же обратно прикрыл занавеску, его лицо стало мрачным. — Zum Teufel!— Не медля ни секунды, он начал быстро собирать вещи в сумку, его пальцы ловко и привычно сжимали лямки. — Саша, вставай! — но русский лишь сдавленно проскулил во сне, не желая слушаться повиновения, цепляясь за последние мгновения сна. — Verdammt!— прошипел немец, и, не церемонясь, столкнул рыжего с кровати. Встретившись с холодным полом, русский быстро взбодрился, его глаза резко распахнулись. — Я когда-нибудь высплюсь?! — с раздражением взмолился студент, его голос был полон обиды и сонливости. — Выспимся на том свете, собирайся, мы уходим! — кинул Август вещи рыжего прямиком на него, пока тот делал тщетные попытки подняться. Вернер уже был полностью собран, его сумка закинута на плечо. — К чему такая спешка? Что происходит? — не понимал Саша, натягивая брюки, его движения были неуклюжими. — Позже объясню, — отрезал Август, не оставляя места для дискуссий. На этот ответ Саша лишь закатил глаза, но Август проигнорировал выражение лица русского, убрал стул от входной двери. Открыв её, парни вышли на улицу. Всё ещё была глубокая ночь, и лил слабый, моросящий дождь, умывая тусклые огни мотеля. — Что здесь делает полиция? — удивился Саша, его взгляд упал на полицейский УАЗ, который только что подъехал. Не успевая отойти от двери, навстречу им вышли от заправки трое полицейских в форме вместе с Ксенией и охранником, чьё лицо выглядело на удивление бодрым и торжествующим. — Бежим, — тихо, но твёрдо проговорил Август, его рука крепко сжала предплечье Саши, готовясь рвануть. — Зачем?! — не понял парень, его мозг ещё не успел переварить ситуацию. — Вот он! — воскликнула женщина в форме, её голос был резким и пронзительным, словно удар кнута. Её палец, обтянутый перчаткой, указывал прямо на парней. — Ловите его! Не успев до конца понять, что происходит, Саша почувствовал, как рука Августа запихала его обратно в номер. Немец успел захлопнуть дверь и, с резким щелчком, повернуть ключ в замке. Буквально какие-то секунды спустя двое полицейских уже дёргали за ручку, их голоса и стук кулаков раздавались за тонкой дверью. Обдумывая каждый шаг со скоростью молнии, Август быстро передвинул тяжёлую, скрипучую тумбу к двери, чтобы создать хоть какое-то препятствие, выиграть драгоценные мгновения. — Август, что происходит?! Почему мы убегаем от полиции?! — Романов, пытаясь осознать реальность, схватил метающегося по комнате немца за плечи, его голос был полон замешательства и возмущения. — Позже объясню! — отбросил Август, его взгляд лихорадочно скользил по комнате, ища выход. — Нет! — возразил рыжий, его хватка на плечах немца усилилась. — Ты мне объяснишь прямо сейчас, что происходит! Мой мозг не успевает за твоими безумными действиями! Август замер, прислушиваясь к крикам полицейских, к глухим ударам и острым звукам, доносящимся из-за двери. Желание смыться, обдумывая каждый шаг, смешивалось с растерянностью и почти отчаянием. Он знал, что времени оставалось катастрофически мало. Медленно, он взял руки русского со своих плеч, не отпуская их, а держа на весу, потерев своими тонкими, но сильными пальцами тёплые ладони парня. — Прости, что не могу тебя посвятить во всё сразу, — прозвучало в ответ, его голос был тихим, почти нежным, что было так несвойственно Августу. Этот ответ не давал никаких реальных объяснений, но почему-то заставлял успокоиться бушующий ураган непонимания в душе Саши. Август посмотрел ему в глаза, и в его взгляде была такая глубина, такая усталость, что Саша почувствовал, как его гнев понемногу утихает, сменяясь тревогой. Резкий звук удара в дверь, такой силы, что она затрещала в проёме, вернул их в жестокую реальность. Полицейские не собирались отступать. — Нам нужно выбираться, — резко произнёс Август, чувствуя, как страх сдавливает его сердце, но он не мог позволить себе поддаться ему. — Тогда… — Саша оглянулся по сторонам, его взгляд упал на что-то, что только что пришло ему в голову. Что-то заставляло его верить Августу, что-то придавало ему уверенности в его мыслях и действиях, несмотря на абсурдность ситуации. — Доверься мне, — резко вымолвил рыжий. На это Август недолго, но пристально посмотрел на парня, а затем, кивнул, его решение было мгновенным. Романов быстро направился в ванную комнату, почти на бегу оторвал шторку ванной, которая с грохотом упала на пол. Действия русского, его внезапная инициатива, удивляли немца, но придумывать что-то другое уже не было времени. В этот момент дверь с грохотом вылетела из проёма, опрокинув тумбу. Двое мужчин в