Детективы

Воздух в экстренно выделенной комнате висел не просто густым, а осязаемо-вязким, как кисель. Он был спёртым, пропитанным едким духом свежей краски, который не мог перебить более сильные запахи — запах страха, острый и металлический, и солёную, удушливую горечь слез. Новые стены, ещё пахнущие штукатуркой и шпаклёвкой, казались не просто чужими, а враждебно-немыми свидетелями. Они отражали каждый прерывистый вздох, каждый сдавленный стон, превращая комнату в звучащий гроб. Слабый, умирающий свет позднего вечера, пробивавшийся сквозь грязное, в потёках стекло, отбрасывал на эти стены длинные, искажённые, словно в кривом зеркале, тени. Они ползали по поверхностям, превращая знакомые, дорогие лица в гримасничающие маски из усталости, шока и немого вопроса «почему?». Мари сидела за столом, её тонкие плечи сотрясались в немом, безудержном ритме. Казалось, все напряжение последних часов, сжатое в тугой, болезненный комок под грудью, наконец прорвалось наружу тихим, но истеричным потоком. Она плакала не о Маркусе — того парня она почти не знала. Она плакала о себе, о внезапно рухнувшей иллюзии безопасности, о стенах, которые больше не защищали. Оливер стоял за её стулом, его обычно сильные, уверенные руки теперь были бессильны. Пальцы впивались в её склонённые плечи не для массажа, а в тщетной попытке передать хоть каплю тепла, хоть крупицу стабильности этого безумного мира. Он молча, с автоматической настойчивостью робота, протягивал ей одну бумажную салфетку за другой. Белые, хлипкие квадратики тут же превращались в её кулаке в мокрые, бесформенные комки, символ всей той невысказанной боли, которую нельзя было впитать и выбросить. Мико металась по комнате, как раненый зверь в тесной клетке. Её шаги были не просто быстрыми — они были рваными, отрывистыми, будто она натыкалась на невидимые стены. Она то и дело прижимала костяшки пальцев к переносице, с силой вдавливая, будто пытаясь физически остановить кинопроектор кошмара за своими веками. Там, на сетчатке, горели выжженные образы: неестественный угол головы Маркуса, багровый контраст на бледной коже, бездушный блеск его глаз, устремлённых в потолок. В её обычно ясных, решительных глазах, всегда таких живых и острых, теперь плавала муть — густая смесь отчаяния и ярости. Ярости на убийцу, на себя, на эту комнату, на свою собственную пронзительную догадку, которая уже начинала обретать ужасные формы. Лоренцо сидел на краю жёсткого дивана, склонив голову так низко, что его лицо полностью скрывали спадавшие пряди тёмных волос. Со стороны он казался спящим или молящимся. Но по напряжённой, как трос, спине и судорожно сцепленным пальцам, костяшки которых побелели, было видно — внутри него бушевал ураган. Его мысли, обычно такие логичные и структурированные, неслись с бешеной скоростью, сталкиваясь, разбиваясь, снова собираясь. Он пытался нащупать алгоритм в этом безумии, найти хоть одну аксиому, на которую можно было бы опереться, и не находил ничего, кроме кровавого хаоса. Август лежал на втором диване в неестественной, почти скульптурной позе, закинув ноги на спинку, а голову свесив с сиденья. Он смотрел в потолок перевёрнутым миром, где трещины в штукатурке казались каньонами, а люстра — причудливым инопланетным кораблём. Его лицо было маской ледяного, отстранённого спокойствия. Но это был обман. Только ритмичное, неосознанное постукивание подушечкой указательного пальца по собственному ребру, точное, как метроном, выдавало бешеную работу мысли. Он прокручивал каждый шаг, каждый взгляд, каждую секунду последних дней. Где промах? Где та ниточка, которую он упустил? Она должна была быть. Она всегда есть. Эта внутренняя мантра билась в такт стуку пальца. Саша стоял у окна, спиной ко всем, опираясь горящим лбом о ледяное стекло. Он смотрел, не видя, как багровое, воспалённое солнце медленно тонуло за зубчатой линией крыш, окрашивая небо в траурные, ядовитые оттенки пурпура и свинцового пепла. В этом закате была чудовищная, кощунственная красота, которая казалась ему теперь самой злой насмешкой вселенной. Его собственное отражение в темнеющем стекле было лицом незнакомца — впалые щеки, глубокие, синие тени под глазами, губы, сжатые в тонкую, белую, безжизненную нить. Внутри же клокотало варево из эмоций, бурлящее и невыносимое. Леденящий страх, цепкий и липкий. Беспомощная ярость, ищущая выхода и не находящая его. И главное — гложущее, точищее изнутри чувство вины, которое шептало на ухо навязчивым, противным шёпотом: «Мы были так близко… Он был почти в их руках… Его увели прямо из-под носа. И теперь Маркус мёртв. У нас в комнате.». Тишину, густую и тягучую, как смола, разрезал резкий, деревянный и абсолютно неживой стук в дверь. Звук ударил по нервам, как хлыст. Все, кроме Августа, вздрогнули, физически отпрянув — Оливер прижал Мари к себе, Мико замерла на полпути, застыв в полушаге, Лоренцо резко вскинул голову. Оливер инстинктивно, всем телом прикрыл собой дрожащую Мари, как щитом. — Войдите, — проговорил Август, не меняя своей перевёрнутой позы. Его голос прозвучал глухо, отстранённо, будто доносясь из-под земли. Дверь со скрипом открылась, и в комнату, словно внося с собой порцию ещё более холодного воздуха, вошла Анна Викторовна. Она выглядела на двадцать лет старше своего возраста. Безупречный белый костюм, был слегка помят на коленях, как будто она долго сидела, сжавшись в комок. Бежевый тональный крем не скрывал глубокой, прорисованной усталостью сетки морщин вокруг глаз и серого, землистого оттенка кожи. За ней, заполняя дверной проем своими массивными силуэтами, возникли трое мужчин в форме кампусной охраны: Владимир Иванович, старший, с лицом, навеки окаменевшим в гримасе хронического раздражения и вечного недовольства миром, и двое его молодых подопечных — Андрей и Ваня. Они стояли навытяжку, пытаясь выглядеть официально, но в их позах, в потухших глазах, читалось смущение, растерянность и какая-то оборонительная скованность — вина сторожа, у которого увели овцу из-под замка. Анна Викторовна прошла в центр комнаты, ее каблуки отдавались глухими, мерными ударами по линолеуму, отсчитывая секунды до приговора. Она тяжело, со вздохом, опустилась на стул напротив стола с Мари, и всем стало ясно без слов: она принесла не утешение, не опровержение. Она принесла тяжёлые, окончательные вести. — Что сказали