Детективы

Полумрак, густой и вязкий, словно старый мёд, обволакивал просторное, но от этого не менее давящее помещение. Его стены, окрашенные в цвета старой полуночной сини и приглушённого серого, казалось, давно впитали в себя тысячи недомолвок, невыплаканных слез и затаённых историй, став безмолвными, бесстрастными свидетелями бесчисленных драм, разыгранных здесь. Тени, ползущие из углов, сгущались, превращая мебель в искажённые, угрожающие силуэты. Тусклый свет, бледными полосами пробивающийся сквозь высокие, многосекционные окна, падал под косым углом на пожухлый паркет, местами стёртый до светлых пятен, и лишь едва касался поверхности массивных, потемневших от времени деревянных столов. Это скупое освещение придавало всему окружающему таинственный, почти призрачный вид, словно комната существовала где-то на грани яви и сна. За стёклами, строго разделёнными тёмными переплётами, пульсировал равнодушный урбанистический пейзаж. Силуэты бесчисленных небоскрёбов, словно древние колоссы, растворялись в наступающих сумерках, обещая ночи, полные невысказанных секретов и неуловимых движений. Город за окном жил своей собственной, бешеной жизнью, его далёкий гул лишь еле слышным фоном проникал сквозь толстые стены, равнодушный к тишине, царящей внутри. В комнате стояло несколько одинаковых, громоздких столов из тёмного дерева, каждый из которых был увенчан вавилонскими башнями из пожелтевших бумаг, папок и отчётов. Эти кипы документов, замершие, словно волны на берегу забвения, свидетельствовали о непрерывном потоке рутины, чья тяжесть ощущалась даже в отсутствии живого присутствия. Старые дисковые телефоны, с пожелтевшей пластмассой и тяжёлыми трубками, словно реликты минувшей эпохи, покоились на деревянных поверхностях, их аппараты ожидали давно забытого звонка, который, возможно, никогда и не прозвучит. Мониторы компьютеров, потухшие и безмолвные, словно чёрные провалы, хранили в себе невидимые следы чужих мыслей и давно принятых решений. Вокруг столов располагались офисные кресла с выцветшей синей обивкой, потёртой до белизны. Некоторые из них были слегка развёрнуты, другие придвинуты вплотную, словно их владельцы только что отошли на минуту, оставив за собой едва уловимый отпечаток своего присутствия — может быть, ещё не остывшее тепло, может быть, забытый запах одеколона. Казалось, сам воздух в комнате до сих пор хранил запахи старой бумаги, въевшейся пыли и давно остывшего, горького кофе, смешанные с чем-то едким, похожим на металл и усталость. В одном из углов, словно случайно забытый впопыхах, возвышался старый, обшарпанный холодильник, весь обклеенный выцветшими стикерами и чьими-то спешными записками, немыми свидетелями бесчисленных обеденных перерывов и коротких мгновений жизни. Над столами висели полки, заставленные бесконечными папками и несколькими неопределёнными, пыльными предметами, чьи истории давно стёрлись из памяти. На стенах тут и там мелькали постеры и таблички с официальной символикой, возможно, какой-то давно забытой службы или ведомства, придавая помещению строгий, казённый и вместе с тем безнадёжный вид. Одинокое горшечное растение у дальнего окна, его листья поникли и пожухли от недостатка света, словно боролось за выживание, символизируя тихую, отчаянную борьбу за жизнь в этом утилитарном, почти бездушном пространстве. Потолочные люминесцентные лампы, с их холодным, равнодушным блеском, словно тусклые глаза бездонного существа, висели над головой, ожидая своего часа, чтобы вспыхнуть холодным, безжизненным сиянием, когда последние, умирающие отблески дня окончательно покинут эту обитель городских теней. Всё в этой комнате дышало ощущением затаённого ожидания, щемящей усталости и невысказанных историй. В особенности это ощущалось в каждом скрипе дивана, на котором полулежал Саша. Его взъерошенные волосы торчали во все стороны, а глаза, красные от недосыпа, блуждали по стенам. Он швырнул на паркет брошюрку с вымученно-веселыми картинками, изображающими правила дорожного движения для дошколят. — Мы в конкретном дерьме, Август, — констатировал он сдавленным голосом, откидываясь на спинку дивана и глубоко вздыхая. — И все это… все это из-за тебя. Из полумрака у самого радиатора, где Август был прикован наручниками к старой чугунной батарее, послышалось недовольное ворчание. Он сидел на полу, съёжившись, его куртка была перепачкана дорожной грязью, а глаза метали искры сквозь налипшие на лоб волосы. — Не тебе жаловаться, принц, — едко отозвался Август, дёргая запястьем, проверяя прочность оков. Звякнул металл. — По крайней мере, ты не прикован к грязному радиатору. Саша резко вскочил, заставляя старый диван крякнуть, и начал нервно расхаживать по комнате. Его шаги отдавались глухим эхом по гулкому полу. Он резко махнул рукой, проводя ею по лицу. — Да? — изогнул брови студент, впиваясь взглядом в Августа. — Я должен был сейчас быть в своей кровати, под любимым пледом, досматривать сон. А не в этом вонючем полицейском участке, который пропитан запахом дешёвого кофе, чьих-то неудач и пота! Август лишь закатил глаза. Он устало прислонился к холодной стене, чувствуя, как каждая клеточка тела ноет от неудобной позы. — Тебе же пообещали, — протянул он с ноткой сарказма, — что твой всемогущий папаша ничего об этом не узнает. Так что, успокойся. Хуже уже не будет. — Во-первых, — резко прервал он сам себя, мгновенно застыв посреди комнаты. Нервная энергия, кипевшая в Саше, вдруг схлынула, уступая место холодной, почти отстранённой рассудительности, которая была свойственна ему в моменты максимального напряжения. — Не «папаша», а Николай Александрович. А во-вторых, — он сдержанно, почти театрально выдохнул, пытаясь унять дрожь в руках, — если бы ему ночью сообщили, что его сын в детском отделении полиции, он бы, клянусь, нанял целый отряд частных детективов, чтобы выяснить, кто посмел так бездарно пошутить. Он бы никогда в это не поверил. Август, словно отвечая на невысказанный вызов, лишь скривился. И эта гримаса, полная надменности и усталости, не смогла ускользнуть от зелёных глаз Саши. В этот момент, словно по сигналу, дверь кабинета распахнулась. На пороге стояла женщина, за ней — двое мужчин в форме. Женщина, как оказалось, была довольно приятной наружности: стройная, с решительным, но не злым лицом и глазами, в которых читались усталость и лёгкое раздражение. Её звали Елена, и именно ей «посчастливилось» привезти этих двух, как она выразилась, «несчастных студентов». Елена, кинув сумку на один из столов, деловито повернулась к Августу, и её взгляд стал более строгим. Именно она, когда приехала на вызов, без лишних слов надела на него наручники. И, что удивительно, с ней он был куда любезнее, чем с её подопечными, на которых он, казалось, выливал всю свою едкую желчь. То ли Елена мастерски владела искусством манипуляции, то ли Август проявлял некое рыцарство к женщинам в форме — Саша гадал об этом долго, пытаясь найти хоть какое-то рациональное объяснение этой странности. В итоге, после недолгих, но бурных «приключений», их привезли в участок и, к величайшему удивлению Саши, определили в детское отделение. Накормили, напоили горячим чаем и строго-настрого велели сидеть в кабинете, дожидаясь утра. Конечно, эта участь ждала только тех, кто не сопротивлялся. Август же успел учинить скандал в регистратуре, подраться ещё раз с прилетевшими на его вопли полицейскими и совершить настолько жалкую попытку побега, что даже сам Саша, несмотря на весь свой страх, с трудом сдержал смешок. Потому его участь была предрешена — сидеть прикованным. — Ох, и впрямь похожи, — басисто проговорил один из вошедших мужчин. Он был чуть полноват, с пушистыми усами, среднего возраста и, судя по уверенной осанке и паре звёзд на погонах, явно занимал высокую должность. На его утверждение Август фыркнул, а Саша, который только что опустился обратно на диван, с недоумением поднял голову. — Извините? — осторожно спросил Саша, пытаясь понять, о чем идёт речь. Мужчина лишь отпил из потёртой керамической кружки, на которой ярко-красной краской красовалась надпись «БОСС», и поставил её обратно на стол с глухим стуком. — Я говорю, черныш, — он усмехнулся, глядя на Августа, — похож на свою погибель. По телу Саши пробежала лёгкая дрожь. У него было дурное предчувствие. — Погибель? — недопонял студент, но прежде чем он успел развить мысль, к его носу подставили коробку, полную ароматных, свежих пончиков, которую Елена аккуратно опустила на столешницу прямо перед ним. — Не бери в голову, Боря так шутит, — дружелюбно улыбнулась Елена, её глаза смягчились, когда она посмотрела на Сашу. — Лучше поешь и покорми этого… — Её взгляд, полный уже не скрываемого раздражения, перевёлся на сидящего немца. Август же демонстративно отвернулся, делая вид, что это не он доставил кучу неприятностей даме-полицейскому. — А если серьёзно, — подал голос мужчина, который все это время молча стоял, опёршись на стол и скрестив руки на груди. Его тон был сухим и официальным, — давайте установим ставки: что с ним сделают? — Думаю, как минимум «удава», — предположил Борис, выкладывая на стол хрустящую синюю купюру, — вот моя ставка. — Нотация, — добавила свою купюру Елена, кивнув, — это наверняка. — Не думаю, что будет настолько радикальный метод, скорее… — подал резкий, чуть писклявый голос молодой парнишка в очках, который сидел, уткнувшись в компьютер, так глубоко, что Саша даже не заметил его появления в комнате. Он был настолько поглощён монитором, что, казалось, даже при входе полицейских не поднял головы. — Заткнись, Адам, — хором, жёстко и синхронно сказали коллеги. Парнишка испуганно пискнул и мгновенно уткнулся обратно в экран, исчезая за бликами света. — Думаю, как минимум оттаскает эту дрянь за волосы, — продолжил мужчина, устроивший весь этот спектакль, его голос был полон нескрываемого презрения, — и заставит вымаливать прощение у моих ребят, которым он расквасил носы. — Кто ж виноват, что они у тебя хлюпики? — язвительно усмехнулся Август, наконец-то подав голос и вновь потянув за наручники. Его слова, брошенные с вызовом, мгновенно взорвали напряжённую тишину. Мужчина возмущенно выпрямился, его лицо покраснело. — Повтори, что ты сказал?! — он шагнул к Августу, резко приподнимая его за воротник рубашки. — Витя, отпусти его! — испуганно воскликнула Елена, делая шаг вперед, ее голос дрогнул. — Не усугубляй ситуацию! — Я сказал, — отчеканил брюнет, в его голосе звенела сталь, а глаза пылали нескрываемым вызовом, — что твои люди — никчёмный, неспособный мусор. Виктор, чьё лицо налилось кровью, с яростью замахнулся, его кулак был готов обрушиться на Августа. Но в тот же миг, словно тень, между ними метнулся Саша. Он успел перехватить руку полицейского, крепко сжав его запястье, прежде чем удар достиг цели. Виктор замер, его гнев стал ещё более обжигающим, когда он осознал, чей сын посмел его остановить. Он злобно выдернул руку, но отпустил Августа, бросив на Сашу такой испепеляющий взгляд, что, казалось, тот сейчас вспыхнет. Рыжий проводил мужчину недовольным взглядом до его рабочего стола, куда Виктор вернулся, тяжело дыша. Затем Саша перевёл упрекающий взгляд на брюнета, в чьих глазах всё ещё горели искорки безумной отваги. — Прекращай напрашиваться на ещё большие неприятности, — голос Саши был полон отчаяния и усталости. — На это Вернер лишь презрительно фыркнул. — Напомнить, кто меня втянул в это? — парировал он, его взгляд скользнул по Саше, вызывая у того внезапное чувство вины. Саша, несмотря на весь пылкий гнев, не смог сдержать улыбки. Он медленно опустился на холодный паркет рядом с прикованным парнем, пытаясь своим прикосновением сократить невидимую пропасть между ними. — Ладно, забыли, — миролюбиво протянул Саша, доставая из коробки пончик с шоколадной глазурью. Аромат свежей выпечки и сладкого шоколада мгновенно заполнил затхлый воздух кабинета. Он протянул его Августу в знак примирения, маленький, но такой значимый жест. Немец хмыкнул, его глаза, словно магнитом, притянулись к манящей сладости. Но тут же взгляд его упал на собственные запястья, скованные холодным металлом. Он не мог взять пончик. Саша смутился, осознавая всю нелепость ситуации — он, словно палач, «дразнит» голодающего, зная, что Елена ни за что не отстегнёт немца от батареи. — Я помогу, — проговорил Саша, отводя взгляд, чувствуя, как краска приливает к его щекам. На секунду взгляд Августа задержался на пончике, в его глазах мелькнуло немое, голодное желание. Но тут же, словно борясь с собой, брюнет резко отвернулся. — Не стоит, я не голоден, — нагло соврал Август, и его ложь была настолько очевидной, что у Саши внутри всё закипело. Не раздумывая, и уж точно не особо обдумывая последствия своих действий, Саша протянул еду прямо к рту Августа. Тот опешил, его глаза округлились от удивления. — Ешь! — в приказном, но при этом почти нежном тоне уверенно произнёс Романов. В его голосе прозвучало столько не терпящей возражений заботы, что Август, недовольно вздохнув, всё же откусил желанный пончик. Ел он медленно, маленькими, почти незаметными кусочками, тщательно прожёвывая пищу. Саша с удивлением подметил, что брюнет старался не смотреть на него, избегая прямого контакта. Только после трапезы, пытаясь лёгким движением языка облизнуть уголки губ от растаявшего шоколада, Август поднял глаза на Сашу. В немой, как показалось рыжему, просьбе. И Саша, не задумываясь, осторожно вытер остатки с уголков губ парня большим пальцем. Август замер, его взгляд был полон изумления. Он не ожидал такого жеста. — Эм, спасибо? — пробормотал он, не понимая, как реагировать на эту неожиданную нежность, почти интимность. Саша тут же осознал, что он сделал, и отдёрнул руку, его собственные губы сжались от неловкости. Он отвернулся, бросив быстрый взгляд на присутствующих в комнате. К его счастью, Витя и Борис были поглощены своими бумагами, Адам — компьютером, и никто, казалось, ничего не заметил. — Слушай, — резко решил перевести тему Саша, его голос прозвучал чуть громче, чем следовало. Этот вопрос мучил его с давних пор, и он никак не мог предположить ответа. — Ви? Это кто? — А ну… — Август чуть замялся, подбирая слова, что для него было крайней редкостью. Эта заминка не ускользнула от рыжего, и в его голову пришла резкая, неприятная, с какой-то едва уловимой ревностью мысль. — Это… Не успел немец договорить, как дверь кабинета с грохотом распахнулась, отчего Саша и многие присутствующие в комнате невольно вздрогнули. — Принцесса в здании! — разнёсся по комнате звонкий женский голос, полный энергии и самодовольства. В проёме стояла девушка лет двадцати пяти, может, чуть больше. Её длинные, иссиня-черные локоны водопадом спадали на плечи, идеально дополняя отутюженный брючный костюм, который облегал её стройную фигуру. На ногах — чёрные лакированные туфли на высоких каблуках, подчёркивающие и без того не маленький рост. Губы, полные и пухлые, были накрашены бордовой помадой, которая на её бледной коже смотрелась не пошло, а аристократично, почти царственно. Карие глаза, обрамленные густыми ресницами, подчёркивали большие золотые серьги-кольца, мерцающие в тусклом свете. От неё прямо-таки веяло энергией, силой и самодостаточностью, либо же это подчёркивал дорогой парфюм, чьи тонкие, цитрусово-древесные нотки смог распознать даже Романов. — О, ваше величество, холопы уже на работе, — с доброй, но очень уставшей улыбкой проговорила Елена, глядя на вошедшую. — Это та загадочная Ви? — спросил Саша, поворачивая свой взор к Августу, но на привычном прикованном месте он его не увидел. Глаза Саши панически заметались по комнате. — Август?! — Эй, куда он, черт возьми, девался?! — Рычанием пронзительный голос Виктора пронёсся по кабинету, заставляя воздух завибрировать. Он бросился к батарее, где только что сидел Август, и с недоверием уставился на расстёгнутые наручники, бессильно разинутые, словно символ тщетности. — Он сбежал! Снова! Елена ахнула, брови ее взметнулись в искреннем удивлении. — Но как? Он же был прикован! Я лично его пристегнула! — Ох, что не сделает наш Август, лишь бы улизнуть от наказания, — раздался мелодичный, чуть насмешливый голос Ви. Она грациозным движением вошла в комнату, прокручивая длинный локон на пальце. Её взгляд медленно, словно хищник осматривающий свою территорию, скользнул по помещению, остановившись на одном из столов, где лежала кипа бумаг. По губам девушки скользнула хищная ухмылка, от которой Саше стало не по себе. В этом жесте, в этой улыбке ему почудилось некое дежавю, что-то до жути знакомое, тревожное. Цокая каблуками по гулкому паркету, она элегантно направилась к столу. — Mein Schatz, — нараспев произнесла немка, ее голос был так сладок, что граничил с ядом. — Ich glaube, du hast nicht vergessen, wie wir wollten das Spiel von Katz und Maus. Ich bin so froh, dass du dich entschieden hast, zu spielen und jetzt. Она сделала паузу, наслаждаясь моментом, затем, резко присев на корточки у края стола, громко выкрикнула: — БУ! В тот же миг из-под стола послышался приглушённый вскрик, полный возмущения и удивления. Саша не поверил своим ушам: это был несомненный вскрик Августа, которого уже как какого-то дворового кота вытаскивали наружу. Вечно гордый, эталонный, неколебимый немец теперь беспомощно барахтался в руках девушки, которая обнимала его с силой, словно огромного плюшевого мишку, прижимая к себе. — Обнимашки! — не обращая никакого внимания на крики и мольбы Августа отпустить его, Ви ослепительно улыбалась, прижимая к себе брыкающегося парня. — Это можно считать за удушающий приём? — с деланной невинностью поинтересовался Борис, отрываясь от своих бумаг. Остальные полицейские, наблюдавшие за сценой, тоже растянулись в улыбках. Не улыбался только Саша. В нем клокотала странная смесь недоумения, шока и зарождающейся ревности. Какая-то непонятная незнакомка, так бесцеремонно и откровенно, обнимала его Августа, вела себя по отношению к нему так вызывающе, так… пошло! Рыжий подмечал, что Вернер редко когда проявляет тактильность, да и к нему самому её редко используют, а тут такое! Ви наконец отпустила Августа, поставив его на ноги, но сразу же начала