форме ворвались внутрь, увидев лишь ошарашенного немца посреди комнаты, который казался застигнутым врасплох. Но стоило им пройти чуть вперёд, не чувствуя опасности, как на них сверху упала неприятная, мокрая ткань, а тут же следом — что-то тяжёлое, деревянное. — Ты кинул в них стул?! — воскликнул Август в искреннем удивлении, смотря, как двое полицейских лежат, явно не в отключке, но чувствуя лёгкое головокружение и острую боль. — Ты сказал, надо выбраться! — развёл руками Саша, его глаза блестели от адреналина и азарта. Он поймал брюнета, когда тот проскочил через кровать, стараясь не тревожить потерпевших. Дав себе фору, парни выбежали из номера и бросились бежать в сторону леса, исчезая в темноте. Девушка в форме, та самая, что кричала, тут же забежала в номер, смотря, как её коллеги пытаются прийти в себя. С ругательством она направилась к машине, чтобы не упустить двух студентов, которые, казалось, ускользали сквозь пальцы. Парни бежали по чаще, намериваясь выбежать к дороге. В темноте, чуть выползая из-под дождя, парни быстро пересекли небольшую поляну, зная, что каждая секунда на счёту. Август шёл впереди, инстинктивно ведя Сашу вглубь леса, где, по его мнению, укрытие было бы более безопасным. Создавая расстояние между собой и преследователями, они старались не шуметь, но страх и адреналин подгоняли их к более быстрому темпу. Их дыхание было прерывистым, а стук сердец заглушал шум дождя. — Мы должны добраться до дороги, — произнёс Август, стараясь не терять самообладание, хотя его голос предательски дрожал от напряжения. — Как думаешь, сможем ли мы поймать попутку? — Если нас не поймают до этого, — ответил Саша, стараясь делать шаги более осторожными, чтобы не споткнуться в темноте. Каждый шорох казался подозрительным, уши напряжённо ловили любой звук. Он сосредоточился, пытаясь игнорировать боль в ногах и нарастающую одышку. Выбежав к дороге, парни тут же услышали приближающуюся сирену и с ней же машину, которая остановилась в паре метров от них. Женщина в форме, та самая, что была на заправке, вышла из машины, и тут же, без колебаний, направила на двоих ружьё. — Руки вверх! — без капли колебания приказала она, её голос был холоден и стальным. Беглецы тут же выполнили приказ, поднимая дрожащие руки. Август, останавливаясь на мгновение, моментально осознал всю серьёзность ситуации. Страх сдавливал его горло, но он не мог позволить себе паниковать. Женщина с ружьём, похоже, не собиралась шутить. Она была полна решимости. — Мы ничего плохого не сделали! — воскликнул рыжий, поднимая руки выше и понимая, что ситуация хуже некуда. Его голос прозвучал наивно, почти отчаянно в этой холодной ночи. — Ты действительно думаешь, что это поможет? — Август почти неслышным сквозь шум дождя, посмотрел на Сашу, чувствуя, как адреналин резко поднимается, заставляя мышцы под кожей подрагивать. Со стороны дороги, сквозь пелену водяной пыли, доносились звуки отдалённых машин, которые, казалось, приближались слишком быстро, их фары прорезали тьму, как глаза хищников. — Замри! — громко, пронзительно произнесла женщина в форме, её голос был стальным, не терпящим возражений. Её рука, крепко державшая ружьё, не дрогнула, ствол смотрел прямо на них, не оставляя сомнений в её решимости. Она явно не собиралась дожидаться ответа. — У нас есть буквально несколько секунд, — тихо, но с неистовой срочностью проговорил Август, его взгляд скользнул к густому, чёрному силуэту леса за их спинами. — Если мы сможем отвлечь её, хотя бы на мгновение, может, сбежим. — Давай, я отвлеку, а ты беги! — Саша, бросив быстрый, полный отчаяния, но и решимости взгляд на Августа, уже приготовился прикинуться беспомощным и растерянным, его тело напряглось, готовое к броску. В его глазах читалась готовность к любой жертве. — Нет, не так, — Август резко притянул его обратно за руку, его хватка была крепкой. Он понимал, что открытое противостояние в поле, под прицелом, не даст им ни единого шанса. — Нужен другой способ. Более… тонкий. Вместо того чтобы просто следовать его невысказанному плану, они вдруг услышали негромкие шаги, снова послышался треск под ногами, голоса становились ближе, и охота вновь была на пороге, заставляя сердца стучать бешеным ритмом. Эта ночь, казалось, была выкована из ада и не собиралась заканчиваться. — Эта ночь никогда не закончится, — прошептал Саша, его голос был полон усталости и отчаяния, он не в силах был забыть каждую деталь, что их ждёт, каждый момент опасности, прожитый за эти часы. — Мы справимся, — уверенно, с некой странной, почти жуткой