родители? — первым нарушил гнетущее молчание Август. Он медленно, с почти ощутимым усилием, как человек со сломанными рёбрами, перевернулся и сел, уставившись на директора пустым, уставшим до самого дна взглядом. Анна Викторовна сжала руки на коленях так сильно, что ее суставы побелели, проступив под кожей. — Они… — она начала, голос сорвался, и она сделала глоток воздуха, — они не желают разглашать какую-либо информацию о смерти сына. Никакой. Их адвокат уже прислал письмо. Никаких публичных комментариев, никакого активного участия в следствии, никаких… обращений к студенчеству. Только формальное опознание и… все. Они забирают тело. Сегодня. — Значит, история с Лизой повторяется, — тихо, больше для себя, пробормотал Август, откидываясь на спинку дивана и закрывая глаза. В темноте под веками затанцевали огненные червячки. Что за сила заставляет их молчать? — метались в его голове обрывки мыслей, острые, как осколки. Страх перед скандалом, который запятнает «чистую» фамилию? Или что-то более конкретное — угрозы? А может… может, они и правда знают что-то такое о своём сыне, что считают этот позор страшнее и непригляднее самой его смерти? — Как вообще это могло произойти?! — голос Саши прозвучал не просто резко, а срывающе, сорвавшись с той самой тонкой нити, на которой держалось его самообладание. Он резко обернулся от окна, и на его бледном, как полотно, лице горели пятнами гнев и беспомощность. — Его же буквально увели у нас на глазах! Под охраной! Вы сами его вели, Владимир Иванович! Как он мог просто… испариться в воздухе?! Как?! — Мы бы и сами с удовольствием хотели это знать, Романов, — перебил его сварливый, натужный бас старшего охранника. Тот выставил вперёд грудь, пытаясь вернуть себе утерянный авторитет, но его маленькие, свиные глазки бегали по лицам студентов, будто ища не ответа, а виноватого среди них. — Камеры в том крыле, на лестнице и в коридоре к кабинету психолога… дали технический сбой. Ровно на восемнадцать минут. Чистая случайность. Когда психолог позвонила, спрашивая, где ее пациент, мы пошли проверить… — он развёл руками широким, театральным жестом полного бессилия, — а его и след простыл. Будто сквозь землю. — Чтобы разделать труп таким… профессиональным образом, — голос Мико прозвучал неожиданно чётко, холодно и аналитично, хотя она не смотрела ни на кого, продолжая мерить шагами комнату, упираясь взглядом в пол, — нужно как минимум пятнадцать-двадцать минут активной, уверенной работы. Плюс время на элементарную уборку основных следов, которых, как я поняла, не было. Значит, его вывели из комнаты и убили практически сразу, как только он оказался вне поля зрения ваших людей. — Откуда у такой милой и юной девушки столь… специфические познания в скорости разделки тел? — раздался в дверях новый, до боли знакомый Августу и Саше голос. Лёгкий, бархатный, с фирменной, едва уловимой хрипотцой и неизменным, ядовитым оттенком язвительности в каждом слове. Все, включая охранников, резко, почти синхронно повернулись к двери. В проёме, прислонившись к косяку с небрежной, почти вызывающей грацией, стояла Вейма. Длинные чёрные волосы, обычно рассыпанные по плечам, были собраны в строгий, безупречный гладкий узел, который лишь подчёркивал высокие скулы, прямой нос и насмешливые, пронзительно-карие глаза. На ней был элегантный, но практичный чёрный костюм, сидевший на ней как влитой, и в целом её вид излучал такую ауру холодной, отточенной компетентности и неоспоримой власти, что даже Владимир Иванович невольно выпрямил спину, поправил галстук. — Вейма?! — почти хором, на разных нотах изумления и облегчения, выдохнули Саша и Август. Немец наконец полностью оторвался от спинки дивана, его ледяная маска пропала на мгновение. — Нет, Санта-Клаус, — парировала она, легко входя в комнату и бесцеремонно усаживаясь на подлокотник дивана рядом с братом. Она потрепала его по волосам коротким, почти сестринским жестом, в котором, однако, читалось целое послание: «Видишь, к чему приводит твоё идиотское самовольство? Ладно. Выдыхай. Я здесь, идиот. Разберёмся». — Если ваш местный маньяк действительно сумел так легко, как по маслу, выманить студента из-под носа даже такой бдительной охраны, — её взгляд на долю секунды скользнул по Владимиру Ивановичу и его подчинённых, и те покраснели, — значит, это был либо тот, кому Маркус мог доверять безоговорочно в его полушоковом состоянии. Либо тот, кого он боялся настолько, что пошёл за ним молча, не крича, не сопротивляясь. Второе, учитывая его психическое состояние после попытки суицида, мне кажется вероятнее. — Но… зачем его убивать, мисс? — тихо, почти робко, спросил Оливер, не отпуская Мари. В его голосе звучала искренняя, детская растерянность перед абсурдом зла. — Он же… он уже был сломлен. Он не представлял угрозы. Что он мог знать такого? Вейма повернула к нему голову, оценивающе окинув взглядом, сканируя его лицо, позу, руки. — Вейма Вернер. Сестра этого придурка, — она кивнула на Августа, не отводя от Оливера пронзительного взгляда. — Работаю в отделе по расследованию особо тяжких преступлений. Что до «зачем»… Изначально наше ведомство, склонялось к версии, что Маркуса подставили. Улик было до смешного мало, мотив — ревность — шаткий, как карточный домик. Но убить его сейчас, после того как он стал центральной фигурой громкого скандала, да ещё так… демонстративно, с таким циничным, почти ритуальным надругательством… Это уже не подстава, господа. Это зачистка. Его убрали, как ненужного свидетеля. Чтобы он что-то не сказал. Вопрос в том — кому? Нам? Или… — её пронзительный карий взгляд, тяжёлый и острый, как шило, медленно скользнул к Августу, — вам? В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была иного качества — напряжённой, электрической. Август встретился с сестрой взглядом, и в этом молчаливом диалоге, длившемся всего секунду, пролетела тысяча невысказанных обвинений, оправданий, предупреждений и вопросов. — Он знал закупщика, — тихо, но очень чётко, отчеканивая каждое слово, сказал Август. Слова упали в тишину, как камни в чёрную воду, и пошли круги. — Препарата. Того самого, которым их всех накачали в ту ночь с Эмилией. Маркус был слабым звеном в цепочке. И он мог это подтвердить. Не просто намекнуть, а назвать имя, место, время. — Что?! — Анна Викторовна вскинулась, как ужаленная. Её лицо, и без