засыпать вопросами, её тон стал строгим и требовательным, как у разгневанной матери. — Warum hast du meine Anrufe nicht beantwortet?! Ich habe dich innerhalb eines Monats 1290 Mal angerufen, das sind übrigens 43 Anrufe am Tag! Und die SMS? Dass deine Hände ausgetrocknet sind, um mir zu antworten?! Ich habe mir Sorgen gemacht! Oder machst du wieder deine Selbstgefälligkeit?! Она прошлась по нему взглядом, словно подчёркивая каждый изъян, и усмехнулась. —Obwohl es sichtbar ist, — она брезгливо оттянула край его чистой белой рубашки, которая каким-то чудом осталась таковой, — schmutzig. — Затем провела пальцами по его волосам. — Bewachsen. — Резко повернула Августа спиной к себе. — Mager. Isst du überhaupt etwas?! От недовольного упрёка Август со вздохом опустил плечи, словно его отчитывала строгая учительница перед всем классом. — Auch ein Slouch, — добила Ви, и Август тут же выпрямился, как по струнке. — Прекрати меня позорить! — воскликнул немец, его голос дрожал от смеси гнева и неловкости. Он не находил ничего лучшего, чем бросить эту фразу в её наглое лицо. Саша был в изумлении: он впервые видел, как вечно невозмутимый Август загнан в такой расплох. — Ох, ну прости, — наигранно надула губки девушка, её глаза при этом лукаво блестели. — Думаю, извиняшки-целовашки со мной будут лучшими извинениями. — Ви засветилась от счастья, словно предвкушая что-то приятное. — Стоп, что?! — не успел Август среагировать, как она ловко схватила его лицо и поцеловала в щёку, оставив яркий след от бордовой помады. — Фу! Нет, нет, нет, только не это! — взмолился немец, пытаясь отчаянно оттереть место «поражения» рукавом рубашки. — Не преувеличивай, ты же по мне скучал, — усмехнулась Ви, наслаждаясь его беспомощностью. Саша стоял ошеломленный посреди комнаты, не в силах оторвать взгляд от этой картины. Остальные полицейские, казалось, даже не заметили происходящего, полностью погруженные в свои дела. Романов смотрел, как брюнет несчастно пытается оттереть помаду. — Ой, где же мои манеры, — наконец, Ви перевела свой хитрый взгляд на Сашу. Её глаза, только что сиявшие озорством, стали проницательными и оценивающими. — Приятно познакомиться, Александр Николаевич. — Она протянула ему руку в знак приветствия. Саша смотрел на неё с настороженностью. Что она себе позволяла?! И рыжий, наконец, задал вопрос, который он хотел задать Августу, но теперь, когда этот вопрос материализовался, он был адресован ей. — Вы девушка Августа? — вопрос вырвался у Саши сам собой, резкий, колкий, словно заноза. Он смотрел на незнакомку с ревностным прищуром, наблюдая, как хищная улыбка на её пухлых губах медленно угасает, сменяясь гримасой брезгливого отвращения. Его сердце сжалось от неясной тревоги. — Фу! Нет, нет, нет, только не это! — пронзительно завопила Ви, её слова были до боли знакомы Саше, и тут его осенило. Он лихорадочно начал сопоставлять детали. Бледные брюнеты с почти чёрными цветом волос, глубокими карими глазами. Острые, аристократические черты лица, высокие скулы. Немцы. И что было самой интригующей деталью: у Августа Саша подмечал еле заметную родинку под левым глазом, а у незнакомки точно такая же, но под правым. Язвительность, граничащая с наглостью, в голосе. Наигранная манерность. Романов почувствовал, как в его голове щёлкнул какой-то механизм. — Боже упаси, — недовольный голос Августа, наконец привёдшего себя в относительный порядок, прозвучал как нельзя кстати, прерывая Сашино озарение. Брюнет медленно поднялся, поправляя смятую рубашку. — Саша, познакомься, это моя старшая… непутёвая сестра, — начал он объяснять, но был тут же бесцеремонно толкнут бедром в сторону. — Какой ты грубый! — возмущенно воскликнула девушка, поправляя идеально уложенные локоны. Она вновь обратила к Саше свой полный самоуверенности взгляд. — Вейма Грета Вернер, глава детективного немецкого агентства по борьбе с преступностью Германии. Окончила Мюнхенский университет имени Людвига и Максимилиана на факультете криминалистики. Дважды номинирована и единожды удостоена звания «Детектив года», — она интенсивно болтала рукой, жестикулируя, словно дирижёр, — ах да, и можно просто Вейма, либо же Ви. Для своих, разумеется. — Решила похвастаться единственными достижениями? — усмехнулся Август, и тут же получил звонкий подзатыльник, от которого его волосы взъерошились ещё сильнее. — Дай хоть раз произвести впечатление на симпатичного парня! — возмутилась Ви, притворно надув губы. — Он маловат для тебя Prinzessin — Неодобрительно проворчал Август, проведя взглядом сверху вниз, намекая на рост сестры, который, вместе с её высокими каблуками, почти сравнивался с ростом русского. Поняв намёк, Вейма наклонилась, и два упрямых лба столкнулись почти с физическим звоном. — Может, для твоего тощего зада он и маловат будет, — с язвительной усмешкой проговорила старшая, а её карие глаза, казалось, сверлили Августа насквозь. — Лучше быть с таким, чем менять третьи штаны за год, — усмехнулся Август, его победная улыбка была до боли знакома Саше. Вейма ахнула, схватившись за бедра. — Ты назвал меня толстой?! — ее голос сорвался на визг. — Нет, — победно улыбался парень, — но то, что твои бёдра стали больше, — это факт. Не надо было налегать на пончики, Prinzessin. — Крысёныш! — прошипела немка, пытаясь схватить брата за рубашку, но Август, словно уж, успел увернуться. Он танцевал вокруг нее, с ловкостью избегая её атак, пока она неистово шипела. — Я, конечно, не хочу прерывать всю эту страстную эпопею, — раздался усталый, но властный голос Елены, которая, наконец, решила вмешаться в этот цирк, — но не пора ли по домам после такой жуткой ночной смены? — Оу, точно, — виновато улыбнулась Вейма, словно только что очнувшись. Она полезла в карман безупречного брючного костюма, достала ключи от машины и бросила их брату. — Садитесь в машину, я скоро приду. Август, ловко подхватив ключи в воздухе, бросил на сестру нечитаемый взгляд. Затем, неожиданно для Саши, взял его за руку и потянул за собой. Они почти бегом удалились из этого злосчастного полицейского участка. Сев в массивный чёрный автомобиль, который, судя по всему, принадлежал Вейме, парни синхронно вздохнули с непередаваемым облегчением. — У тебя… прикольная сестра, — сказал Саша, откидываясь на сиденье и пытаясь привести мысли в порядок. В его голосе все ещё звучали нотки удивления и какой-то странной, новой симпатии. — Ага, прям ангел, — закатил глаза Август. — Почему ты о ней не рассказывал? — задал Саша достаточно неловкий вопрос, понимая, что немец, скорее всего, снова уйдёт в себя. Август был чересчур скрытным. — Потому что… — Август замялся, его обычно непроницаемое лицо вдруг стало задумчивым. Он глубоко вздохнул, словно сбрасывая с себя тяжёлую ношу, и продолжил, его голос звучал непривычно мягко: — Потому что я скучал по ней. После этих слов рыжий резко вскочил на сиденье, не ожидая такого откровения. Это было что-то тайное, личное, даже интимное. И Август, который не раскрывал все карты, доверил ему такую информацию, заставляя мысли Романова будоражиться, а сердце — трепетать от смешанных чувств. В тот же миг послышался хлопок двери, обозначающий, что водитель занял своё место. — Я тоже по тебе скучала, mein Schatz, — раздался хитрый, полный торжества голос Веймы с водительского сиденья. — Откуда?! — был готов возмутиться Август, резко повернувшись. — В машине подслушка, братик, — звонко засмеялась сестра, заводя мотор. Двигатель мягко уркнул, и чёрное авто плавно тронулось, унося их прочь от полицейского участка. Мотор автомобиля тихо урчал, убаюкивая ещё не проснувшийся город. За окном проносились улицы, пустые, точно страницы ненаписанного романа, лишь изредка пересекаемые одиноким такси или грузовиком, спешащим доставить свой груз. Восток только-только наливался бледно-розовым, обещая скорый рассвет, и первые, робкие лучи, словно невидимые художники, начинали осторожно прощупывать контуры Москвы. Воздух был ещё прохладным, с тонким, едва уловимым запахом влажного асфальта и предрассветной свежести. Каждое здание, каждый переулок, каждый куст казались объёмнее, резче в этом призрачном свете, ещё не искажённом дневной суетой. Город дышал сном, его гигантские лёгкие медленно наполнялись воздухом, готовясь к новому дню, но пока царила хрупкая тишина, которую изредка нарушали лишь далёкий крик птицы или тихое шуршание шин по мокрому шоссе. Они ехали по набережной, и Москва-река лежала внизу как огромное, тусклое зеркало, в котором отражались ещё горящие редкие фонари и смутные очертания мостов. Лучи солнца, словно золотые нити, медленно поднимались над горизонтом, облизывая гранит набережных, высвечивая щербатые крыши старых домов и придавая им какую-то забытую, почти сказочную красоту. Вдали, за маревом предутреннего тумана, начинали проявляться знаменитые купола Василия Блаженного — сначала лишь силуэты, затем, по мере того как свет становился плотнее, они вспыхивали нежными оттенками красного, зелёного, синего, точно драгоценные камни, постепенно раскрывающие свою тайну миру. Кремлевские стены, казавшиеся высеченными из самой истории, обретали мощь и величественность, их башни стояли на страже веков, наблюдая за медленным пробуждением города. Высотки-«сталинки», гигантские свечи, пронзающие небо, ловили первые лучи своими шпилями, превращаясь из серых колоссов в объекты, окутанные золотым сиянием. Они выглядели как древние божества, созерцающие мир с недосягаемой высоты. Эта утренняя Москва была особенной — не шумной, не торопливой, а задумчивой и величественной. В ней чувствовалась не та пульсирующая энергия, к которой привыкаешь днём, а глубокое, мощное дыхание тысячелетней истории. Каждый изгиб улицы, каждый переулок, казалось, хранил свою тайну, своё воспоминание, готовое раскрыться лишь в этот особый, почти сакральный час. Мир на мгновение замирал, позволяя в полной мере ощутить его величие и спокойствие, прежде чем суматоха дня вновь поглотит эту хрупкую красоту. И ты понимал, что становишься свидетелем чуда — рождения нового дня в одном из величайших городов мира, когда свет медленно, но неумолимо побеждает тьму, и каждый камень, каждая душа готовятся к своему новому отрезку пути. К немалому изумлению Саши, Вейма за рулём оказалась не высокомерной принцессой, а удивительно собранной и даже приятной женщиной. Она ловко маневрировала в плотном потоке утреннего города, её профиль, освещённый приборной панелью, был сосредоточен. Бросив на мальчиков быстрый, оценивающий взгляд в зеркало заднего вида, она заговорила, и в её голосе уже не было ни тени прежней едкой иронии, лишь спокойная, деловая интонация. — Мой отец был детективом. Одним из лучших в Германии, — начала она, словно объясняя саму себя, — и я решила пойти по его стопам. Август же… — тут в её голосе проскользнула едва заметная, но весьма характерная для Вернеров, насмешка, — выбрал свой, особый путь. Саша ощутил, как Август, сидящий рядом, напрягся. Но Вейма не дала ему вставить и слова, продолжая свою историю: — Я переехала в Россию на время, пока этот юнец пытается освоить что-то, кроме бесконечных проблем. И, как показала эта ночь, не зря. Оливер и Мари, подняли панику, когда вы не вернулись в кампус, — она усмехнулась, — и тут же сообщили нашей доброй Анне Викторовне. Директриса, зная о моем… положении в полиции, позвонила мне в первую очередь. Саша почувствовал, как напряжение в его теле чуть ослабло. Значит, не все было потеряно. Вейма продолжала, её голос звучал с нотками властного спокойствия: — Я заверила её, что найду вас и пока приючу у себя, проведя профилактическую беседу о том, почему нельзя самовольно покидать учебное заведение. И, что самое главное, — она специально выдержала драматическую паузу, — твоему отцу, Александр Николаевич, пока ничего не сообщали. Сердце Саши, сжатое тревогой за предстоящий гнев отца, наконец расслабилось. Одно это известие было лучшей новостью за всю эту безумную ночь. Он почувствовал, как тяжёлый камень упал с души, и смог вздохнуть полной грудью. Машина скользила по утренним улицам Москвы, блеск фар выхватывал из темноты фасады домов, блики отражались в мокром асфальте после недавнего дождя. Город постепенно менял свой облик. Из широких проспектов они свернули на менее оживлённые улицы, затем — в уютный частный сектор, где ряды многоэтажек сменились силуэтами небольших, но очень ухоженных домиков. Утопающие в тени деревьев, эти строения дышали спокойствием и давно забытым уютом. За их окнами горел тёплый свет, обещающий покой и тишину. Вейма, резко сбавив ход, повернула в узкий проулок, вымощенный брусчаткой, и, проехав ещё немного, остановилась у одного из таких домиков. Он был двухэтажным, с небольшой аккуратной верандой и окнами, из которых струился мягкий, янтарный свет. Его стены были покрыты светлой штукатуркой, а крыша — тёмной черепицей, что создавало ощущение защищенности и тепла. Машина приглушила мотор, погружая окружающее в еще более глубокую тишину. В свете фонаря на фасаде дома мерцали капли росы, оставшиеся от ночной влаги. Воздух здесь был свежее, чем в центре, пахнул влажной землёй и чем-то неуловимо домашним. Едва шагнув внутрь, Саша ощутил волну давно забытого уюта, контрастирующую с холодом полицейского участка. Коридор, хоть и был немного узким, встретил их мягким светом и тёплым запахом дерева. Сразу напротив входа вилась наверх изящная, винтовая лестница, а по левую руку виднелась дверь в гараж. Вейма, небрежно, но с каким-то привычным шиком, бросила ключи от машины на небольшую резную тумбу у входа. Звонкий лязг металла эхом отозвался в тишине. — Ох, не люблю я все эти ночные смены, — потягиваясь, проговорила девушка, словно сбрасывая с себя невидимое одеяло усталости. Её грациозные движения открыли Саше вид на просторную гостиную, залитую мягким светом от торшера. Комната была обставлена с явным вкусом, но без излишней вычурности: два глубоких дивана с плюшевыми подушками, большой телевизор на стене, и низкий кофейный столик, на котором в лёгком беспорядке валялись женские журналы, создавая ощущение жилого, обжитого пространства. Гостиная плавно перетекала в кухню, отделяясь от неё лишь стильной барной стойкой. По сторону кухни виднелась приоткрытая дверь в уборную, справа же был широкий проход, возвращающий обратно в коридор, и дверь, ведущая на задний двор. Август, не теряя ни секунды, завалился на один из диванов, растянувшись на нем как у себя дома, словно только что вернулся из долгого путешествия. — Ну ты прям хозяин барин, — с лёгкой улыбкой сказал Саша, удивляясь такой наглости. — Я и есть хозяин дома, — закатил глаза Вернер, но при этом как-то странно съёжился на диване, словно что-то его беспокоило. Саша, внимательный к деталям, не мог не подметить этой странности. Август был на удивление молчалив во время поездки, его обычно едкие комментарии отсутствовали, а в глазах читалась какая-то глубокая, но скрытая тревога. Или так казалось Романову. — Какой из тебя хозяин, если ты гостю даже чай не предложил? — Вейма, с видом провинившейся старшей сестры, метнула в брата декоративную подушку. В ответ она получила точно такой же «снаряд». — Вы по-любому не ели в этом чёртовом мотеле, — недовольно подметила Вейма, проигнорировав «ответный удар». — Я не голоден, — сразу же отрезал Август, скрестив руки на груди. — Твой желудок уже давно себя переварил, поэтому и не чувствует голода! — девушка еще раз ударила брата подушкой, но уже не с такой силой. — А мы ещё в сознании, и я так полагаю, Саша умирает с голоду! — Да не совсем, — пробормотал Романов, чувствуя, как его щеки заливает смущение. — Не стесняйся, рыжик, чувствуй себя как дома, — перебила его брюнетка, подходя к барной стойке. — Прости, конечно, за такое похабное гостеприимство, но наложи себе сам лазанью из холодильника. Нам с Августом надо кое-что обсудить. — Да, конечно, без проблем, — проговорил Саша, с облегчением направляясь на кухню. Он открыл холодильник, обнаружив там контейнер с домашней лазаньей. Едкий, но тревожный тон Веймы не предвещал ничего хорошего. Он старался не подслушивать, но уши непроизвольно ловили обрывки разговора. Наблюдая, как Вейма садится на соседний диван, а Август неохотно устраивается напротив неё, Саша почувствовал нарастающее напряжение. Пару секунд брат и сестра смотрели друг на друга, словно оценивая силы перед боем. — Du kannst sagen, er ist nicht so gut in Deutsch, — подал брюнет голос, посматривая, как Саша кладет себе лазанью в тарелку. — Ich habe mir gerade keine Sorgen um ihn gemacht, — вся беззаботность девушки как будто улетучилась, её голос стал жёстким, а взгляд — пронзительным. Отчего Саша напрягся, понимая, как это неправильно, что он по сути подслушивает. Он решил пройти в коридор, делая вид, что ему не интересно, и что он просто осматривается. — Ich mache mir Sorgen um dich, — бросила Вейма. — Was für mich sorgen? Mir geht es gut, — вздохнул Вернер, пытаясь изобразить равнодушие, но его голос выдавал внутреннюю борьбу. — Miko hat mir mitgeteilt, dass du die Pillen wieder nimmst, — Вейма выдала это в лоб, без обиняков, и Романов тут же понял, о каких таблетках идет речь. Сердце у него ёкнуло. — Leiden Sie unter Anfällen? — Nein! — резко отреагировал парень, его голос сорвался на грани крика. Саша был поражён: брюнет в последние дни действительно не контролировал свои эмоции, словно его реально что-то тревожило, что-то грызло изнутри. — Wenn es dir schwer fällt zu lernen, dann gib es einfach zu! — немка переходила на повышенные тона, её слова звенели в тишине. — Mir geht es gut! Lass mich in Frieden! — психанул студент, перейдя на настоящий крик, который эхом разнёсся по уютному дому. Он резко встал. — August! — хотела было возразить Вейма, но не успела. — Ich bin normal! — Август откинул подушку, на которую только что опирался, и, словно спасаясь от удушья, скрылся в уборной. Саша выглянул из коридора, его лицо было бледным. Он впервые услышал немца таким: надломленным, почти отчаянным. Из-за двери уборной послышался шум воды, льющейся из крана. Холод, обволакивающий кожу, медленно приводил Августа в чувства, отгоняя нахлынувшие волны паники и гнева.