спокойностью ответил Август, готовый к последнему броску, его взгляд был острым, как лезвие. — Просто держись рядом. Из леса же, прямо из чащи, вышли двое недавно оглушённых мужчин в форме. Их лица были помяты, но они выглядели злыми и полными решимости. Женщина, увидев их, удовлетворенно кивнула и опустила ружьё, убирая его в кобуру на поясе. — В машину их, ребята, — приказала она, её голос снова обрёл командные нотки, но в нем прозвучала и некая облегчение. Увидев это, Август усмехнулся — не широко, а лишь уголками губ, словно хищник, который только что понял, что игра ещё не окончена. Этот едва заметный жест не укрылся от внимательного взгляда русского. Не отпуская руки друг друга, они повернулись к парням в форме, которые уже приближались. Немец, с этой своей странной, опасной улыбкой, подошёл ближе к одному из полицейских, к наручникам, которые тот уже достал, намереваясь пристегнуть беглецов. Русский же, наоборот, сделал шаг назад, чувствуя, как брюнет что-то задумал, что-то, что выходило за рамки обычного. — Только с мелким поаккурат… — не успела договорить начальница, как её взору предстала немыслимая, шокирующая картина. Удар случился тихо, почти без звука — не триумф, а простое, отточенное применение накопленного опыта. Это был жест не агрессии ради боли, а инструментальный: выбить воздух, нарушить центробежную ритмику нарушителей спокойствия. Первый мужчина согнулся пополам, его лицо исказилось от внезапного удара под рёбра, и фонарик, выскользнув из его ослабевшей хватки, покатился по мокрому асфальту, оставляя за собой серебристую дугу света. Второй замешкался; его дубинка свистнула в воздухе — резкий, напуганный звук, но Август уже был в движении. Август двигался как тень, словно танцор или хищник, и в каждом его движении не было ненужной демонстрации силы, только чистая, смертоносная эффективность. Его тело помнило длину шага, вес удара, отдачу цепи на запястьях — но это была не инструкция, выученная по книгам, а память, вплетённая в каждую мышцу, в каждую клеточку. Когда дубинка приблизилась к нему, он уступил место, как уступают воде: не пытаясь сломить натиск, он перенаправил его. Лёгкий поворот, едва заметное движение, и колено полицейского не выдержало скользкого асфальта, он оказался на грани потери опоры. Цепь наручников дёрнулась и зажужжала — маленькая металлическая песня на ветру, которая предвещала лишь беду. Август использовал её как продолжение руки: не для того, чтобы ранить бесцельно, а чтобы нарушить сеть баланса, которая держала офицеров в их самоуверенности. Радикальный, резкий рывок, и нападавший рухнул, его тело, лишённое контроля, разорвало на мокром асфальте звук удара и замерло, скрученное в неестественной позе. Вся эта сцена длилась меньше, чем вдох. Дождь продолжал идти так же ровно, монотонно, как будто не обращая внимания на человеческие столкновения, на драму, разыгравшуюся под его каплями. — Я обожаю тебя! — не сдержавшись, на выдохе прокомментировал рыжий, его глаза сияли от шока, адреналина и безудержного, искреннего восхищения. — Я знаю, — Август, его губы растянулись в самодовольной, почти надменной улыбке, ответил немцу, его взгляд был полон самоуверенности. В нём не было ни капли ложной скромности. — Я ненавижу проигрывать в карты, — пробубнила женщина, её лицо исказилось от усталости и унижения. — Так, мальчики, либо вы по-хорошему садитесь в машину и едете со мной в участок, либо… — Либо что? — перебил её Август, его голос был абсолютно спокоен, уверен, что они с Сашей теперь в выигрышной позиции. Он ждал, готовясь к новому витку игры. — Либо я звоню Ви, — произнесла женщина, и в этот момент вся самоуверенность Августа словно испарилась. Его плечи чуть опустились, улыбка сползла с лица, а глаза, до этого сверкавшие вызовом, на мгновение потемнели, в них промелькнула тень тревоги, которую Саша успел заметить. — Ладно, — произнёс он глухо, словно проглотив что-то горькое. — Ладно?! — одновременно воскликнули Саша и женщина, их голоса слились в едином изумлении. Саша был в полном замешательстве: только что Август доминировал, и вдруг такая резкая сдача позиций. — В смысле, мне звонить? — недопоняла начальница, её брови поползли вверх. Она, казалось, не понимала, почему это имя так подействовало на парня. — В смысле, мы садимся и едем в участок, — скептично пояснил Август, его голос был теперь плоским, лишённым всяких эмоций, кроме глубокой, смиренной усталости. — Что?! — уже кричали Саша и лежащие на асфальте парни, их изумление было общим, полным недоумения и неверия в происходящее.