того уставшее, исказилось от шока и внезапного, ужасающего прозрения. Все кусочки, которые не сходились, вдруг с треском встали на свои места, сложив чудовищную картину. — Какого… какого препарата?! О какой ночь с Эмилией?! Вернер, — её голос дрогнул от нарастающей ярости, смешанной с ужасом, — что вы, черт возьми, от всех скрывали? Август тяжело, с хрипом вздохнул, почувствовав на себе тяжесть всех взглядов в комнате — недоуменных Лоренцо и Мико, испуганных Оливера и Мари, обвиняющих Анны Викторовны и охранников. Он посмотрел на Сашу. Тот, все ещё стоя у окна, медленно, почти незаметно кивнул. В его глазах, усталых до боли, читалось не просто согласие, а нечто большее. — Август, — сказал Саша, и его голос был тихим, но твёрдым, как сталь. В нем не было паники, только решимость. — Может, хватит? Может, пора всё рассказать? От самого начала. И до… этого. До сегодняшнего дня. — Что рассказать? — голос Оливера прозвучал уже не робко, а с нарастающей, леденящей паникой. Его пальцы впились в плечи Мари. — Ребята, что вы ещё знаете? Что вы от нас скрывали все это время? Боже, это же… это же с ума сойти! — Окей, — резко, громко хлопнув в ладоши, словно выстрелом прерывая нарастающую истерику, встал Август. Он опёрся на спинку дивана, чувствуя, как мир на мгновение поплыл, но его голос, когда он заговорил, обрёл ту самую, стальную, не терпящую возражений твёрдость, которая заставляла замолкать самые шумные собрания. — Все. Внимание. Мы с Сашей последнюю неделю вели собственное расследование. И, как выяснилось сегодня, не совсем безрезультатное. — Я знала, что ты вляпался во что-то серьёзное, — Вейма закатила глаза с театральным, преувеличенным раздражением, но в её позе, в скрещенных на груди руках, в легком наклоне корпуса вперед читалось предельное, профессиональное внимание. — Но чтобы настолько… Братик, ты, кажется, перешёл все мыслимые и немыслимые границы самоуправства. — Выяснилось следующее, — начал Август, игнорируя реплику сестры. Он сделал несколько коротких, нервных шагов по комнате, собирая в голове разрозненные факты в стройную, ужасающую картину, которую сейчас предстояло выложить на стол. — Через Лиама, на кампусе закупался специфический психоактивный препарат. Сильнодействующий, нелегальный, стирающий волю и выборочно — память. В прошлом году, в ту самую ночь, когда Эмилия подверглась групповому насилию, она и несколько человек из её компании были под его воздействием. Было снято видео. Кем и зачем — неизвестно. Но мы нашли откуда он взялся. Мы вышли на конкретный адрес. Он сделал паузу, намеренную, драматическую, встречаясь взглядом с Веймой. В его глазах читался немой, дерзкий вызов: «Да, мы это сделали. Без вас. Без ваших протоколов и разрешений». — Заброшенное здание старого корпуса, подвал. Там же, в укромном углу, мы нашли и топор. Старый, ржавый, с засохшими… тёмными остатками на лезвии. Возможно, то самое орудие, которым убили Эмилию. И, очень возможно, Елизавету. Связь между жертвами теперь ясна: обе были подругами, состояли в художественном клубе. Макс и Маркус ухаживали за Эмилией до её смерти. Макса убили позже, вероятно, потому что он что-то узнал или начал болтать не в тот рот. Все они, плюс, возможно, ещё кто-то из их круга, были частью одной тусовки, одной компании. И в этой компании, как червь в спелом яблоке, сидел наш псих. Он не посторонний. Он свой. И он, — Август медленно, с подчёркнутой театральностью обвёл взглядом комнату, останавливаясь на каждом лице, — теперь вышел на нас. — Вы нашли место, где этот маньяк, возможно, живёт, режет людей и хранит свои сувениры, и молчали? — голос Веймы взвился до опасной, пронзительной высоты. Она вскочила с подлокотника. Карие глаза, обычно такие насмешливые, пылали теперь холодным, чисто профессиональным гневом. — Вы держали при себе координаты возможного логова серийного убийцы, пока он спокойно резал очередного парня в вашей же, черт побери, студенческой общаге?! Вы в своём уме?! — Мы нашли это место сегодня днём, Вейма, — холодно, без тени эмоций, парировал Август. Он стоял прямо, принимая на себя весь её гнев. — Примерно за три часа до того, как я полез на крышу спасать того самого парня, которого этот псих потом и выпотрошил. И да, когда я вылетел из твоей машины, это была не случайность. Извиняться за твои потраченные нервы не буду. — Так ты специально выпал из движущейся машины?! — Вейма аж поперхнулась от возмущения, её пальцы сжались в такие тугие кулаки, что ногти впились в ладони. — Черт возьми, Август, ты совсем, окончательно и бесповоротно съехал с катушек?! Ладно, все. Игра в частных сыщиков окончена. — Она уже резким, отточенным движением доставала служебную рацию из внутреннего кармана пиджака. Ее лицо стало официальным, каменным. — Я сейчас вызываю наряд и следственно-оперативную группу. Это место будет оцеплено, обыскано с пристрастием, и… — Стой! — Август резко, двумя большими шагами преодолел расстояние между ними и перехватил ее руку с рацией. Его пальцы сжали её запястье не как братские, а с силой и жёсткостью, от которой даже она, привыкшая к сопротивлению, на мгновение замерла, встретившись с его горящим взглядом. — Ты только все испортишь! Если он увидит полицейские машины, мигалки и толпу в штатском у своего порога, он испарится. Или заляжет на дно на годы, а потом начнёт снова, но уже осторожнее. А нам нужно поймать его. Сейчас. Пока он еще «горячий», пока он сделал ошибку, убив Маркуса у всех на виду! Пока он не почувствовал себя абсолютно неуязвимым богом! — И что же ты предлагаешь, Вернер? — скептически, со злорадной, ядовитой усмешкой в голосе, спросил Ваня. Он сложил руки на груди, наблюдая семейную склоку со смесью презрения и любопытства. — Молча сидеть и ждать, пока он не нападёт на кого-нибудь ещё? На одну из этих девочек, может быть? — Он бросил тяжёлый, оценивающий взгляд на Мико и притихшую в ужасе Мари. — Или на вас самих? Может, он уже выбрал следующего? Может, он сейчас за дверью стоит и слушает? — Нет, — Август отпустил руку сестры, но не отступил. Его глаза загорелись тем самым, опасным, почти фанатичным огнём, который Саша видел не раз, — огнём азарта, отчаяния и непоколебимой веры в свою правоту. — Мы не будем ждать. Ожидание — его игра, его территория. Мы сменим правила. У нас есть приманка. В комнате воцарилась ледяная, гробовая тишина, нарушаемая