Ich bin normal!

Mir geht es gut.

Голова пульсировала, словно в ней бился молот: то ли от бессонной ночи, то ли от подступающего приступа, который он так отчаянно пытался подавить. Немец надеялся на первое, но знал, что это самообман. Таблетки были смыты водой в реку, и найти их где-то невозможно. Сделать их в доме сестры, было слишком рискованно, Вейма бы сразу поняла, что Август делает, и это привело бы к необратимым последствиям.

August.

August.

Кровь, тёплая и липкая, струйкой потекла по лицу. Он поднял взгляд на своё отражение в зеркале. Тёмные круги под глазами, расширенные зрачки, лёгкое потрясывание губ. Убрав тёплую дорожку крови тыльной стороной ладони, парень глубоко, судорожно вдохнул.

Mein Junge.

Выдох. Резкий поворот крана. Шум воды прекратился. Выйдя из уборной, Август осмотрел гостиную. Диваны были пусты. Вейма, должно быть, ушла наверх, чтобы найти Саше сменную домашнюю одежду, так как их вещей с собой не было.

Пик. Пик. Пик.

Раздражающий, настойчивый звук оповещения микроволновки, сообщающий, что еда подогрета, заставил немца скривиться. Всё плыло и одновременно стояло на месте, звуки отражались эхом, а голова пульсировала с новой, невыносимой силой.

Warum?

Кривясь от боли, Август подошёл к микроволновке, доставая разогретую, обжигающе горячую лазанью и ставя её на барную стойку.

Warum, August?

Отворачиваясь от навязчивой мысли, он подошёл к чайнику, нажимая кнопку, чтобы вскипятить воду.

Warum hast du mich getötet, mein Junge?

В ушах предательски начинало звенеть, словно колокол, возвещающий о конце. Август резко выдохнул. Поворачиваясь лицом к залу, он увидел ее. И снова она. Окровавленная, обезображенная, она стояла посреди комнаты. Её бледное лицо с отсутствующими глазами застыло в немом ужасе. Парень сглотнул, чувствуя, как ком застрял в горле, и поспешно отвернулся обратно к чайнику. — Du bist nicht real, — прошептал брюнет, пытаясь убедить самого себя. — Du bist nur eine Halluzination. Он жмурился, пытаясь заглушить нарастающую боль, которая, казалось, разрывала виски.

Du hast mich umgebracht.

— Nein! — утвердил Август, резко открывая глаза. Он увидел, как на поверхность тумбы падают алые капли с его лица — кровь из носа снова. — Mörder! — раздался низкий, шипящий мужской голос прямо возле его уха. Сердце замерло, пропустив удар. В комнате стало внезапно холодно, как будто кто-то распахнул окно в зимнюю стужу. Парень прижал ладони к щекам, не в силах убежать от этой метафорической тени, которая нависла над ним. — Ich bin kein Mörder! — снова крикнул он, стараясь отогнать от себя нарастающее чувство вины, как тень от солнечного света. — Wer hat sie dann getötet? — шипел низкий голос, заставляя его сердце биться быстрее. Он чувствовал, как стены начинают сжиматься, оставляя лишь его и эту галлюцинацию. Внезапно его тело резко повернуло. Август почувствовал, как ноги становятся ватными, он едва удержался на месте. Перед ним стоял он. Обгоревший, с клочьями оставшейся кожи и с вечной, безумной улыбкой, которая, казалось, тянулась от уха до уха. — Du bist nicht real! — с трудом сглотнул ком в горле Август. — Oh, ja? — усмехнулся мужчина, хватая парня за руки. Обжигающая кожа неприятно щипала руки брюнета, отчего тот чуть ли не вскрикнул, теряя грань между реальностью и кошмаром. — Alle deine Dämonen werden lebendig, um dich in die Unterwelt zu bringen! Schließlich gehörst du dort hin! — Безумный, истеричный смех стучал по ушам, комната сужалась, воспаляясь в его сознании. Становилось трудно дышать. Стоявшая сзади фигура матери начинала сыпаться по кусочкам, а чёрные, когтистые руки, казалось, тянулись из стен, намереваясь разорвать его плоть. Взяв себя в руки, Август дотянулся до ножа, стоявшего слева от него на стойке, и, пытаясь порезать сумасшедшего, отпрыгнул от него. Фигура отпустила его, позволяя барахтаться в собственных кошмарах. Вернер почувствовал, как всё тело дрожит, но он был готов дать отпор. — August, — послышался хриплый голос матери. Она начала двигаться в его сторону, её лицо исказилось в гримасе. Но парень был готов убить обезображенный труп ещё раз.

***

Всё началось с заключения врача.

Запах больниц — едкий, стерильный, пропитанный отчаянием и надеждой — всегда вызывал у Греты Вернер необъяснимую тошноту. Она сидела в кабинете, слишком маленьком для её высокого роста, перед пожилым врачом. Стены были окрашены в успокаивающий бледно-зелёный цвет, но это не помогало. За окном, скрытым туманной пеленой осеннего Берлина, сгущались серые облака, отражая её внутреннее состояние. В углу кабинета стоял небольшой аквариум, где золотые рыбки лениво сновали между водорослями. Маленький Август, держа маму за руку, с каким-то странным отрешением наблюдал за ними, его широко распахнутые карие глаза были сосредоточены на бесшумном танце подводных обитателей. — Доктор, вы уверены? — голос Греты дрожал, она едва узнавала его. Врач, седовласый мужчина в очках, сосредоточенно что-то писал в документации, не поднимая головы. — К сожалению, да. У вашего ребёнка ЗПР 7.2. Грета почувствовала, как земля уходит из-под ног. Слова эхом отдавались в голове. — Не волнуйтесь, фрау Вернер, — его голос был мягким, успокаивающим, — ваш сын абсолютно нормальный. Возможно, как вы говорили, имела место травма во время вынашивания плода, что могло сказаться на формировании нервной системы. Учитывая, что Август проявляет меланхоличность, у него слабая нервная система, поэтому был высокий риск такого фактора, — объяснял врач, ставя печати на документах. Грета Вернер прижала дрожащую руку к губам, пытаясь сдержать подступающие рыдания. — Что же теперь делать, мой сын… он ограниченный. Сломанный. Ох, что же скажет Вильгельм? — Слёзы уже текли по щекам, и она торопливо вытирала их платком. Врач поднял на неё строгий, но сочувствующий взгляд. — Не говорите так, фрау Вернер. Ваш сын не ограниченный, — он тактично, но твердо поправил её. — Задержка психического развития корректируется и никак не отразится на будущем ребёнка, если заниматься этим сейчас. У нас есть центр, работающий с детьми с ОВЗ, и там есть группа дошкольников. Рекомендую посетить, так вашему сыну будет легче адаптироваться к школе. — Да, спасибо, доктор, — Грета поднялась, пряча заключение в сумку. Ей хотелось бежать отсюда, бежать от этих слов. Врач попытался поддержать её, чуть улыбнувшись. — А насчёт вашего мужа, думаю, герр Вернер Вильгельм отнесётся с пониманием. В ответ Грета лишь наигранно улыбнулась, что-то пробормотала в знак благодарности и поспешно удалилась вместе с Августом, который по-прежнему молча наблюдал за золотыми рыбками, словно ничего вокруг не происходило. Стоя на улице туманного Берлина, Грета сжала зубы. Она открыла фляжку, сделала большой глоток обжигающего коньяка, и тут же спрятала её подальше в сумку. В её взгляде, брошенном на сына, мелькнуло некое отвращение, которое она тут же попыталась скрыть. В этот момент послышалось настойчивое бибиканье темного автомобиля, который остановился у тротуара. Они сели в машину. Август, как всегда молча, пристегнулся, его взгляд был прикован к проплывающим за окном размытым силуэтам. — Что сказал врач? Август снова болеет? — устало спросил Вильгельм, его голос был сухим, лишённым эмоций. — Детские капризы, не бери в голову, — отмахнулась Грета, пытаясь изобразить безразличие. — Как работа? Взгляд отца перешёл на сына. — Что сказали по поводу речи? — Вильгельм полностью проигнорировал вопрос жены. Грета недовольно вздохнула. — Это сейчас нормально, Вильгельм, у многих детей сейчас такое. Влияние телевизора, — она закатила глаза. — Порекомендовали читать и… — тут женщина запнулась, ее голос дрогнул, — центр детей ОВЗ. — ОВЗ? — Вильгельм поднял брови. — Дети с ограниченными возможностями здоровья, — объяснила мать. — Там лучшие логопеды. — Что ж, — мужчина чуть поразмыслил, потирая глаза. Он был измотан. — Тогда позвони им и будешь водить его туда. Вышлешь мне чек, я оплачу курс или что они там предоставят, — проговорил он, останавливаясь около школы, откуда выбегала Вейма. — Привет! — поздоровалась девочка, широко улыбаясь. Её тёмные локоны растрепались на ветру. — Как дела в школе, милая? — сразу же с улыбкой начала мать, её голос стал мягким и ласковым. — Нормально! Сегодня проходили уравнения по математике! И я решила все! — рассказывала девочка, её рассказу не было предела. — Вот кому точно логопед не нужен, — засмеялся мужчина, нежно взъерошив волосы дочери, которая могла болтать без умолку.

Тогда, в центре для детей, мама не подозревала, что встретит его.