только прерывистым, всхлипывающим дыханием Мари и тихим скрипом половицы под ногой Мико, которая наконец остановилась, застыв как статуя. — Я надеюсь, это не кто-то из нас, — тихо, но отчётливо, сквозь стиснутые зубы, проговорил Оливер, прижимая к себе дрожащую, как осиновый лист, девушку. В его голосе не было вопроса. Был вызов. И страх. Страх, что ответ он уже знает. Август медленно, с почти болезненной торжественностью, обвёл взглядом всех присутствующих — взгляд скользнул по бледным, искажённым страхом лицам друзей, по застывшей в ужасе маске директора, по туповато-напряженным физиономиям охранников, наконец, упёрся в пронзительные, ледяные глаза сестры. И остановился. На Саше. Тот стоял у окна, за его спиной бушевал багровый, агонизирующий закат, обрамляя его силуэт зловещим нимбом. В этой позе, в этом освещении он и правда выглядел как трагическая фигура с полотна Караваджо — обречённой, прекрасной жертвой. — Саша, — произнёс Август, и имя прозвучало не как дружеское обращение, а как приговор, оглашенный безжалостным судьёй, как назначение на смертельно опасную роль, от которой нельзя отказаться. — Что?! — Саша резко, так что костяшки пальцев, сжимающих подоконник, побелели, обернулся. Его лицо, ещё секунду назад бывшее маской отстранённой усталости, исказилось гримасой чистого, первобытного неверия, а затем на нем вспыхнул яростный, обжигающий гнев. — Почему, блять, я? Первый же кандидат в живые приманки? Ты совсем с катушек съехал после того идиотского падения? Контужен, что ли? — Потому что ты — самая сложная, самая желанная и самая символически значимая для него мишень, — тут же, без малейшей паузы, без тени сомнения, угрызений совести или жалости, парировал Август. Его слова падали в гробовую тишину комнаты, как капли жидкого азота, выжигая воздух, замораживая душу. — Сын Романовых. Наследник империи, пусть и бизнес-империи. Золотой мальчик. Тот, кого он уже пометил, подсунув нашу, дурацкую фотографию в рот Маркусу! Ты для него — не просто свидетель, не просто очередное тело. Ты — символ. Вершина социальной пирамиды кампуса, которую он хочет низвергнуть, опорочить, разрушить. И при этом ты идеально, просто гениально подходишь на роль потерянного, напуганного до полусмерти, одинокого «богатенького сыночка», который пытается спрятаться от ужаса, свидетелем которого стал, который бежит от всех, ищет уединения… И находит не того. — Никто и никого приманкой делать не будет! Ни при каких обстоятельствах! — громко, властно, вставая так резко, что ее стул с грохотом отъехал назад, заявила Анна Викторовна. Ее обычно безупречный голос дрожал от сдерживаемых эмоций, но в нем звучала непоколебимая, административная решимость. — Это абсолютно, категорически, на сто процентов исключено! Я несу ответственность за жизнь и здоровье каждого студента в этих стенах! Я не позволю вам, Вернер, играть в русскую рулетку с чужими жизнями! Риск непредсказуем и неприемлем! — Подождите, Анна Викторовна, уважаемая, — неожиданно, с некой странной, масляной расчетливостью во взгляде маленьких глазок, вмешался Владимир Иванович. Он выдвинулся вперед, поглаживая ладонью свой ремень. — Давайте не будем торопиться с категоричными запретами. Давайте сначала выслушаем, что этот… молодой энтузиаст, — он кивнул на Августа с плохо скрываемым пренебрежением, — в своём уме или не в своём придумал. Конструктивно. Может, в его безумии есть рациональное зерно. Мы же все хотим этого ублюдка поймать, верно? Быстро. Чисто. И, что немаловажно, без лишней огласки и скандалов, которые могут запятнать репутацию нашего учебного заведения. — Последние слова он произнёс с особой, утробной значительностью, бросив на директора взгляд, полный немого понимания. — Я тоже хочу услышать, — сквозь стиснутые, почти белые от напряжения зубы, с таким выражением лица, будто готов был броситься на Августа и вцепиться ему в глотку, проговорил Саша. Его гнев сменился ледяной, опасной усмешкой. — Что же ты придумал, о великий стратег и тактик? Как ты видишь в деталях моё «похищение» и последующее, хочется надеяться, нераспиление на запчасти? Где будет установлена скрытая камера? В моем желудке? Август глубоко, с шумом вдохнул, собираясь с мыслями, отгоняя прочь тень сомнения, которая пыталась зашевелиться где-то на задворках сознания. Он снова начал ходить по комнате, его тень, чудовищно удлинённая кровавым светом заката, металась по стенам, как гигантская птица в клетке. — Завтра — Осенний фестиваль. Масштабное, шумное, хаотичное мероприятие. Тысячи студентов, музыка, огни, толкотня, всеобщее веселье и анонимность в массе. Идеальная, просто божественная обстановка для того, кто, судя по его изощренному, театральному почерку, обожает внимание и спектакль. Кто играет на публику, даже если единственная публика в зале — это он и его безгласная жертва. Мы делаем вид, что снова пытаемся замять историю с Маркусом до конца. Официальная версия для внутреннего пользования — несчастный случай, психоз, самоубийство в состоянии аффекта, что угодно, лишь бы не сеять панику. Но при этом мы не просто расставляем по периметру эту бестолковую охрану кампуса, — он бросил колкий, уничижительный взгляд на Владимира Ивановича и его людей, от которых те съёжились, — а создаём нашу собственную, живую сеть. Мы задействуем все клубы, всех, кому можно доверять. Клубы будут нашими глазами и ушами. И мы дадим преступнику именно то, чего он жаждет, на что он уже «клюнул». Саша будет один. Нарочито одинокий, уязвимый, подавленный. Он будет «сбегать» от всего этого, искать уединения на самой окраине фестивальной зоны, в строго определённое, «случайно» ставшее известным в узких кругах время. — И когда этот психопат попытается меня схватить за шиворот, вы выскочите из-за всех кустов, из-за каждой палатки с криком «Стоять! Полиция! Руки вверх!»? — с убийственным, леденящим сарказмом спросил Саша. В его голосе звучала не надежда, а горькая насмешка над наивностью такого сценария. — Нет, — холодно, отточено, как удар скальпеля по натянутой коже, ответил Август, останавливаясь и впиваясь в него взглядом. — Мы дадим ему тебя по-настоящему похитить. Увести с территории. Комната взорвалась хаосом эмоций. Оливер вскрикнул, коротко и отчаянно. Мари судорожно, со свистом вдохнула и замерла, её глаза стали огромными, полными ужаса. Лоренцо поднял голову, и на его обычно сдержанном лице отразился чистый, неприкрытое удивление. Даже Вейма, казавшаяся неуязвимой, застыла с гримасой шока и неверия, её глаза расширились. Анна Викторовна побледнела так, что слилась с белизной стены за ее спиной, ее рука инстинктивно потянулась к горлу. — Нет! Ну нет, я не хочу, чтобы меня тащили в какое-то логово, связывали и резали на части, как животное! Нет! — закричал Саша, его голос сорвался на визгливую, животную ноту. Он отступил к окну, ударившись спиной о раму, его бравада и сарказм испарились, обнажив голый, первобытный, всесокрушающий страх. — Ты же видел, что он сделал с Маркусом! Ты видел этот… этот цирк уродов! Я не хочу так умирать! Я не хочу, чтобы мой отец потом опознавал меня по кускам! — Никто не будет тебя резать! Потому что он не успеет! — перекричал его Август, сделав два резких шага навстречу. Его голос, низкий и рокочущий, как гром, на мгновение заглушил всю панику в комнате. — Потому что мы будем знать куда он тебя повезет! Мы знаем его логово, его алтарь! Мы проследим за каждым вашим шагом! Мы будем идти по пятам с помощью трекера, который будет на тебе с момента твоего «исчезновения»! Мы ворвемся в это подземелье не тогда, когда все кончится, а тогда, когда он только начнет разворачивать свой садистский ритуал, когда он будет чувствовать себя в полнейшей безопасности, всесильным богом в своём приватном аду! И мы возьмем его с поличным, живым, трезвым и вменяемым! Чтобы он всю оставшуюся жалкую жизнь провел не в героическом ореоле мученика своей больной философии, а в бетонной камере, под наблюдением санитаров! Он тяжело дышал, его ноздри раздувались, а глаза в сгущающихся сумерках горели двумя угольками фанатичной, почти религиозной убежденности. План был выложен на стол. Безумный, отчаянный, чудовищно рискованный, граничащий с безрассудством план. И в тяжелой, густой тишине, последовавшей за его словами, каждый, даже самый скептичный, понимал на каком-то глубоком, интуитивном уровне — другого пути выманить этого хитрого, осторожного зверя из норы быстро, до новых жертв, возможно, и вправду не существовало. Воздух в кабинете для собраний студенческого совета был не просто пронизан напряжением — он был им насыщен до предела, густым, удушающим, как в парилке перед самым жарким паром. Вечерний свет, уже без багровых оттенков, а просто тусклый и серый, пробивался сквозь высокие запыленные окна и ложился косыми, немыми лучами на полированную, темную поверхность огромного круглого стола. За ним, на непривычно тихих стульях, сидели главы всех ключевых клубов и объединений кампуса. Они перешептывались, обменивались краткими, недоуменными взглядами, теребили ручки, сдвигали бесполезные теперь бумажки. Вечерний экстренный сбор, да еще в таком составе — с суровым директором у окна, с офицерами полиции в лице Веймы в её безупречном, но чужеродном здесь костюме, угрюмого Бориса с лицом, высеченным из гранита, и Елены, чьи пальцы порхали над планшетом с пугающей скоростью, — не сулил ничего хорошего. Тревога витала в воздухе, осязаемая, как запах озона перед разрядом молнии. Анна Викторовна стояла у окна, отвернувшись к темнеющему стеклу, её строгий профиль был вырезан из бледного мрамора — напряженный и абсолютно непроницаемый. Владимир Иванович и двое его подчиненных замерли у дальней стены, как нелепые, но зловещие кариатиды их присутствие, их сапоги и ремни лишь подчеркивали смертельную серьезность момента. Когда дверь наконец закрылась, отсекая последние звуки из коридора, в комнате воцарилась звенящая, давящая тишина, которую нарушил только резкий, болезненный скрип стула, когда поднялся Август. Он прошел к голове стола не как председатель, а как командир, выходящий к своим солдатам перед штурмом. Его лицо было бледным, почти прозрачным от усталости, но черты заострились, стали жестче, а глаза, глубоко запавшие, горели холодным, режущим, почти неестественным светом. Он не сел. Он остался стоять, слегка наклонившись вперед, опираясь костяшками обеих рук о темное дерево столешницы. Его фигура в полумраке казалась выше, монументальнее, отбрасывая более длинную и густую тень, чем позволяли законы физики и освещения. — Всем спасибо, что откликнулись и пришли в такой… нечеловеческий час, — начал он. Его голос, обычно такой уверенный, местами высокомерный и снисходительный, звучал теперь иначе: низко, ровно, монотонно, без каких-либо эмоциональных модуляций. Это был голос диктора, объявляющего о введении военного положения, голос хирурга, констатирующего необходимость сложнейшей операции. Он не нуждался в микрофоне в мертвой тишине каждое его слово падало с весом свинцовой печати, вдавливаясь в сознание. — Я опущу все формальности, вступления и протоколы. Ситуация, в которой мы оказались, — критическая. Чудовищная. Сегодня вечером в комнате общежития, был зверски, с демонстративной, изощренной жестокостью убит студент нашего университета. Маркус Кэмпбелл. В комнате пронесся сдавленный, единый гул, похожий на стон. Кто-то резко ахнул, прикрыв рот ладонью. Лица, еще минуту назад выражавшие любопытство и досаду, теперь побелели, исказились шоком. Лиам, глава спортивного клуба, резко выпрямил свою мощную спину, его большие, спортсменские кулаки сжались на столешнице так, что суставы хрустнули. Август не дал шоку осесть, не позволил страху расползтись. Он продолжал, словно вбивая гвозди в крышку гроба иллюзий: — Убийца — не посторонний маньяк, забредший с улицы. Он здесь. На нашем кампусе. Возможно, в этом самом здании. Он убил уже не первого человека, вы все это знаете. И он не остановится. Завтра — Осенний фестиваль. Тысячи людей, хаос, музыка, огни, толчея, всеобщее веселье и анонимность. Идеальная, можно сказать, сценическая площадка для нового, еще более дерзкого преступления. Или… — он сделал паузу, вновь обведя взглядом всех, — для того, чтобы это преступление предотвратить. Ваша помощь сейчас — не просто гражданский долг или участие в студенческой жизни. Это необходимость. Последний и единственный шанс. Он выпрямился, сняв руки со стола, и его взгляд стал еще тяжелее, требовательнее, не оставляющим места для сомнений, шуток или сарказма. — Согласно нашим данным и анализу поведения убийцы, предполагаемая следующая жертва — Александр Романов. — Все головы, как по команде, повернулись к Саше, который сидел чуть в