Переодевая ботинки сыну, женщина, склонившись, объясняла Августу, как себя надо вести: уважительно, внимательно слушать воспитателя, не отвлекаться. — И не позорь честь отца, Август, — в приказном тоне говорила мать, её голос был твёрд. — Здравствуйте, Грета Вернер? — спросила подошедшая воспитательница, молодая женщина с добрыми глазами. — А это, видимо, Август? Привет! — Мальчик в ответ никак не отреагировал, его взгляд был по-прежнему отрешённым. — Здравствуйте, Люси, да, мы записаны на два к логопеду, — Грета натянула на лицо дежурную улыбку. — Вы хотите присутствовать на занятии или заберёте Августа позже? — уточняла воспитательница. — Думаю, заберу позже. — Хорошо, если задержитесь, мы отправим его поиграть с другими детьми в зале ожидания, — успокоила Люси. После отведённого времени, которое казалось ей бесконечным, наполненным тревожным ожиданием, Грета Вернер вернулась в центр. Её сердце сжималось от предчувствия, которое она не могла объяснить, но которое набатом отдавалось в висках. — Здравствуйте, я за сыном, — поприветствовала она дежурную, стараясь придать своему голосу доброжелательность, хотя внутри всё сжималось от неизвестности. — Здравствуйте, — ответила та, но её улыбка была натянутой, а взгляд — серьёзным. — Пройдёмте, пожалуйста, в кабинет. С вами хочет поговорить наш доктор. Это прозвучало как приговор. Ноги Греты стали свинцовыми, но она заставила себя следовать за заведующей по коридору, где висели яркие детские рисунки. Каждый шаг давался с трудом. Кабинет доктора Освальда был просторнее, чем тот, где им ставили диагноз. Большое окно выходило во внутренний дворик, где играли дети, и их радостные крики, словно обрывки из другого, счастливого мира, доносились сюда. Стены были увешаны не строгими плакатами, а мягкими, пастельными изображениями развивающих игр и схем строения мозга, нарисованных так, чтобы быть понятными даже ребёнку. Напротив двери стоял массивный деревянный стол, заваленный книгами по нейрофизиологии и детской психологии, а за ним, в мягком кресле, сидел сам доктор. Август, уже знакомый с этим местом, сидел на низком кожаном диване у стены. Его маленькие ножки болтались в воздухе, не доставая до пола, но он казался на удивление спокойным. В руках он держал деревянный конструктор, из которого, сосредоточенно хмуря бровки, собирал какую-то сложную, непонятную фигуру. За столом сидел мужчина лет тридцати пяти. Его волосы были густыми, русыми, с лёгкой сединой на висках, а глаза, голубые и проницательные, излучали спокойствие и глубокий интеллект. На его лице играла лёгкая, располагающая улыбка. Он был одет в строгий, но элегантный костюм, который, впрочем, не придавал ему официальной холодности, скорее, подчёркивал его профессионализм. — Здравствуйте, фрау Грета Вернер, — доктор Освальд поднялся, протягивая руку. Его голос был низким, приятным баритоном. — Я доктор Освальд. Специализируюсь на детской нейропсихологии и когнитивном развитии. Мои исследования сосредоточены на уникальных паттернах работы мозга у детей с особенностями развития… — Он начал углубляться в научные термины, но, заметив растущее напряжение на лице Греты, тут же осёкся, доброжелательно улыбнувшись. — С Августом что-то не так? — Грета едва смогла выдавить из себя эти слова, её голос был тонким и дрожащим. В голове пронеслись худшие сценарии. Неужели первый врач ошибся, и все ещё хуже? Доктор Освальд чуть наклонил голову, его глаза лучились мягким светом. — Вот об этом я и хотел поговорить. Диагноз, поставленный вашему ребёнку, — он покачал головой, — просто-напросто недопустим. Грета побледнела. — В каком смысле? У него диагноз хуже? — прошептала она, прижимая ладонь к груди. Воздуха катастрофически не хватало. Доктор Освальд улыбнулся, и на этот раз его улыбка была широкой и искренней, полной восхищения. — Фрау Вернер, я провёл несколько углублённых тестов с Августом. И могу с полной уверенностью сказать: ваш сын не страдает задержкой психического развития. Напротив. Ваш сын — одарённый ребёнок. Слова доктора словно громом поразили Грету. Она моргнула, пытаясь осмыслить услышанное. Одарённый? Её «сломанный» сын? Это было так неожиданно, так… невероятно! В голове проносились обрывки фраз, сказанных первым врачом, и теперь они казались пустыми и ложными. Доктор Освальд, видя её замешательство, продолжил, объясняя, что Август обладает крайне высоким IQ, феноменальной памятью и способностью к логическому мышлению, которая намного опережает его возраст. То, что приняли за «меланхоличность» и «слабую нервную систему», на самом деле было результатом избыточной стимуляции мозга и недостаточного понимания окружающими. Августу было просто скучно, а его внутренний мир был слишком сложен для того, чтобы он мог адекватно выразить себя в раннем детстве. После этого дня жизнь Греты и Августа круто изменилась. Сеансы с доктором Освальдом стали регулярными, но это были не обычные «занятия», а скорее игры, увлекательные эксперименты, головоломки, которые стимулировали его уникальный ум. Доктор не просто «лечил» Августа, он помогал ему раскрыть себя, понять и принять свой дар. Частенько они засиживались в кабинете до поздней ночи, Август, поглощённый очередной задачей, забывал о времени, а доктор Освальд, с неизменной улыбкой, терпеливо направлял его. Эти ночи были наполнены смехом, звуками решаемых головоломок и тихими, вдохновенными разговорами, которые формировали характер и личность маленького гения. Именно там, в этом кабинете, среди книг и диаграмм, Грета впервые почувствовал, что её сын не «сломанный», а особенный.

Мама нашла в нём утешение, ведь отец всегда был холоден

Вечерний ужин в доме Вернеров должен был стать оплотом семейного спокойствия, но уже давно превратился в минное поле. Роскошная столовая, с её массивным дубовым столом, отполированным до зеркального блеска, и антикварными стульями, обитыми тёмным бархатом, лишь подчёркивала напряжение, витающее в воздухе. В центре стола, среди начищенных до блеска столовых приборов и фарфоровых тарелок с фамильным гербом, стоял ваза с идеально выглаженными лилиями, но даже их тонкий аромат не мог заглушить запаха невысказанных обид. На тарелках стыла изысканная, но почти нетронутая еда — традиционный немецкий ужин, который теперь казался далёкой насмешкой над их несчастьем. Вильгельм, был одет в строгий костюм, который, казалось, был пришит к нему. Его лицо, всегда безупречно выбритое, сегодня было омрачено усталостью и раздражением после долгого рабочего дня. Он отложил вилку, тяжело вздохнул и, скрестив руки на груди, бросил на Грету ледяной взгляд. — Что-то вы зачастили в этот центр, Грета, — тон Вильгельма был низким, вкрадчивым, но каждая фраза звучала как удар кнута. В его голосе сквозило неприкрытое недовольство, словно она занималась чем-то постыдным. — Каждый день. Часами. Грета, которая до этого старательно делала вид, что увлечена нарезкой мяса, вздрогнула. Она подняла на мужа глаза, в которых смешались усталость и мольба. — Августу нужен особый подход, Вильгельм. Так говорит доктор Освальд, — мягко, но твердо объяснила она, пытаясь донести до него хоть каплю того понимания, что она получила в центре. Для неё доктор Освальд был лучом надежды. Вильгельм презрительно фыркнул, отпив глоток из своего бокала с красным вином. Его глаза, холодные и расчётливые, окинули Августа, который сидел абсолютно неподвижно, уставившись в свою тарелку с таким отрешённым видом, словно его здесь и не было. — Особый подход? Что-то я никакого прогресса не вижу, Грета! — Голос Вильгельма начал набирать силу, в нем зазвучала сталь. Он резко хлопнул ладонью по столу, заставляя столовые приборы звякнуть, а Вейму, сидевшую рядом, вздрогнуть и сжаться. — Вы ходите туда на протяжении трёх месяцев, а Август до сих пор молчит! Не реагирует на вопросы! Сидит за столом… как… как недоразвитый! Последнее слово, произнесённое с такой жестокой, небрежной лёгкостью, словно нож пронзило Грету. Все её надежды, все заверения доктора Освальда рухнули под тяжестью этой фразы. Она вскрикнула, оттолкнув свою тарелку, которая с грохотом сдвинулась. — Замолчи! Ты ничего не понимаешь! — Её голос сорвался на крик, полный отчаяния и ярости. — Только и думаешь о своей работе, о своих чертовых убийствах, преступлениях и этом… этом проклятом сотрудничестве с… с этим Романовым! Конфликт мгновенно повысил обороты. Воздух в столовой стал густым, пропитанным невыносимым напряжением. Вейма, маленькая, хрупкая фигурка, дрожала от страха, её бледное лицо было искажено ужасом. Она вцепилась в край стола, пытаясь стать невидимой, молясь, чтобы этот кошмар поскорее закончился. Её глаза, широко распахнутые, перескакивали от отца к матери, видя, как рушится их мир. Август, напротив, никак не реагировал. Он по-прежнему сидел, уставившись в свою тарелку, его лицо было абсолютно непроницаемо. Лишь едва заметный, почти неощутимый тремор прошёл по его маленьким плечам. В его карих глазах, казалось, отражался весь этот хаос, но без какой-либо эмоции, словно он был лишь сторонним наблюдателем чужой драмы, заключённым в своём собственном, непостижимом мире.

Измены матери привели к развалу семьи

Август сидел на диване, его взгляд был прикован к телевизору, где мелькали яркие, бессмысленные картинки какой-то мультяшной программы. Или не был прикован — понять это было невозможно. Мать, в спешке убегая от очередного скандала, просто усадила его на диван и включила что-то наугад, чтобы ребёнок хоть чем-то был занят. Август, в своей привычной манере, уставился в экран, никак не реагируя на происходящее вокруг. Его лицо было маской равнодушия, и никто не мог понять, интересно ему, страшно или он просто существует в своём собственном мире. Родители снова ругались. Их голоса, полные взаимных обвинений и яда, звенели по всему дому, проникая в каждую щель, в каждый уголок. — Оделась как на панель для своего докторишки?! — кричал Вильгельм, его голос был пропитан яростью и презрением. — Если изменяешь, то хотя бы одевайся прилично и не позорь меня! — Да ты только и думаешь, что люди подумают! — Грета кричала в ответ, ее голос срывался на визг. — Только о своей репутации! В этот момент дверь входной двери распахнулась, и в дом ворвалась Вейма, полная школьной энергии. Она улыбалась, её щеки разрумянились от бега, а в руках она крепко сжимала свой последний художественный шедевр. — Мам, пап, смотрите, что я нарисовала! — крикнула она восторженно, словно желая прогнать все мрачные тени своим солнечным появлением. Но тут же её улыбка сползла с лица, когда она увидела красные, искажённые гневом лица родителей, слышала их крики. Её детский мир внезапно померк. — Не сейчас, принцесса, — строго, но без прежней жестокости, проговорил отец, бросив на дочь быстрый, усталый взгляд. — Последи за братом, будь умницей. С этими словами он резко развернулся и вышел из дома, громко хлопнув дверью. Мать, уже наряженная, видимо, на очередное «деловую встречу», проклинала его под нос, с ненавистью глядя вслед. Затем, бросив на детей равнодушный взгляд, она тоже поспешно удалилась, оставив Вейму наедине с братом и разрушенной тишиной. Вейма, словно робот, бросила свой рюкзак в коридоре. Её яркий рисунок, который она так гордо несла, теперь казался бессмысленным и ненужным. Медленно, с опустившимися плечами, она подошла к дивану и села рядом с младшим братом. — Это всё из-за тебя, — пробормотала Вейма, её голос был полон обиды и несправедливости. — Если бы тебя не было, всё было бы проще. Но Август не реагировал. Он по-прежнему смотрел в телевизор, сквозь неё, сквозь окружающий мир. Вейма почувствовала, как внутри неё закипает возмущение. — Ты вообще меня слышишь?! — она резко повернулась к нему, её глаза горели от обиды.

Я по прежнему не испытывал никакой реакции.

— Бесишь! — крикнула Вейма, и, не сдержавшись, дала брату пощечину. Звонкий удар разнесся по тихой комнате. В тот же миг она отпрянула, прижав руку к губам, в её глазах вспыхнул испуг от собственного поступка. Что она наделала? Как могла? Мальчик, словно ничего не произошло, медленно повернул лицо обратно к сестре, никаких следов боли, никаких слёз, никакой реакции на удар. Только краснота на его щеке свидетельствовала о случившемся. — Ох, моё сокровище, прости меня! — слёзы ручьём потекли по щекам Веймы. Она начала гладить красный след на щеке брата, её прикосновения были полны раскаяния и нежности. — Я не хотела тебя бить! Я просто… я не знаю, что со мной!

Но всё же результат лечения прослеживался.

Август, в этот момент, поднял маленькую руку и медленно, с усилием, указал на рисунок, который Вейма бросила на диван. Девочка отпрянула в удивлении. — Ты… ты реагируешь? — прошептала она, не веря своим глазам. Она посмотрела на свой рисунок — яркое, хоть и немного наивное изображение их семьи, держащихся за руки. Затем снова на Августа. Мальчик моргнул. — Ты хочешь рисовать? — Вейма почти боялась дышать. Август снова моргнул. Это было согласие. Медленно, словно неся бесценный груз, Вейма спустила Августа с дивана и усадила его возле журнального столика на полу. Принесла из своего рюкзака карандаши и чистую бумагу. Усевшись рядом, она открыла свои учебники, делая вид, что занята уроками, но на самом деле её взгляд не отрывался от брата. И к её удивлению, Август действительно начал рисовать. Не бесцельные каракули, а что-то осмысленное, сосредоточенное. В тот вечер, среди руин родительского брака, между братом и сестрой пролегла тонкая, но нерушимая нить понимания.

Первое время доктор был добр.

Кабинет доктора Освальда стал для Августа вторым домом, убежищем от хаоса семейных скандалов и непонимания. Запах старых книг, лёгкий аромат кофе и едва уловимый медицинский фон создавали уникальную атмосферу спокойствия и сосредоточенности. Большое окно кабинета выходило не на шумную улицу, а в тихий, зелёный сад, где старые деревья шелестели листвой, словно нашёптывая древние тайны. Сейчас, как и многие вечера, Август и доктор сидели за небольшим круглым столиком, сделанным из тёмного дерева. На нем лежала лакированная шахматная доска, фигуры из слоновой кости блестели в мягком свете настольной лампы. Это была не просто игра, а сложнейший тест, который Август, несмотря на свой возраст, проходил с удивительной лёгкостью. Четырёхлетий мальчик играл в шахматы с доктором Освальдом — признанным гением в своей области, — и порой даже выигрывал, заставляя его морщить лоб в задумчивости. Доктор Освальд сидел напротив, его голубые глаза, обычно такие мягкие, сейчас были напряжены и внимательны. Он следил не только за ходами мальчика, но и за каждым микродвижением его лица, за тем, как быстро Август обрабатывает информацию, за глубиной его стратегии. На его руке покоились сенсоры, подключённые к небольшой коробочке, мерцающей светодиодами, — это был прибор, фиксирующий электрическую активность мозга Августа, своего рода нейроинтерфейс, позволяющий доктору видеть мыслительный процесс мальчика в реальном времени. Сложная игра в шахматы была для него идеальной моделью для наблюдения за работой мозга. — Твой ход, Август, — мягко произнёс доктор, сделав очередной ход своим ферзём. Его позиция на доске была сильна, но Август уже давно научился читать его мысли. Мальчик склонился над доской. Его тонкие брови были сведены, взгляд сосредоточен. Он медленно провёл пальцем по рядам фигур, словно ощупывая каждый ход, проигрывая в голове десятки вариантов. На мониторе рядом с доктором, скрытом от взгляда Августа, линии активности мозга прыгали и извивались, отображая бешеную работу его разума. Август передвинул своего коня. Это был неожиданный, смелый ход, открывающий сразу несколько возможностей для атаки и защиты. Доктор Освальд изумлённо поднял брови. Он внимательно изучил доску, затем поднял взгляд на мальчика. В его глазах читалось восхищение. — Интересный выбор, Август, очень интересный, — пробормотал он, делая пометки в блокноте. — Ты как будто читаешь мои мысли. Затем, не отрывая взгляда от доски, доктор осторожно достал из кармана небольшой блистер с белыми таблетками. Он отломил одну, маленькую, почти незаметную, и положил её на ладонь. — Август, — его голос стал чуть тише, проникновеннее. — Помнишь, мы говорили о том, как важно помогать твоему мозгу работать ровно, чтобы все твои мысли не путались? Мальчик кивнул, не отрывая взгляда от доски. Он доверял доктору Освальду абсолютно. — Это специальные витамины, которые помогут твоему мозгу быть сильным и спокойным, — доктор протянул ему таблетку. — Я знаю, что иногда тебе бывает… слишком много всего. Это поможет. Август протянул руку и взял таблетку. Он не задавал вопросов, потому что доктор Освальд никогда не лгал ему. Он знал, что эти «витамины» помогают ему справляться с нарастающей тревогой, с этим ощущением, что мир слишком громкий, слишком яркий, слишком многолюдный для его чувствительного сознания. Они притупляли остроту ощущений, помогали не растворяться в потоке информации, который постоянно обрушивался на него. Август, не морщась, проглотил таблетку, запивая её водой из стакана, который всегда стоял на столе. Доктор Освальд с удовлетворением кивнул, наблюдая, как мальчик возвращается к игре. Линии на мониторе его прибора успокоились, стали более ровными, упорядоченными. Временное облегчение наступило. Это был хрупкий баланс, который они пытались поддерживать, чтобы уникальный ум Августа мог развиваться, а не ломался под собственной тяжестью.