стороне, у стены, скрестив руки на груди в защитной, почти враждебной позе. Его лицо было каменной маской спокойствия, но по едва заметному, ритмичному подергиванию маленькой мышцы на скуле, по слишком неподвижному взгляду, устремленному в одну точку на полу, было видно, какое чудовищное напряжение он сдерживает внутри. — Поэтому задача, которую я ставлю перед всеми вами, — создать не просто группу наблюдения, а живую, мыслящую, взаимосвязанную сеть безопасности. Вы будете расставлены в заранее определенных, стратегически ключевых точках фестивальной зоны. Ваша задача — не веселиться. Ваша задача — наблюдать. Фиксировать, запоминать, сообщать. Любого человека, который слишком пристально, слишком долго, слишком методично следит за Сашей. Который бесцельно кружит на одном месте, чьи движения, взгляд, поведение не вписываются в логику празднующей толпы. Вы будете связаны друг с другом и с координационным центром по специальным, защищенным тактическим рациям. Фотоклуб, — он кивнул в сторону Оливера и притихшей, прижавшейся к нему Марии, — вы будете нашими дополнительными, всевидящими глазами. Ваши камеры должны быть направлены не только на улыбки и конкурсы. Снимайте толпу на длинном фокусе, периферию, тени между палатками, лица в толпе. Спортивный клуб и клуб боевых искусств, — теперь его взгляд, тяжелый и требовательный, упал на Лиама и на Мико, сидевшую с идеально прямой спиной, её лицо было сосредоточено и холодно, — я прошу вас объединить усилия. Вы — наш мобильный, силовой, быстрый резерв. Ваши люди должны быть рассредоточены, но готовы к немедленному сбору. Если что-то случится открыто, если будет предпринята попытка прямого, грубого нападения — вы должны быть рядом, чтобы мгновенно среагировать, изолировать Сашу от угрозы и задержать нападающего. — В дополнение, каждому из участников оперативной сети, непосредственно находящемуся на точках, будут выданы средства самозащиты, — четким, металлическим, профессиональным тоном добавила Вейма, делая шаг вперед, к столу. Ее карие глаза, холодные и безжалостно оценивающие, скользнули по молодым, теперь серьезным лицам. — Карманные баллончики с перцовым газом. Это не игрушка и не сувенир. Это инструмент крайней, последней необходимости, если на вас нападут или попытаются нейтрализовать. Краткую, но исчерпывающую инструкцию по применению каждый получит непосредственно перед началом операции. Она затем плавно повернулась к Анне Викторовне, и в её безупречной позе появилось нечто, напоминающее почтительное, но абсолютно твердое и не терпящее возражений требование. — Анна Викторовна, с вашего разрешения и исключительно в целях повышения эффективности и безопасности группы быстрого реагирования, учитывая специфику и условия предстоящего выступления на фестивале, я, как ответственный сотрудник, настаиваю, чтобы Мико и её подопечные из клуба получили временную, под строжайшую ответственность, возможность заменить деревянные тренировочные катаны для своего показательного номера на настоящие, затупленные, но цельнометаллические иайто. Разумеется, под моим личным, непрерывным контролем, со строжайшим учетом и только на время проведения операции. В умелых, тренированных руках это не просто бутафория, а серьезный аргумент для нейтрализации вооруженной угрозы без нанесения смертельных повреждений. В комнате повисло гробовое, потрясенное молчание. Настоящие катаны. Это уже не звучало как игра в защиту или студенческая самодеятельность. Это звучало как подготовка к настоящему бою, к схватке не на жизнь, а на смерть. Воздух стал еще гуще. Анна Викторовна закрыла глаза на долгую, мучительную секунду. Казалось, она взвешивала на невидимых, но страшных весах безопасность сотен людей против кошмара возможной ошибки, против ответственности за такое решение. Когда она открыла их, в глубине усталых глаз читалась решимость, выкованная в горниле отчаяния и понимания всей меры ужаса. — Что ж… — её голос прозвучал тихо, устало, но с несгибаемой твердостью. — План, при всей его… немыслимой, чудовищной рискованности, может сработать. Другого выхода, чтобы закончить это быстро, я не вижу. Решено. Август, ты полностью координируешь действия студенческого актива. Владимир Иванович, — она бросила тяжелый взгляд на старшего охранника, — вы расставляете всю имеющуюся у вас охрану по периметру фестивальной зоны и внутри нее, с упором на малоосвещенные и удаленные участки. Двойные посты. Никаких сбоев в связи, никаких самовольных отлучек. Я буду лично контролировать ваши отчеты каждый час. — Я вызову дополнительно трех своих проверенных людей, — тут же сказала Вейма, уже доставая телефон. — Они будут в гражданской одежде, растворятся в самой толпе, будут нашими невидимыми агентами. Борис, Елена, займитесь немедленной подготовкой раций, трекеров и инструктажем. И подготовьте, как я просила, тренировочные иайто для девочек из клуба. Проверьте заточку — она должна быть нулевой, но лезвия — без зазубрин. Комната наполнилась гулким, деловым гулом — распоряжений, уточняющих вопросов, шуршания бумаг, где набрасывались первые схемы расстановки. Лидеры клубов, сначала ошеломленные и напуганные, теперь, подстегиваемые вброшенным в кровь адреналином и давящим грузом страшной ответственности, начали втягиваться в процесс, мозги работали на высоких оборотах. Обсуждали точки, маршруты патрулирования, условные сигналы по рации. Август и Вейма стояли в эпицентре этой внезапно зародившейся бури, отдавая короткие, ясные команды, как генералы перед решающим сражением. Временное убежище, выданное администрацией, мало походило на уютную гостиную. Это была проходная комната при медпункте с голыми, выцветшими стенами цвета больничной капусты, линолеумным полом в серых разводах и шестью наспех поставленными армейскими раскладушками, которые скрипели при малейшем движении. Однако сейчас, под мягким, желтоватым светом настольной лампы и торшера с тканевым абажуром, принесенного Еленой из какого-то кабинета, оно приобрело призрачное, но оттого еще более ценное подобие домашнего очага. В центре на шатком пластиковом столе стоял огромный, дымящийся электрический чайник, принесенный Борисом, и пачка простых, но крепких чайных пакетиков в картонной коробке. Запах свежей, крепкой заварки — землистый, травяной, нормальный, до тошноты обыденный — медленно, но верно вытеснял из сжатого