Он был увлечён моей матерью.

Дом Вернеров. То, что когда-то должно было быть надёжной крепостью, теперь превратилось в поле боя. Вечернее солнце, пробиваясь сквозь шторы, окрашивало гостиную в кроваво-оранжевые тона, придавая сцене зловещий оттенок. Вейма, вернувшись домой после очередного учебного дня, ощутила тяжесть в воздухе ещё до того, как открыла дверь. Это было не просто предчувствие, а давно знакомое, тягучее чувство, предвещающее беду. Её звонкий смех, обычно способный разогнать любую тьму, замер на губах. Гостиная встретила её хаосом. Бутылки из-под вина, пустые или полупустые, стояли на журнальном столике, на полу, даже на полке с книгами, их стеклянные бока зловеще поблескивали в свете заходящего солнца. Всё было небрежно, неухожено, словно по дому пронёсся ураган отчаяния. В центре этого беспорядка, на ковре, сидел Август. Маленький, тоненький, он играл с деревянными кубиками, его лицо было как всегда непроницаемо. Из этих кубиков он строил не башни или замки, а что-то сложное, абстрактное, какую-то геометрическую фигуру, словно пытаясь создать свой собственный, упорядоченный мир в хаосе. Он был поглощён своей игрой, не обращая внимания на странные хлопки и вздохи, которые услышала Вейма. Вейма, застывшая на пороге Её сердце пронзила острая, ледяная боль. На кухонном столе, освещённом тусклым светом, который пробивался сквозь приоткрытую дверь заднего двора, она увидела их. Мать, её волосы растрёпаны, одежда распахнута, тело извивается в чужих руках. А над ней — доктор Освальд. Тот самый доктор, который должен был спасти Августа, который был их последней надеждой. Его лицо, обычно такое доброе и понимающее, сейчас было искажено страстью, абсолютно чужой для образа спасителя. Вейма чувствовала, как её детская невинность разбивается вдребезги. Это было не просто зрелище, а предательство, глубокое и отвратительное. Она закрыла рот рукой, чтобы не закричать, чтобы не разрушить хрупкий мир брата, который, казалось, ничего не видел, но всё прекрасно понимал. Она молча схватила Августа за руку и потянула его наверх, в свою комнату. Ей хотелось укрыться, спрятаться от всего, что происходило внизу. Её комната, небольшой островок безопасности, была завалена книгами, рисунками и школьными принадлежностями. Она закрыла дверь на щеколду, чувствуя, как стены этого убежища дрожат от доносящихся снизу звуков. Теперь это были не крики, а пошлые, хриплые стоны, перемежающиеся с томными вздохами матери. Звуки, от которых Вейма чувствовала себя грязной, её детское сознание не могло их обработать. Она прижимала ладони к ушам, пытаясь заглушить этот навязчивый, отвратительный фон. На столе лежала открытая тетрадь по математике. Вейма пыталась сделать домашнее задание, но буквы и цифры плясали перед глазами. Задача, простая, казалось бы, для её возраста, теперь выглядела как непроходимый лабиринт. — Я… я не могу это решить, — прошептала она, её голос дрожал. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с чернилами на странице. — Два икс плюс семь равно пятнадцати… как… как это найти? Август сидел рядом с ней на полу, всё так же молча, его руки перебирали старые, изношенные кубики. Звуки с первого этажа доносились даже сквозь закрытую дверь, проникая под кожу, отравляя атмосферу. Вейма почувствовала, как её мир, такой понятный и безопасный, рассыпается на осколки. Внезапно Август, не поднимая глаз, протянул свою маленькую ручку к тетради. Его пальчик, тонкий и бледный, обвёл уравнение, затем он взял карандаш и, без единого колебания, написал внизу ответ. X = 4. Вейма опешила. Она всмотрелась в написанную цифру, затем в уравнение. Это было правильно. Совершенно правильно. Слёзы перестали течь. Она посмотрела на брата. Он, как всегда, не проявлял никаких эмоций, но в его глазах, на мгновение, мелькнуло что-то… понимание? Или просто скука? — Ты… ты решил? — прошептала Вейма. Мальчик кивнул, его взгляд снова устремился к кубикам.

Но как оказалось не только ей.

Солнце заливало сад Вернеров золотистым светом, рассеивая туман над Берлином. Воздух был свеж, пах мокрой травой и распускающимися бутонами роз. В глубине сада, под раскидистым дубом, стояли старые деревянные качели. Вейма, полная детской энергии, раскачивалась на них, её длинные чёрные волосы летали по ветру, а звонкий смех эхом отдавался среди деревьев. Она взлетала вверх, к самому небу, её глаза сияли от восторга. Рядом с ней, на соседних качелях, сидел Август. Он тоже раскачивался, но его движения были механическими, лишёнными всякой радости. Лицо мальчика оставалось абсолютно бесстрастным, он смотрел куда-то вдаль, его взгляд был пуст. Было непонятно, наслаждается ли он игрой или просто выполняет очередной алгоритм. На веранде, выходящей в сад, Грета и доктор Освальд сидели за небольшим столиком, попивая утренний чай. Фарфоровые чашки тонко звенели, а их голоса, тихие и спокойные, доносились до детей обрывками фраз, создавая иллюзию идиллического семейного утра. Грета улыбалась, её взгляд был прикован к доктору, в нём читалась какая-то новая, тревожная мягкость. Доктор Освальд, с неизменной обаятельной улыбкой, кивал, слушал, и иногда его глаза скользили в сторону Августа, но без прежнего профессионального интереса. — Ах, какая чудесная погода сегодня, — проговорила Грета, её голос был полон притворной беззаботности. — Пойду принесу из кухни наши любимые миндальные печенья. Дети так их любят! Она встала, её лёгкое летнее платье развевалось на ветру, и удалилась в дом. Как только дверь кухни закрылась за ней, доктор Освальд, словно по сигналу, отставил чашку. Его улыбка мгновенно исчезла, уступив место деловому, почти хищному выражению. — Август! — позвал он, его голос был резким и требовательным, лишённым прежней мягкости. — Иди сюда. Время принимать твои витамины. Мальчик медленно спрыгнул с качелей. Его шаги были неуверенными, словно он не хотел приближаться, но привычка к повиновению была сильнее. Когда Август подошёл ближе, доктор Освальд протянул ему маленькую белую таблетку. Обычно Август послушно брал её, но сегодня что-то изменилось. Он покачал головой, его глаза, впервые за долгое время, выражали отчётливое нежелание. Доктор Освальд удивлённо поднял бровь. Его взгляд стал жёстче. — Что значит «нет», Август? Ты знаешь, как это важно. Маленький подбородок ребёнка задрожал. Терпение доктора Освальда мгновенно иссякло. Улыбка вернулась на его лицо, но теперь она была холодной и расчётливой. Он резко схватил Августа за плечо. — Ты меня ослушаешься? Немедленно! Его пальцы впились в плечо мальчика, причиняя боль. Август попытался вырваться, его тоненькое тело забилось в руках доктора. Это был не обычный каприз, а инстинктивный отказ, подсознательное сопротивление тому, что его постоянно подчиняют. Доктор, казалось, был застигнут врасплох, но его сила была несравнимой. Он резко толкнул мальчика, и Август упал на мягкую траву. Вейма, которая до этого момента наблюдала за сценой с качелей, видела, как её брат сопротивляется. Она спрыгнула, её сердце бешено колотилось в груди. Доктор Освальд тут же навалился на Августа, прижимая его к земле. Его лицо приблизилось к лицу мальчика, в глазах мелькнула тень раздражения, смешанная с чем-то… неприличным. Он резко схватил Августа за челюсть, сдавливая её, и попытался силой запихнуть таблетку ему в рот. Август сопротивлялся, его голова металась из стороны в сторону, он крепко сжал губы. — Открой рот, Август! — прошипел доктор сквозь зубы, его голос был низким и угрожающим. — Немедленно! Но мальчик продолжал сопротивляться. Доктор Освальд, потеряв остатки самообладания, запустил пальцы в рот Августа, пытаясь разжать его челюсти. В этот момент его глаза, скользнув по лицу мальчика, задержались на его дрожащих губах, на влажном языке, и в них промелькнул тот самый, пошлый, отвратительный подтекст, который Вейма уже видела в глазах. Что-то мутное, грязное, неправильное. Вейма, подбежавшая к ним, всё видела. Её детский разум, искажённый недавним зрелищем, мгновенно уловил этот хищный взгляд, этот грязный жест. — Что вы делаете?! — закричала она, её голос был полон ярости и отвращения. — Отпустите его, извращенец! Вы… вы просто какой-то грязный… Её крик был настолько пронзительным, что Грета, до этого момента занятая на кухне, выронила пакет с печеньем. Звон разбившегося фарфора. Она выбежала в сад, её лицо было напуганным и растерянным. — Что здесь происходит?! — Грета подбежала к ним, её взгляд метался от плачущей Веймы к доктору, который с поспешностью отстранился от Августа, пытаясь изобразить невинность. Мальчик лежал на траве, тяжело дыша, его глаза были полны ужаса. Доктор Освальд быстро поправил пиджак, его лицо вновь приняло добродушное, но встревоженное выражение. — Фрау Вернер, Август просто отказывается принимать свои… витамины. Он очень сопротивлялся. — Мама! Он… он извращенец! — рыдала Вейма, указывая на доктора трясущимся пальцем. — Он… он… Грета посмотрела на дочь, затем на доктора. На красные щеки Августа, на его испуганные глаза. Но её взгляд, поглощённый собственным миром, не смог увидеть истинного ужаса. — Вейма! Что ты такое говоришь?! — резко одёрнула она дочь, её голос был полон негодования. — Доктор Освальд заботится о твоём брате! Он хочет ему помочь! Немедленно извинись! Слёзы Веймы усилились. Она смотрела на мать, на её слепую веру, и понимала: её не услышат. Никто не поверит. В её детском сердце рождалась глубокая, всепоглощающая обида, которая навсегда оставит след.

Был шанс прекратить всё это.

Дом Вернеров, на удивление, был полон жизни и притворной радости. Разноцветные шары под потолком, яркие ленты, гирлянды, на скорую руку развешанные Веймой, старались заглушить давящую тишину, которая обычно царила в их доме. В воздухе витал сладкий аромат ванили и шоколада от праздничного торта. В центре гостиной, за богато накрытым столом, сидел именинник. Его глаза, обычно такие отрешенные, сейчас были чуть более живыми, отражая огоньки свечей на торте. Его мать, стояла рядом, её лицо светилось притворной, но такой старательной улыбкой. Она осторожно, с нежной заботой, кормила Августа ложечкой торта с кремовыми розочками. Каждый кусочек был наполнен не только сахаром, но и тонкой горечью, которую Грета пыталась скрыть за маской идеальной матери. Вейма, теперь уже одиннадцатилетняя девочка, сидела напротив брата, её глаза были полны неподдельной любви и тревоги. Она протянула ему свой подарок — набор профессиональных карандашей, которые она копила целый год. — С днём рождения, сокровище, — прошептала она, её голос был мягким. — Это чтобы ты мог рисовать всё, что захочешь. Август, взяв карандаши, лишь кивнул. Его реакции всегда были скупы, но Вейма была рада и этому, всё же лучше чем ничего. Доктор Освальд, теперь уже почти постоянный гость в их доме, занимал место главы семьи. Он сидел рядом с Гретой, его рука лежала на её спине, и он с обаятельной улыбкой, словно идеальный отчим, наблюдал за детьми. В его взгляде, брошенном на Августа, не было прежнего хищного блеска, лишь отеческая доброжелательность. Или, по крайней мере, так казалось со стороны. Он смеялся над детскими шутками Веймы, помогал Августу отрезать кусочек торта, создавая видимость счастливой, полноценной семьи. Вейма, несмотря на весь этот фарс, не могла отделаться от ощущения пустоты. Чего-то не хватало. Кого-то. Она обвела взглядом комнату, затем посмотрела на мать. — Мам, а… где папа? — спросила Вейма, её голос был тихим, но в нём звенела детская прямолинейность, способная разрушить любую иллюзию. — Он же обещал прийти. Грета вздрогнула. Её улыбка дрогнула, а взгляд скользнул к доктору Освальду, который поспешно сжал её руку, давая понять, чтобы она успокоилась. — Папа… папа очень занят, дорогая, — затараторила Грета, пытаясь выдавить из себя ложную уверенность. — У него срочное дело… он позвонит позже. Но Вейма знала: папа никогда не забывал про её дни рождения, про дни рождения Августа тем более. Он мог быть строгим, но никогда не был безразличным к ним. В этот самый момент, словно по капризу злого рока, раздался резкий, настойчивый звонок в дверь. Звук был таким громким, таким неожиданным, что все вздрогнули. Вейма подскочила со своего места, а Грета и Освальд обменялись тревожными взглядами. Дверь распахнулась. На пороге стоял Вильгельм. Он был в своём рабочем костюме, но выглядел непривычно растрёпанным, его галстук был чуть ослаблен, а глаза горели холодным, гневным огнём. В одной руке он держал большой, красиво упакованный подарок, перевязанный алыми лентами. В другой — его взгляд, острый, как лезвие ножа, который мгновенно просверлил Грету, затем доктора Оствальда. — Папа! — воскликнула Вейма, подбегая к нему. В её голосе звучала смесь облегчения и страха. Вильгельм приобнял дочь. Но его взгляд был прикован к доктору Освальду, сидевшему за столом, словно полноправный хозяин. — Какая… чудесная семейная идиллия, — проговорил Вильгельм, каждое слово выцеживая сквозь сжатые зубы. Он шагнул в гостиную, его тяжёлые шаги эхом отдавались в тишине. — Я так и знал. Знал, что происходит, Грета. Но не думал, что ты опустишься так низко. И ты, — он перевёл взгляд на Освальда, в его глазах вспыхнул опасный огонь. — Наставник. Спаситель. Какая ирония. Грета побледнела, как мел. Она встала, её руки дрожали. — Вильгельм, мы с тобой всё обсудили уже! Зачем ты пришёл? — Обсудили? — Вильгельм захохотал, но это был не весёлый смех, а сухой, горький звук, от которого у Веймы по коже пробежали мурашки. — Ты сказала мне что разводишься со мной и чтобы я не появлялся на пороге своего же дома! Я уступил, живи с кем хочешь это твоё право, но с детьми я имею право видеться. — Августу не нужен такой отец как ты! — возрозила Грета, на что Вильгельм вспылил. Он бросил подарок на пол, и упаковка порвалась, обнажив дорогую модель поезда. Август, наконец, поднял голову. Он смотрел на отца, затем на мать, затем на доктора. Его лицо по-прежнему оставалось бесстрастным, но что-то изменилось в его глазах. Там появилась тень понимания, холодное осознание того, что мир, который он видел, был ложью. Начался настоящий конфликт. Голоса повысились, обвинения полетели в воздух, разрушая остатки детского праздника. Вейма, сжавшись в комок, закрыла уши руками, пытаясь заглушить этот невыносимый шум. Август же, сидя за столом, теперь смотрел не на огоньки свечей, а на отца, который в ярости размахивал руками, и на доктора Освальда, чья маска доброжелательности окончательно сползла, обнажив его гнилую натуру. После того дня рождения, который стал похоронами семьи, дом Вернеров погрузился в ледяное молчание. Вильгельм ушёл, хлопнув дверью навсегда, оставив за собой лишь осколки былого. Грета и Освальд теперь жили открыто, но это не принесло облегчения, а лишь усугубило гнетущую атмосферу. Вейма, лишившись одного из родителей и увидев истинное лицо второго, повзрослела в одночасье. Август же оставался всё таким же бесстрастным, но в его глазах, казалось, появилась новая, глубокая пустота.

Мне не стоило выделяться.

Пришла осень, а вместе с ней — начало нового учебного года. Августа отправили раньше положенного возраста, и пришло время идти в первый класс. Для Веймы это событие стало лучом света в потемневшем мире. Ей, теперь уже как старшей, так хотелось защитить своего маленького, особенного брата. Она представляла, как будет держать его за руку по дороге в школу, как будет показывать ему, что всё в порядке, что мир не так страшен. В первое сентябрьское утро солнце пробивалось сквозь золотистую листву деревьев, окрашивая старую брусчатку школьного двора в тёплые тона. Воздух был наполнен запахом свежей краски, новых учебников и звонкого детского смеха. Вейма, с огромным рюкзаком за спиной и сияющим лицом, крепко держала маленькую, прохладную ладонь Августа. Он был одет в новенькую форму, его волосы были аккуратно причёсаны, но в его глазах не было ни любопытства, ни радости, лишь привычная отрешённость. Он просто шёл, позволяя сестре вести его. — Смотри, Август! Это твой класс! — восторженно шептала Вейма, показывая на ярко украшенную дверь. — Тут будут твои новые друзья! Ты будешь учиться читать, писать… Она говорила без умолку, пытаясь своим оптимизмом прогнать тень с лица брата. Она так хотела, чтобы он был счастлив, чтобы этот новый этап стал для него началом чего-то лучшего. Первый день Августа в школе прошел… необычно. К концу занятий, когда Вейма пришла за ним, она увидела своего брата, сидящего на последней парте с раскрытой книгой по математике для старших классов. Учительница, молодая, растерянная женщина, стояла у доски, пытаясь объяснить первоклассникам простейшие арифметические действия, в то время как Август, словно поглощённый собственными мыслями, решал сложнейшие уравнения, которые едва ли были под силу Вейме. Не прошло и недели, как Грету вызвали в школу. Директор, пожилая дама с строгим, но в данном случае удивлённым выражением лица, сидела за своим массивным столом. Рядом с ней, как всегда, был доктор Освальд, который теперь уже полностью выполнял роль отчима Августа. — Фрау Вернер, Герр Оствальд, — директор начала говорить, её голос был полон недоумения, — мы… мы столкнулись с беспрецедентной ситуацией. Ваш сын, Август… Грета, напряжённая и бледная, тут же перебила её: — С ним что-то случилось? Он в порядке? Он… он снова замкнулся? Директор покачала головой, на её лице мелькнула лёгкая улыбка. — Нет, фрау Вернер. Совершенно наоборот. Август… он гений. За эту неделю он решил все задачи из учебника первого класса. И второго. И третьего. Он превышает умом всех первоклассников, даже второклассников и третьеклассников. Учителя просто не знают, что с ним делать. Он… он просто скучает на уроках. Грета и доктор Освальд обменялись ошарашенными взглядами. Они знали, что Август умён, но такого… — Мы предлагаем Августу пройти серию углублённых психологических и академических тестов, — продолжила директор. — Если результаты подтвердят наши предположения, то мы считаем, что для его же блага… его необходимо перевести. На следующий день Август прошёл все тесты с невероятной лёгкостью, оставляя позади профессоров и психологов, которые только пораженно качали головами. Результаты были ошеломительными. Его знания в науках были достаточны для более старшего звена, психологический он тоже мог потянуть нагрузку, вопрос стоял только в том как это будут воспринимать другие дети. И вот, спустя всего две недели после начала учебного года, Вейма шла по коридору школы, сжимая в руке расписание уроков. Она заглянула в свой класс, где уже сидели её одноклассники, и увидела его. Маленький Август сидел за последней партой, с тем же отрешённым видом, но теперь он был в её классе, среди детей, которые были на шесть лет старше. Он поднял на неё свой бесстрастный взгляд, и Вейма вдруг почувствовала смесь гордости и глубокой тревоги. Её мечта сбылась: она могла приглядывать за братом в школе. Но цена этого «сбытия» была невероятно высока. Август, был вынужден пропустить несколько лет обычного детства, оказавшись в мире, который был ему не по возрасту, но единственно приемлемым для его ума.

Всё усугубилось после одного инцидента.

Перевод Августа в класс Веймы стал для него не спасением, а новым испытанием, ещё одним витком его медленного падения в бездну. Вейма, хоть и старалась защитить брата, не могла быть рядом каждую минуту. Разница в возрасте, непонимание сверстников и его собственная отстранённость сделали его лёгкой мишенью. Месяц за месяцем, день за днём, мальчишки в классе, старше и сильнее его, превращали его жизнь в ад. Сначала это были безобидные, как им казалось, дразнилки: «Малыш-гений», «ботаник», «маменькин сынок». Но вскоре насмешки переросли в настоящую травлю. Они прятали его вещи, толкали в коридорах, оставляли обидные записки на его парте. Август, привыкший к миру цифр и логики, не понимал этой жестокости, этого иррационального желания причинить боль. Он никак не реагировал на их провокации, его лицо оставалось бесстрастным, что лишь распаляло их ещё больше. Они видели в его молчании не страх, а презрение, и это делало его ещё более желанной целью. Август жил в постоянном напряжении. Школа стала зоной боевых действий, а дом — полем невысказанных обид. Но это было не самое страшное. Самое страшное происходило в кабинете доктора Освальда. После школы, как и раньше, Август отправлялся к «доктору». Кабинет, который когда-то был убежищем, теперь превратился в ловушку. Доктор Освальд, чьи глаза раньше были полны профессионального интереса, теперь смотрел на мальчика с чем-то отталкивающим, пошлым. Под видом «развивающих игр» и «сенсорной стимуляции» начинались прикосновения. Сначала лёгкие, случайные, к руке, к плечу. Затем они становились настойчивее, переходя на бедро, на спину. Август сжимался, его тело инстинктивно пыталось отстраниться, но он был слишком мал, слишком напуган, чтобы понять, что происходит, и слишком беспомощен, чтобы сопротивляться. Глаза доктора, ранее такие добрые, теперь казались блестящими, лихорадочными. Его улыбка, когда он говорил о «доверии» и «близости, необходимой для лечения», была искажённой, неестественной. Он нашёптывал Августу, что это «их маленький секрет», что это помогает ему «стать сильнее», «раскрыть потенциал». Каждое такое «занятие» оставляло в душе мальчика липкий, грязный след, от которого ему хотелось кричать, но он не мог. Его голос замирал в горле, а тело цепенело от страха и отвращения. Таблетки, которые он регулярно принимал, казалось, лишь усиливали это оцепенение, делая его более покорным, более уязвимым. Напряжение копилось в Августе, словно невидимая пружина, сжимающаяся всё сильнее. Он был раздавлен с двух сторон: жестокостью сверстников и грязной «заботой» доктора. Его мозг, обычно такой упорядоченный, теперь был похож на спутанный клубок проводов, в котором постоянно звенел тревожный сигнал. Однажды, после особенно отвратительного «сеанса» у Освальда, Август возвращался домой. Он чувствовал себя грязным, сломленным, воздух казался удушающим, а каждый звук — невыносимо громким. Его голова пульсировала. В этот момент его нагнала группа одноклассников. Возглавлял их Пауль — самый рослый и жестокий мальчишка в классе. — Эй, малыш-гений! Куда это ты так спешишь? К своему новому папочке? — Пауль с мерзкой ухмылкой толкнул Августа, заставляя его споткнуться. Остальные мальчишки засмеялись. Один из них выхватил из рук Августа его портфель и принялся швырять его, словно мяч. Учебники и тетради посыпались на землю. — Что это ты там так усердно учишь, а? Как стать ещё более скучным? — издевался другой, а Пауль подошёл ближе, его глаза горели злорадством. — Может, он учится… целоваться? — Пауль противно облизнул губы, склонившись к Августу. Его дыхание, пахнущее сигаретами, обожгло лицо мальчика. — Ну же, покажи, чему тебя там твой… доктор учит. Эта фраза, этот жест, этот запах — всё это стало последней каплей. Напряжение, копившееся месяцами, достигло предела. Внутри Августа что-то щёлкнуло, разорвалось. Словно плотина прорвалась, выпуская наружу поток неуправляемой ярости. Он перестал быть Августом, который молчит и терпит. Его взгляд, до этого пустой, мгновенно фокусировался, став острым, как лезвие. Руки, которые до этого были беспомощно опущены, внезапно нащупали что-то холодное и твёрдое на земле. Это была пустая стеклянная бутылка, кем-то выброшенная. Всё произошло за доли секунды. Вспышка животного инстинкта, древнего, первобытного, пересилила страх и оцепенение. Не думая, не чувствуя ничего, кроме жгучего желания прекратить это, Август резко взмахнул рукой. Стекло глухо стукнуло по голове Пауля. Раздался громкий, ошеломленный вскрик. Мальчишка пошатнулся, его глаза широко распахнулись от боли и удивления, а затем он безвольно рухнул на землю. По его виску потекла струйка алой крови. Остальные мальчишки замерли, их смех оборвался. Они смотрели на Августа, затем на лежащего Пауля, их лица исказились от ужаса и непонимания. В их глазах, до этого полных насмешки, теперь читался настоящий, недетский страх. Август стоял, тяжело дыша, его маленькая грудь вздымалась. Бутылка всё ещё была в его руке. В его глазах не было ни триумфа, ни раскаяния, лишь странная, опустошающая ясность. Он смотрел на Пауля, затем на свои дрожащие руки. Что-то изменилось внутри него навсегда. После удара бутылкой. После той ужасной вспышки, расколовшей мир Августа на до и после, Грета Вернер оказалась в самом эпицентре новой бури. Вечер того дня был сплошным кошмаром, пропитанным запахом страха и больничной стерильности. Она сидела в школьном кабинете директора, обитом тёмными деревянными панелями, напротив пары, чьи лица были искажены гневом и болью. Родители Пауля. Грета была одета в строгое тёмное платье, её волосы были аккуратно собраны, но ни идеальный образ, ни тщательно подобранные слова не могли скрыть дрожи в её руках. Освальд сидел рядом, его присутствие должно было успокаивать, но лишь добавляло Грете внутреннего напряжения. — Мы не понимаем, как такое могло произойти! — голос фрау Мюллер, матери Пауля, был полон рыданий и ярости. Её муж, герр Мюллер, крепкий, краснолицый мужчина, стиснул кулаки. — Наш сын лежит в больнице с сотрясением мозга! — Герр и фрау Мюллер, я глубоко сожалею, — Грета пыталась говорить спокойно, но её голос срывался. — Мы готовы оплатить всё лечение. Август… он не хотел… — Не хотел?! — Герр Мюллер стукнул кулаком по столу. — Он едва не убил нашего сына! За что?! Мы требуем справедливости! Мы подадим в суд! Оствальд, с присущим ему спокойствием, перехватил инициативу. — Мы полностью осознаём серьёзность ситуации. Август проходит курс лечения у меня, его состояние требует особого внимания. Этот инцидент, вероятно, был вызван… эмоциональным перенапряжением. Мы сделаем всё возможное, чтобы такого не повторилось. И, конечно, компенсируем все ваши расходы. Грета слушала его, кивая, чувствуя, как её тошнит от этого спектакля. Она извинялась, унижалась, глядя в глаза этим разъярённым людям, в то время как внутри неё кипела злость на Августа.

Я пытался выбраться.