пространства привкус страха и едкий шлейф химической чистки, въевшийся в одежду и волосы. Вейма, скинув строгий пиджак и закатав рукава белой, чуть помятой рубашки до локтей, с практичной, почти домашней легкостью разливала обжигающий кипяток по бумажным стаканчикам. Ее движения были точными, экономичными, почти ритуальными, отвлекающими мозг от бесконечного, назойливого прокручивания планов, карт и лиц. Борис и Виктор сидели у двери, спиной к стене, в позах, привычных и естественных для людей, чья профессия — ожидание угрозы извне. Их чашки стояли на линолеуме рядом с тяжелыми ботинками, почти нетронутые. Они не пили — они дежурили, их взгляды, острые и неспешные, постоянно скользили к запертой на задвижку двери, к зашторенному окну, улавливая каждый шорох, каждый скрип в здании ночного кампуса. Елена устроилась в углу на складном стуле с ноутбуком на коленях, её лицо было освещено холодным, мерцающим синим светом экрана, на котором мелькали схемы фестивальной площади, списки студентов и красные, условные метки. Адам, примостившись рядом на стопке папок, что-то быстро печатал на планшете, нервно поправляя сползающие очки. Он время от времени бросал тревожные, исподволь оценивающие взгляды на остальных, явно чувствуя себя не в своей тарелке среди этой импровизированной военной ставки, разбитой среди студенческих стен. Август и Саша сидели на соседних раскладушках, прислонившись спинами к прохладной бетонной стене. Они молча, автоматически, принимали стаканчики из рук Веймы. Горячий, почти обжигающий картон был грубым утешением, физическим ощущением, напоминанием, что они еще живы, что их нервы еще работают, что боль — это признак жизни. Август пил медленными, размеренными глотками, его взгляд был устремлен в пустоту где-то над торшером, но Саша краем глаза видел, как тот незаметно, мизинцем правой руки, отбивает по картону стакана сложный, нервный, повторяющийся ритм. Он все просчитывает, думал Саша, сжимая свой стакан так, что тонкий картон смялся и чай чуть не пролился ему на колени. Каждый шаг, каждую переменную, каждый возможный сбой. Он играет в четырехмерные шахматы с призраком. А я… я просто пешка на этой доске. Или приманка в капкане. Я просто хочу, чтобы это уже закончилось. Чтобы проснуться. Горьковатый, терпкий вкус дешевого чая смешивался на его языке со стойким, металлическим привкусом страха. Но настоящим, гипнотическим центром притяжения в тесной комнате стала Мико. Отведя себе пространство у дальней стены, подальше от суеты, она, с молчаливого, кивком данного разрешения Веймы, достала одну из катан — не привычную деревянную тренировочную боккэн, а ту самую, настоящую, затупленную иайто в простых черных лакированных ножнах, которые ей выдали под строгую расписку. Она не размахивала ею, не делала резких выпадов. Она, стоя босиком на холодном линолеуме, отрабатывала базу. Медленные, плавные, выверенные до миллиметра, отточенные тысячью повторений движения: плавное извлечение нукиучи, короткая фиксация в позиции, контроль дыхания, едва слышный шелест стали, возвращающейся в ното. Стальной шелест клинка, выходящего из сая, был единственным устойчивым звуком в комнате, кроме тихого шипения чайника и прерывистого дыхания. Свет лампы ловил полированную сталь, отбрасывая на бледную стену дрожащие, серебристые блики, танцующие в такт её движениям. В позе Мико, в её сосредоточенном лице не было ни театральной агрессии, ни гнева. Была абсолютная, почти монашеская концентрация, медитация в движении, отчаянная попытка обрести контроль хотя бы над своим телом и дыханием в мире, где все контролировал кто-то другой — убийца, обстоятельства, страх. Мария, сидевшая рядом с Оливером на своей скрипучей кровати, завороженно наблюдала за этим ритуалом. Ее собственный страх и оцепенение, сковывавшие с момента находки в комнате, словно отступили, растворились перед гипнотической красотой, силой и дисциплиной, исходящей от хрупкой с виду девушки. Ее чай остывал, забытый в руках, но в её широко раскрытых глазах читался не ужас, а что-то вроде благоговейного удивления. Оливер, обняв Марию за плечи, умиротворенно смотрел то на свою девушку, то на Мико. В его взгляде читалось не только восхищение отточенным мастерством, но и глубокое, почти физическое облегчение — пока Мико полностью поглощена отработкой плавных, ритмичных движений, она не метается по комнате, не грызет ногти, не изводит себя и всех вокруг бесконечным прокручиванием кошмарных сценариев. Это был здоровый, живой, созидательный выход адреналина и ужаса, превращение их в нечто упорядоченное и прекрасное. Лоренцо, сидевший напротив на своей раскладушке и с преувеличенным аппетитом уплетавший припасенное к чаю сухое печенье, заметил этот взгляд. Его собственная, клокочущая под маской бравады тревога нашла парадоксальный выход в привычной, почти рефлекторной роли шоумена, затейника, спасителя атмосферы. Он с шумом отхлебнул чай, поставил стакан, театрально откашлялся, привлекая внимание. — Мари, costosa, ты смотришь на нашу воинственную фею так, будто видишь впервые не женщину, а саму воплощенную богиню войны Беллону, сошедшую с небес, чтобы преподать нам урок грации и смертоносности, — провозгласил он с пафосом шекспировского актера. — Не хочешь и сама приобщиться к древнему искусству? Не катану, конечно, — он поспешно добавил, увидев, как Вейма настороженно и быстро поднимает бровь, — но хотя бы основы? Уверен, у нашей маленькой самурайши-сэнсэй припрятана пара безопасных деревянных палочек для особо одаренных новичков. Мария смущенно покраснела, как мак, и замотала головой, еще сильнее прижимаясь к Оливеру, ища защиты. — Нет-нет, что ты, Лоренцо! Я… я даже обычную физкультуру в школе с трудом сдавала. У меня точно ничего не получится. Я только помешаю. — Абсолютная, чистейшей воды ерунда! — воскликнул Лоренцо, вскакивая так, что его раскладушка жалобно заскрипела. Его энергия была заразительной, живой и немного нелепой в этой мрачной, напряженной обстановке. Он огляделся, как искатель сокровищ, и его взгляд упал на длинную деревянную вешалку для одежды, одиноко стоявшую в углу. — Эврика! Смотри! Современное, экологичное, антивандальное иайто! — С комической серьезностью он извлек её, открутив пластмассовые крючки. Получилась неуклюжая, но достаточно длинная и прямая палка. — Основа основ, как мне кажется, — это