Следующее утро наступило с холодным, пронзительным светом. Завтрак в столовой был окутан гнетущей тишиной, лишь звяканье ложек нарушало её. Грета сидела за столом, её лицо было бледным и осунувшимся после бессонной ночи. Вейма, с тревогой поглядывая на брата, лишь ковыряла свою кашу. Август, как обычно, сидел молча, но в его позе чувствовалось какое-то необычное напряжение. Его кожа казалась землисто-серой, а взгляд, устремлённый в пустоту, был совершенно безжизненным. Перед ним стояла тарелка с овсяной кашей и стакан молока, но он даже не притронулся к еде. — Август, — Грета наконец нарушила молчание, её голос был резок, в нём звучала усталость, смешанная с раздражением. — Ты слышал меня вчера? Что ты натворил?! Ты представляешь, что будет, если его родители подадут в суд? Почему ты так себя ведёшь?! Мальчик никак не реагировал. Он не поднимал глаз, не шевелился. — Почему ты не ешь? — Грета, заметив его состояние, почувствовала, как её гнев медленно уступает место новой волне беспокойства. — Август, что с тобой? Ты плохо себя чувствуешь? Мальчик медленно поднял голову. Его взгляд, полный муки, встретился с материнским. Он протянул тоненькие руки и, с небольшим усилием, показал на свой живот. Затем, чуть согнувшись, прижал ладони к солнечному сплетению. Грета нахмурилась. — У тебя болит живот? — спросила она, наклонившись. — Снова? Оствальд, который до этого момента молча пил кофе, тут же отставил чашку. Его голос был ровным, спокойным, но в нём чувствовалась железная убеждённость. — Фрау, это вполне объяснимо. Вчерашний эмоциональный всплеск, несомненно, повлиял на его самочувствие. Я бы рекомендовал увеличить дозу его препарата. Это поможет успокоить нервную систему и снять внутреннее напряжение. Грета вопросительно посмотрела на него. — Увеличить? Но… а как же живот? Может, у него просто несварение? Доктор пренебрежительно махнул рукой, полностью игнорируя очевидную физическую проблему. — Поверьте, это психосоматика. Причина глубже. Несколько дней усиленной терапии, и всё будет в норме. Август, выпей свои витамины. Он протянул мальчику таблетку. Август, словно по привычке, взял её. Его рука дрожала. Он запил её молоком, которое, казалось, с трудом проходило по горлу. Грета наблюдала за ним, чувствуя какой-то необъяснимый, ноющий дискомфорт в груди. Прошло всего несколько секунд. Вдруг лицо Августа резко побледнело, его глаза расширились. Он схватился за живот, его губы дрогнули, и… Его рвало. С силой, неконтролируемо, прямо на тарелку с нетронутой кашей. Белая пенистая жидкость, смешанная с кусочками чего-то непереваренного, хлынула изо рта. И среди этой отвратительной массы, блестя в ярком утреннем свете, отчётливо виднелись маленькие белые таблетки, которые Август только что проглотил. Грета ахнула, её глаза широко распахнулись от шока и ужаса. Вейма вскрикнула, отпрыгнув от стола. Запах рвоты мгновенно наполнил столовую, но Грета не чувствовала его. Она смотрела на эти таблетки, на своего сына, который теперь сидел, дрожа и тяжело дыша, на свой собственный испуг. — Что… что это?! — прошептала Грета, её голос был едва слышен. Доктор быстро встал, его лицо было напряжённым, но он попытался сохранить невозмутимость. — Грета, это… это побочный эффект. Такое бывает при резком отторжении, организм… — Замолчи! — Грета перебила его, её голос внезапно набрал силу, в нём проснулась львица, которая наконец осознала угрозу для своего детёныша. Она смотрела на доктора с такой яростью, такой внезапной, испепеляющей ненавистью, что он невольно отступил на шаг. — Ты! Ты просто травишь моего сына! Он не пойдёт больше в школу! И к тебе… к тебе он тоже больше не пойдёт! Её слова прозвучали как приговор. Она схватила Августа за руку, её прикосновение было твёрдым и решительным. Освальд попытался возразить, его лицо исказилось. — Грета, это непрофессионально! Ты подвергаешь его опасности! — Нет, — Грета повернулась к нему, её глаза горели холодным огнём. — Ты подвергаешь его опасности. Мой сын останется дома. И я сама найду того, кто действительно ему поможет. Немедленно покинь мой дом! Она крепко обняла Августа, прижимая его к себе. Вейма, вернувшись домой после школы, почувствовала привычную тяжесть в груди. Золотистые лучи осеннего солнца пробивались сквозь листья каштанов, но не могли разогнать мрак, царящий в её душе. Едва она переступила порог, как её ушей достигли звуки, давно знакомые и отвратительные. Стоны. Вздохи. Приглушённые, но совершенно отчётливые, они доносились из гостиной, перетекая в запахе алкоголя и сладких духов. Это означало одно: доктор Освальд вернулся. И Грета приняла его. Вейма почувствовала, как внутри неё поднимается волна горечи и разочарования. Как мама могла? После всего, что он сделал с Августом? Но её детское сердце, истерзанное постоянными конфликтами, уже устало от боли. Она просто закрыла глаза, сделала глубокий вдох и, стряхнув с себя накопившийся за день груз, решила игнорировать этот «мир взрослых», который так стремительно рушился. Вейма прошла прямо в свою комнату. Бросив рюкзак на пол, она достала учебники и тетради, пытаясь сосредоточиться на домашнем задании. Цифры и буквы плясали перед глазами, но она заставляла себя вчитываться, вникать, искать решения. Это был её способ выживания, её способ сохранить хоть какой-то порядок в хаосе. Позднее, когда желудок заныл от голода, Вейма спустилась на кухню. Гостиная была пуста, но остатки вина и смятые салфетки на журнальном столике были красноречивее любых слов. На плите стояла кастрюля с макаронами, которую она сама себе разогрела. Ужинала Вейма в одиночестве, глядя в окно на темнеющий сад. За каждым шорохом, за каждым скрипом дома ей мерещились те самые, пошлые звуки, которые проникали в её сознание, отравляя аппетит. Когда она закончила, её взгляд упал на тарелку Августа, которая стояла нетронутой. Он ничего не ел с утра, после того как его вырвало. Чувство вины и глубокой нежности охватило её. Вейма собрала на поднос остатки макарон, налила стакан воды и осторожно, почти бесшумно, поднялась по лестнице в комнату брата. Дверь в комнату Августа была чуть приоткрыта. Мягкий свет ночника освещал небольшой беспорядок из игрушек и книг. Август лежал в кровати, свернувшись клубочком под одеялом, его маленькое тело казалось неестественно маленьким и хрупким. Он лежал на боку, спиной к двери, и казалось, что он спит, но Вейма знала, что нет. Она чувствовала, что он прячется. — Август, — тихо позвала Вейма, входя в комнату. — Я принесла тебе ужин. Надо поесть. Мальчик никак не отреагировал. Она поставила поднос на прикроватную тумбочку и осторожно села на край кровати. Протянула руку, чтобы погладить его по волосам, но едва её пальцы коснулись одеяла, как Август резко отстранился. Его тело дёрнулось, словно от удара электрического тока, он вжался в подушку, пытаясь стать ещё меньше. Вейма почувствовала, как её сердце сжимается от боли. Он боится. Боится прикосновений. — Что случилось, сокровище? — прошептала она, пытаясь заглянуть ему в глаза. — Почему ты не ешь? У тебя до сих пор болит живот? Август медленно повернул голову. Его глаза были широко распахнуты, в них плескался такой глубокий, такой недетский страх, что Вейма почувствовала холод, пронизывающий её до костей. Он смотрел на неё, но словно видел что-то за её спиной. Затем, его маленькая, дрожащая ручка медленно поднялась и, застыв в воздухе, указала на собственное тело, а потом на… его рот. И в этот момент Вейму озарило. Вспышка страшного, ужасающего осознания пронзила её, словно молния. Не таблетки. Не эмоциональный срыв. Не просто больной желудок. Он показывал на те места, куда прикасался доктор Освальд. Грязные, пошлые прикосновения. Шепот. Угрозы. Страх в его глазах, когда он отворачивался от доктора. Резкий отказ от таблеток. Отвращение к любым прикосновениям. Вейма почувствовала, как содержимое её желудка подступает к горлу. Неужели? Неужели это был не просто «особый подход», не просто «витамины», а что-то гораздо более страшное, грязное, преступное? Все те неясные предчувствия, все странности в поведении доктора, все его взгляды на Августа, все мамины оправдания — всё это слилось в единую, ужасающую картину. Её брат. Её маленький, беззащитный Август. Он подвергался…

Мне надо было молчать.

Вейма задохнулась от нахлынувшего ужаса и ярости. Её глаза расширились. В этот момент она осознала, кто на самом деле нанёс травму её брату. И это был не одноклассник с бутылкой. Это был монстр в обличье спасителя, которого её мать привела в их дом. Вейма, знала, что должна что-то с этим сделать. Любой ценой. Усыпив брата, одарив его теплом и заботой, она вернулась в свою комнату. Решение было только одно. Она позвонила отцу.

Я подверг семью к развалу.

Месяц спустя. После бурных событий, разрушивших остатки семьи Вернеров, Грета, пытаясь сбежать от позора и осуждения, перебралась в родовое поместье. Оно находилось далеко от центра Берлина, скрытое в глубине старинного парка, словно жемчужина, утонувшая в зелени. Это было не просто дом, а настоящее поместье. Оно представляло собой величественное здание из тёмного камня с высокими остроконечными крышами и резными карнизами. Фасад был украшен плющом, а на широкой входной лестнице из отполированного гранита стояли массивные вазоны с цветами. Внутри царила атмосфера сдержанной роскоши. Высокие потолки, украшенные лепниной, блестящий паркет, по которому бесшумно скользил каждый шаг, стены, обтянутые шёлком или украшенные старинными гобеленами, массивные картины в золочёных рамах — всё это говорило о старинном роде и незыблемом благосостоянии. Огромные окна выходили в бескрайний, ухоженный сад, где ландшафтный дизайн был произведением искусства. Сейчас, однако, эта роскошь казалась лишь декорацией к очередной семейной драме. В огромной гостиной, где свет из высоких окон мягко падал на мебель, обитую бархатом и парчой, Грета Вернер — теперь уже снова Грета Августина Майер, вернувшая себе девичью фамилию — нервно расхаживала взад и вперёд. Её шаги по антикварному персидскому ковру были резкими, а голос звенел от накопившегося раздражения. — Грязная чертовка! — возмущалась Грета, её тонкие пальцы сжимались в кулаки. Она была одета в элегантное домашнее платье из тёмного шёлка, но её лицо было искажено гримасой гнева. — Как она посмела! Обвинить… обвинить нас в таком! На одном из глубоких, бархатных кресел сидел доктор Освальд. Он отпил глоток чая из тонкой фарфоровой чашки, его движение было размеренным, словно он пытался транслировать спокойствие. Рядом же распологался мужчина. Он выглядел бледным, безупречно элегантным в своём костюме из тонкой шерсти. Ему было чуть за тридцать, его карие глаза, под которыми залегли тени от недосыпа, были такими же тёмными, как его фамильные волосы. — Потише, дорогая, — протянул он уставшим голосом, стараясь успокоить её. — Она же всё же твоя дочь. Её слова… они продиктованы обидой. — Обидой?! — Грета перевела свой гневный взор на Августа, который сидел в углу гостиной у старинного фортепиано. Его маленькие пальчики бесцельно скользили по клавишам, извлекая тихие, диссонирующие звуки. Он, как всегда, казался полностью погружённым в свой мир, игнорируя бурю вокруг. — Так это же надо обвинить тебя, Освальд, в домогательстве над Августом! Она снова отвернулась, её тонкие брови сошлись на переносице. Вейма, полная детской ярости и убеждённости в своей правоте, нашла поддержку у отца, тот действительно подал заявление в полицию, попросив дочь рассказать всё, что видела и догадывалась. Был суд, Вильгельм был настроен отсудить детей. Его адвокаты приводили неоспоримые доказательства алкоголизма Греты, её пренебрежения родительскими обязанностями, а самое главное — обвинения Веймы в адрес Освальда. Но Грета не собиралась так просто сдаваться. Она была наследницей фамилии Майер. Её семья имела куда большее влияние и связи, чем семья Вернеров, простых хоть и уважаемых личностей. Грета тут же обратилась за помощью к своему старшему брату, Генриху Августу Майеру — властному, могущественному человеку, который всегда стоял за свою семью. Суд был долгим и мучительным, но, благодаря влиянию Генриха, он закончился компромиссом, который был для Греты и победой, и поражением. Судья, под давлением, решил оставить Августа у матери, мотивируя это его «особыми потребностями» и «привыканием». Однако Вейма, которая уже считалась достаточно взрослой для принятия решений, получила право выбора. И она, не раздумывая, выбрала отца. Грета, хоть и была возмущена этим решением, знала, что ей нужно было что-то менять. Скандал в Берлине, обвинения, суд — всё это било по её репутации. И тогда она решила уехать подальше от центральной суеты, в родовое поместье Генриха. — То есть ты вернула девичью фамилию? — уточнил Генрих переводя разговор и смотря на одну из бумажек, его голос был глубоким и уверенным. Грета горделиво вскинула голову, в её глазах вспыхнула прежняя надменность. — Конечно, буду я ещё позорить имя столь великого детектива, когда он так позорно проиграл! — она закатила глаза, но затем смягчилась. — Ты не против, что мы поживём здесь? Генрих подошёл к Августу, ласково погладив его по голове. Мальчик вздрогнул, но не отстранился. — Не спрашивай глупости, Грета. Это и твой дом тоже, всегда им был, — Генрих улыбнулся, его взгляд был искренним. — Тем более, я давно не видел племянника. Будет нелишне, если в этом огромном доме появятся детские голоса.

Но обрёл защиту.

Жизнь в родовом поместье Майер текла по своим, веками установленным правилам. Слуги, почти невидимые, сновали по коридорам, поддерживая идеальный порядок, шуршали шторами, полировали серебро. Каждый приём пищи был ритуалом, даже если за огромным столом сидели всего трое. Завтраки, обеды и ужины подавались с неизменной церемонностью, независимо от настроения хозяев или их гостей. Эта внешняя упорядоченность лишь подчёркивала внутренний хаос, который разъедал Грету и её новый союз с доктором Освальдом. Грета, пережившая развод, потерю дочери и крушение привычного мира, пыталась найти утешение в роскоши и отстранении. Она проводила дни в библиотеке или на веранде, читая старинные романы, но чаще всего просто смотрела в пустоту, сжимая в руке бокал с вином. Её лицо, прежде такое живое, теперь казалось измождённым, глаза потухшими. Она пыталась заглушить свою боль, вину и осознание потери Веймы, которая отказалась с ней жить. Бутылки с вином появлялись всё чаще и чаще, становясь её единственными собеседниками. Слуги, хорошо обученные сохранять нейтралитет, лишь пожимали плечами, видя, как хозяйка медленно, но верно спивается, прячась за стенами своего величия. Грета, некогда гордая и властная, теперь была лишь бледной тенью себя прежней, утопающей в алкогольном забытьи. Её присутствие в доме стало почти призрачным. Освальд, напротив, чувствовал себя в поместье как рыба в воде. Он с лёгкостью влился в быт аристократического дома, его элегантность и обходительность были к месту. Он читал, писал, вёл долгие беседы с Гретой, когда она была в состоянии их вести, и играл роль заботливого наставника для Августа. Но за этой маской скрывалась тонкая игра, желание укрепить свою позицию и полный контроль над ситуацией. Неожиданным светом в жизни Августа стал Генрих. Его дядя, высокий, импозантный мужчина с проницательным, но добрым взглядом, был полной противоположностью всем взрослым, окружавшим мальчика. Генрих был не просто хозяином поместья; он был страстным коллекционером старинных книг, любителем шахмат и знатоком астрономии. Он проводил с Августом часы напролёт. Они бродили по огромной библиотеке, где запах старой бумаги смешивался с ароматом кожи, и Генрих рассказывал мальчику об истории мира, о великих умах прошлого. Они вместе рассматривали звёздное небо в старинный телескоп, установленный на башенке поместья, и Генрих объяснял Августу законы космоса. Он учил его сложным шахматным комбинациям, не как доктор Освальд, для «наблюдения», а ради чистого удовольствия от игры, ради красоты мысли. С Генрихом Август впервые за долгое время чувствовал себя живым. Не просто механизмом для решения задач, а ребёнком, которого слушают и понимают. Его глаза, обычно такие пустые, теперь иногда вспыхивали интересом, а на лице иногда появлялась лёгкая, едва заметная улыбка. Генрих никогда не давил на него, не требовал эмоций, просто был рядом, предлагая пищу для его ненасытного ума. Под влиянием дяди Август начал говорить чуть чаще, задавать вопросы, пусть и редкие, но глубокие. Он был счастлив в эти моменты, и это было видно невооружённым глазом. Но эта идиллия не могла остаться незамеченной. Освальд, наблюдавший за ними со стороны, чувствовал, как внутри него закипает ревность. Генрих оттягивал на себя внимание Августа, а главное — Греты, которая, даже погружённая в алкогольное забытьё, всегда слушала брата. Влияние Генриха было слишком сильным, слишком правильным, и это угрожало тщательно выстроенному плану Освальда. — Август, — голос доктора Освальда стал настойчивее, когда он подходил к мальчику, который в этот момент с увлечением рассматривал старинный атлас звёздного неба вместе с Генрихом. — Время принимать твои витамины. — Мы только что смотрели на Крабовидную туманность, — Генрих попытался отвлечь его, чувствуя напряжение. — Ты видел, Август? Разве не потрясающе? Доктор Освальд проигнорировал Генриха, его взгляд был прикован к мальчику. — Не забывай, Август, эти препараты поддерживают твой мозг в равновесии. Твои последние эмоциональные всплески… они требуют повышенной дозировки. Чтобы ты был спокоен. Чтобы мог сосредоточиться. Генрих нахмурился. Он уже давно замечал изменения в племяннике. Август становился всё более вялым, медлительным, его взгляд часто терял ту редкую искорку, что появлялась во время занятий с ним. Он был слишком спокоен, слишком отрешён. — Освальд, — Генрих поднял голову, его тон был холоден. — Не кажется ли вам, что Август стал… слишком заторможенным? Он почти не реагирует на внешние стимулы. И эти «витамины»… вы ведь значительно увеличили дозу, не так ли? Доктор мгновенно напрягся. Его улыбка стала более натянутой. — Герр Майер, я понимаю ваше беспокойство, но как специалист я уверяю вас: это необходимо. Мозг Августа уникален, он обрабатывает информацию иначе, чем обычные дети. Эти препараты помогают ему адаптироваться, предотвращают сенсорные перегрузки, которые, как мы видели, могут привести к… нежелательным инцидентам. Он сделал акцент на «нежелательных инцидентах», тонко намекая на инцидент с бутылкой, который так дорого обошёлся Грете. Генрих почувствовал, как ярость поднимается в нём. — Или они просто подавляют его, Освальд? — Генрих встал, его высокий рост нависал над доктором. Его карие глаза сверкали. — Подавляют его разум, его индивидуальность, превращая его в послушную тень? Я вижу, как он меняется. И мне это не нравится. Он нормальный, обычный ребёнок опережающий своё развитие, не стоит его пичкать медикаментами. Грета, сидящая на диване с бокалом вина, лишь отмахнулась, погружённая в свои собственные переживания. Она лишь смутно слышала их спор, алкогольная пелена затуманила её рассудок. — Август, — Освальд снова обратился к мальчику, игнорируя Генриха, его голос стал чуть громче. — Прими свою дозу. Это для твоего же блага. Август, словно марионетка, поднял руку и взял таблетку. Но его взгляд, полный невысказанной боли, метнулся к Генриху. Дядя видел это. Он понимал: мальчик не хочет, но вынужден подчиняться, пойманный в ловушку чужой воли и отравленной заботы. Генрих знал, что должен что-то сделать. Этот дом, этот доктор, эта ситуация — всё это убивало Августа медленнее, но вернее, чем любая болезнь. Напряжение в огромной гостиной висело в воздухе, словно натянутая струна, готовая порваться. Август, с таблеткой в руке, смотрел на дядю, ожидая решения, которое определит его дальнейшую участь. Генрих, стоял напротив доктора Освальда, его взгляд был холоден и непреклонен. — Он не будет принимать таблетки, — твёрдо сказал Генрих, его голос был низким, но таким сильным, что каждое слово прозвучало как приговор. Он не задавал вопросов, не предлагал дискуссий. Это было заявление. Доктор Освальд, обычно такой самоуверенный, занервничал. Его лицо побледнело, а глаза забегали по комнате. — Н-но, герр Майер, это же… это необходимая часть терапии. Его мозг… его нестабильность… — Я всё сказал, — оборвал его Генрих, не повышая голоса, но интонация его была такой, что возражать было бессмысленно. В этих словах читалась не только воля, но и авторитет человека, привыкшего к беспрекословному подчинению. Доктор это понимал. Он сжал губы, его взгляд метнулся к Грете, но она, погружённая в алкогольную полудрёму, лишь вяло отмахнулась, не в силах встать на его защиту. Доктор, сцепив зубы, медленно опустил руку. Победа Генриха была очевидна.

Но я уже был зависим.

Несколько дней спустя. Август расцвёл. Без постоянного подавления препаратами его глаза вновь обрели живой блеск, хотя и оставались глубокими и задумчивыми. Его движения стали более естественными, речь, пусть и редкая, — более осмысленной. Утро было солнечным, и Генрих решил, что пришло время для особого подарка. Он взял Августа за руку и повёл его в пристройку, которая служила небольшой оранжереей. Среди душистых цветов и экзотических растений, в небольшой плетёной корзинке, сидел щенок. Маленький, пушистый, с огромными карими глазами и виляющим хвостиком. — Это для тебя, Август, — мягко сказал Генрих, присев рядом с племянником. — Твой собственный друг. Лицо Августа, обычно бесстрастное, впервые за долгое время озарилось чистой, искренней радостью. Он осторожно взял щенка на руки. Щенок лизнул его по щеке, и Август, чуть улыбнувшись, прижал его к себе. Следующие часы они провели во дворе, играя в траве. Щенок, названный Августом «Шерлок», носился по газону, гоняясь за брошенными мальчиком палочками, а Август, смеясь, бегал за ним. Это был мир, полный беззаботного счастья, которого у мальчика никогда не было. Позже, Генрих нашёл Грету на веранде, её глаза были красными, а в руке, как обычно, бокал с вином. — Грета, — начал он, его голос был мягким, но серьёзным. — Ты не можешь так больше. Август нуждается в тебе. Ты спиваешься. Грета медленно подняла на него мутный взгляд. — Оставь меня в покое, Генрих. Ты ничего не понимаешь. — Я понимаю, что твой сын нуждается в матери, а не в пьяной женщине, которая прячется от реальности, — Генрих поставил её бокал на стол. — И я понимаю, что этот твой «доктор»… он мне не нравится. Мне не нравится, как он смотрит на Августа, и мне не нравится, как он пытался пичкать его препаратами. — Он хотел помочь! — крикнула Грета, пытаясь защититься. — Помочь? Или контролировать? — Генрих скрестил руки на груди. — Ты слепа, сестра. Ты не видишь, что происходит у тебя под носом. И у меня есть подозрения, что обвинения Веймы были… Внезапно их разговор прервал пронзительный, полный ужаса крик служанки. Женщина, молодая девушка, стоявшая у окна, указывала трясущейся рукой в сад, её лицо было абсолютно белым. — Герр Майер! Фрау Майер! — её голос срывался на визг. — Там… там… Генрих и Грета бросились к окну. То, что они увидели, заставило Грету вскрикнуть, а Генриха — замереть, словно поражённого молнией. В центре ухоженного газона, среди ярких цветов, стоял Август. Его одежда была перепачкана кровью. В его руках, обагрённых алым, он держал то, что раньше было внутренними органами. Рядом с ним, на траве, безжизненно лежало маленькое, окровавленное тельце щенка Шерлока, его глаза были широко раскрыты в немом ужасе. Август, подняв голову, посмотрел на них, его глаза были пустым. Кровь стекала по его рукам, капая на траву. Грета почувствовала, как её мир снова рухнул. Тот счастливый мальчик, игравший со щенком, исчез. Перед ними стояло нечто… другое. После того ужасного происшествия, доктор Освальд, словно хищник, почуявший слабость, снова занял свою позицию. Он настоял на возобновлении приёма таблеток, но теперь его аргументы были куда более весомыми. Грета, раздавленная произошедшим, сломленная чувством вины и страхом, не могла сопротивляться. В её глазах Август снова стал «сломанным», опасным, непредсказуемым. — Ты видишь, Грета? — говорил Освальд, его голос был полон скорбного сочувствия, скрывающего триумф. — Это его нестабильность. Его мозг требует контроля. Без препарата он становится… неконтролируемым. Август снова начал принимать таблетки, но на этот раз доктор Освальд, словно желая доказать свою правоту, целенаправленно начал манипулировать дозой. Иногда он давал Августу слишком мало, иногда пропускал приём, наблюдая за реакцией мальчика, словно за подопытным кроликом. У Августа начинались приступы агрессии. Временами он становился невыносимым, его глаза наливались кровью, он мог швырять вещи, издавать нечленораздельные звуки. Это были не просто капризы, а настоящие вспышки ярости, вызванные химическим дисбалансом в его мозге, последствиями искусственного регулирования его состояния. Он бился в этих приступах, его тело тряслось, он царапал себя, кусался. Генрих, обеспокоенный до предела, наблюдал за всем этим с нарастающим ужасом. Он видел, как Освальд играет с разумом племянника, как он разрушает его изнутри. Он пытался вмешиваться, спорить с доктором, но его слова тонули в оправданиях Освальда и молчаливом согласии Греты, которая, окончательно сломленная горем и алкоголем, лишь продолжала пить, пытаясь заглушить реальность. Её глаза были пустыми, а рука, которая должна была защищать сына, лишь крепче сжимала бокал.

Я подверг семью опасности.

Темнота сгущалась над поместьем, неся с собой не только мрак ночи, но и предчувствие неотвратимой беды. Неделями напряжение росло, словно грозовая туча, готовая разразиться бурей. Генрих всё чаще замечал в глазах Августа не просто безумие, но и глубокую, невыносимую боль, вызванную манипуляциями доктора. Его сердце сжималось от бессилия и гнева. Вечер опустился на поместье, принося с собой холодный, пронизывающий ветер. В гостиной, под тусклым светом огромной хрустальной люстры, сидели Генрих и Грета. Столик перед ней был заставлен пустыми и полупустыми бутылками из-под крепкого алкоголя. Грета, едва держась на ногах, была в очередной раз пьяна. Её слова заплетались, а глаза, опухшие от слёз и выпивки, были полны отчаяния. — Ты не понимаешь, Генрих! — срывалась она на крик, размахивая руками. — Ничего не понимаешь! Он… он бросил меня! Из-за Августа! Генрих, который уже не мог выносить этого, поднялся. Его лицо было напряжено, а голос твёрд. — Он бросил тебя не из-за Августа, Грета. Он бросил тебя, потому что его разоблачили. Выяснилось, что этот твой «доктор»… он проводил опыты. Над детьми. В своём центре. Не только над Августом. Об этом начали говорить. Скандал назревает, и он не хочет быть его частью. Он просто сбежал. Слова Генриха прозвучали, как удар грома. Грета застыла, её пьяная улыбка сползла с лица. Осознание начала просачиваться сквозь алкогольную пелену. — Опыты? — прошептала она, её голос был полон шока. — Нет… нет, он не мог… — Ещё как мог, — Генрих покачал головой, его взгляд был пололедным. — А теперь мне нужно ехать. Срочное дело. Постарайся хоть немного протрезветь, Грета. Ради Августа. С этими словами Генрих, с тяжёлым сердцем, покинул поместье. Его ждала срочная командировка, и он не мог представить, какой ад разразится за его спиной. В огромной, теперь уже пустой гостиной осталась Грета, медленно приходящая в себя, и Август, который, как призрак, скользнул в комнату. Он видел мать, развалившуюся на диване, окружённую бутылками, и в его глазах, наконец, промелькнула эмоция — глубокая, невыносимая боль. Он подошёл к ней, его маленькие ручки потянулись к одной из бутылок, пытаясь её забрать. — Нет! — закричала Грета, неожиданно резко, выходя из оцепенения. В её глазах мелькнула ярость, а рука взлетела, отвешивая сыну звонкую пощёчину. Удар был сильным, и голова Августа отлетела в сторону, на его щеке вспух красный след. Грета посмотрела на сына, и в её глазах, наконец, пробились слёзы. Но это были слёзы не раскаяния, а жалости к самой себе. — Он бросил меня, Август! — зарыдала она, обнимая сына. Её дыхание пахло алкоголем. — Из-за тебя! Он сказал, что ты… что ты испортил всё! Что из-за тебя он не может больше… — Она не закончила, но смысл её слов был ясен: доктор Освальд бросил её, потому что Август стал «проблемой» и заинтересованные люди после скандала в суде начали копать под доктора. В этот момент, словно по сигналу судьбы, раздался резкий, настойчивый звонок в дверь. Звук был таким громким, таким зловещим в тишине поместья, что оба вздрогнули. Грета, хоть и пьяна, почувствовала инстинктивный страх. Дворецкий, пожилой, преданный слуга, который задержался допоздна, чтобы убрать дом, направился к двери. Он открыл её, его лицо было сонным. На пороге стоял Освальд. Его лицо было искажено гримасой ярости, а в руке он держал сверкающий в тусклом свете топорик, явно предназначенный для рубки дров. — Что вам нужно, доктор? — спросил дворецкий, но не успел закончить фразу. Оствальд, без единого слова, нанёс ему удар топором. Тяжёлый, глухой звук. Дворецкий рухнул на пол, из его раны хлынула тёмная кровь. Раздался пронзительный крик горничной, которая спускалась по лестнице. Её испуганный вскрик стал сигналом к началу кровавой бойни. Освальд, словно обезумевший хищник, бросился на слуг, на охранников, которые дежурили в поместье. Крики, стоны, глухие удары — всё это наполняло дом, превращая его в арену ужаса. Грета, услышав крики, мгновенно пришла в себя. Алкогольная пелена спала, уступив место животному ужасу. Она поняла: это конец. Освальд вернулся, чтобы отомстить. И её сын был в опасности. Инстинкт, древний и мощный, охватил её. Схватив сына, она побежала по коридору, прячась в одной из комнат. — Август! Быстро! — прошептала она, её голос был хриплым. — Под кровать! Прячься! Она втолкнула сына под огромную кровать, задвинув его так глубоко, как только могла. Его маленькое тело сжалось в комок, пытаясь стать невидимым. Он слышал всё: крики, тяжёлые шаги, зловещий смех Освальда. Освальд ворвался в гостиную. Его одежда была перепачкана кровью, а глаза горели безумным огнём. В руке он всё ещё держал окровавленный топор. — Грета! Ты предала меня! — прошипел он, его голос был полон звериной ярости. — Ты разрушила мою жизнь! Из-за твоего уродца! Грета стояла перед ним, её лицо было белым от страха, но в глазах зажёгся последний огонёк отчаяния и решимости. Она попыталась выиграть время для сына. — Нет, Освальд! — крикнула она. — Это ты… это ты монстр! Ты… Но Освальд не дал ей договорить. Он замахнулся топором. Удар был чудовищным. Грета упала, но безумный доктор не остановился. Он навалился на неё, и, на глазах Августа, вырвал ей глаза, словно желая стереть сам факт её существования. Пронзительный крик Греты оборвался, когда жизнь покинула её тело. Август, свернувшийся под кроватью, видел всё. Слышал всё. Кровь матери стекала по ковру, её последний взгляд, полный ужаса, застыл в его памяти. Он зажимал рот руками, чтобы не издать ни звука, его маленькое тело дрожало от нечеловеческого страха. Освальд, тяжело дыша, поднялся. Его безумный взгляд шарил по комнате. — Август! Август, выходи! Твоя мама больше не сможет тебя защитить! Он начал методично обыскивать комнату, переворачивая мебель, разбивая вазы. Август понимал: ему нужно бежать. Дверь на задний двор была приоткрыта. Сжавшись, он попытался выбраться из-под кровати, чтобы незаметно проскользнуть к спасительной двери. Но Освальд был быстрее. Его взгляд, словно рентген, пронзил темноту под кроватью. Он увидел маленькую, сжавшуюся фигурку. С безумным хохотом, он бросился к Августу, занося топор для последнего, смертельного удара. В этот самый момент, словно луч света в аду, в проёме окна возникла фигура Генриха. Он вернулся. Видимо, его интуиция или тревога заставили его развернуться. В его руке был пистолет. — Стой! — крикнул Генрих, его голос был полон ярости и отчаяния. Освальд обернулся, его глаза горели ненавистью. Не задумываясь ни на секунду, Генрих выстрелил. Одна пуля, затем другая. Они вонзились в ноги доктора. Освальд взвыл от боли, рухнул на землю, но его ярость не ослабла. Он попытался дотянуться до Августа, его окровавленная рука метнулась к мальчику. Генрих тут же прикрыл ребёнка. В пальцах убийцы что-то блеснуло — лезвие. Он успел нанести удар. Генрих вскрикнул, почувствовав жгучую боль в глазах. В этот момент, неизвестно откуда, возможно, от разбитой Освальдом керосиновой лампы, полыхнуло пламя. Огонь мгновенно охватил шторы, затем старинные гобелены. Поместье начало гореть. Генрих, хромая, и не видя почувствовал как его за руку подхватил Август. Его лицо было искажено болью и отчаянием, но он знал, что должен спасти племянника. Огонь быстро распространялся, пожирая старинное дерево, шёлк, картины. Дым клубился, заполняя лёгкие. Они выбрались из поместья через разбитое окно, оставляя за собой пылающий ад.Едва они выбрались, как послышались сирены. Вильгельм, полиция, пожарные и скорая помощь — все они прибыли на место, увидев лишь огненное зарево над поместьем, и две фигуры, стоящие на траве. За их спинами, в огне, остались тела убитых слуг, Греты, и безумного доктора Освальда, который сгорел заживо, его крики потонули в рёве пламени.