вовсе не грубая сила, а вращение! Контроль инерции! Умение чувствовать баланс! Смотри и учись! И он, к всеобщему сначала удивлению, а потом и легкому, нервному оживлению, принялся демонстрировать простейшие трюки: переброску палки из руки в руку за спиной, медленное, плавное вращение перед собой, имитируя широкие размашистые удары. Он делал это с такой клоунской, но искренней, почти детской увлеченностью, что на суровых лицах даже Бориса и Виктора мелькнули слабые, едва уловимые тени улыбок. Это был глоток нормальности, нелепый, драгоценный и хрупкий, как мыльный пузырь. — Видишь? — задыхаясь от смеха и неловких усилий, обратился он к Марии, закончив свой «номер» нелепым пируэтом. — Даже бестолковый итальянец, чье главное историческое оружие — половник для пасты, может освоить азы за минуту! Главное — не бояться выглядеть глупо. Страх сковывает тело и дух. А нам завтра… — его голос на миг потерял театральность, стал проще, серьезнее, почти обыденным, — нам завтра бояться, наверное, будет просто некогда. Эти слова, произнесенные почти что в шутку, но с подтекстом стальной правды, повисли в внезапно наступившей тишине. Легкое, нервное настроение мгновенно улетучилось, как дым, сменившись той самой густой, давящей тишиной, в которой снова зашипел, набирая температуру, забытый чайник, и шелест катаны Мико прозвучал вдруг не как медитация, а как приготовление к завтрашней схватке. Именно в эту тяжелую паузу, нарушаемую лишь шипением и шелестом, тихо, но очень четко заговорила Вейма. Она поставила свой недопитый стакан на стол и подошла ближе к центру комнаты, её карие глаза, теперь мягкие и внимательные, обводили каждого из ребят, задерживаясь на их лицах. — Лоренцо, как ни парадоксально, прав в самой сути, — сказала она, и в её голосе не было ни насмешки, ни сухой строгости инструктора. Была спокойная, практичная, почти материнская забота, за которой стоял опыт человека, видавшего и страх, и его преодоление. — Страх парализует. Знание и навык — даже самый базовый — дают шанс, а иногда и единственную возможность. У нас сейчас есть час, максимум полтора, до того как вы попытаетесь заснуть. И вместо того чтобы грызть себя изнутри тревожными мыслями, я предлагаю потратить это время с максимальной пользой. Не на катаны, — она кивнула в сторону Мико, которая почтительно замерла, вложив клинок в ножны, — а на то, что может реально пригодиться каждому из вас, независимо от подготовки. Основам самообороны. На тот самый черный случай, если все пойдет не по нашему красивому плану и кому-то придется оказаться с ним один на один, без поддержки. Все застыли, глядя на нее. Даже Август медленно, с некоторым усилием, оторвался от созерцания внутренней пустоты и перевел взгляд на сестру. — Елена, Борис, Виктор, — Вейма обернулась к своим людям, и в ее тоне прозвучала мягкая, но не терпящая возражений команда. — Поможете? Покажем несколько простейших, но отточенных до автоматизма приемов. Как вырваться из самого распространенного захвата за руку, за одежду на груди. Как использовать вес противника и элемент неожиданности, если он физически сильнее. Как вывести из равновесия одним движением. Цель — не победить в драке. Цель — выиграть две-три драгоценные секунды на крик, на рывок, на побег, на нажатие тревожной кнопки на рации. Елена без слов закрыла ноутбук и поднялась, её усталое, интеллигентное лицо оживилось профессиональным интересом и готовностью действовать. Борис тяжело, с легким кряхтением поднялся с пола, его массивная, широкая фигура казалась вдруг не угрожающей, а надежной, как скала. Виктор молча встал рядом, приняв стойку, готовый ассистировать и страховать. — Мико, — Вейма обратилась к девушке, — ты, как самый подготовленный здесь человек в вопросах тело-механики и уязвимых точек, будешь нашим «условным противником» и консультантом. Покажешь и объяснишь, куда и как бить, чтобы было максимально болезненно, но не смертельно и не калечаще в долгосрочной перспективе. В пах, в солнечное сплетение, в гортань, по коленной чашечке, в подъем стопы. Точки временного, шокового выведения из строя. Мико кивнула, коротко и четко, и в её глазах, обычно таких ясных и прямых, вспыхнул тот же холодный, отточенный огонь анализа, что и во время работы с катаной. Она поставила меч в ножнах у стены и подошла в центр, сжимая и разжимая пальцы, как будто разминая невидимые сухожилия, готовя их к работе. — Начнем с самого простого и вероятного, — сказала она, и её голос, обычно такой резкий и быстрый, прозвучал в маленькой комнате непривычно громко, размеренно, четко и методично, как голок инструктора на татами. — Если хватают за запястье. Самый частый захват. Не пытайтесь выдернуть руку силой вперед или на себя — это бесполезно против того, кто сильнее и уже поймал. Ваше единственное оружие в этой ситуации — неожиданность и использование его же силы как рычага. Смотрите. Она подошла к Оливеру, который тут же, понимающе кивнув, вытянул вперед руку, изображая плотный, силовой захват. Мико положила свою тонкую, но с сильными пальцами руку поверх его, её пальцы обхватили его запястье в том же месте. — Вы чувствуете давление сверху, его большой палец давит вам на кость. Ваша задача — резко, взрывно провернуть свою руку большим пальцем вниз, в сторону, туда, где находится его слабое место — впадина между большим и указательным пальцами захватившей руки. Одновременно с этим — не тянем руку к себе! Делаем короткий, резкий шаг всем телом вперед, переносим вес. Мы не тянем, а идем на него, ломая захват движением вперед-вниз, используя его собственную силу захвата против него. Попробуй. Оливер, сосредоточенно хмуря лоб и прикусив губу, попытался повторить. Первый раз — неуклюже, рука дернулась не в ту сторону. Второй — уже четче, с нужным разворотом. На третий раз захват Мико ослаб, и Оливер с удовлетворением выдохнул. Мария, наблюдая, закусила нижнюю губу, её глаза были широко раскрыты, впитывая каждое движение, каждый нюанс. — Теперь твоя очередь, Мари, — мягко, но настойчиво сказала Мико. — Не бойся сделать больно. Это условный противник. Оливер потерпит ради твоего обучения. Мария робко, словно крадучись, подошла. Ее руки мелко дрожали. Оливер ободряюще, с нежной улыбкой протянул руку: «Давай, солнышко. Представь, что это Лоренцо пытается стащить у тебя последнюю конфету из-под носа». Девушка сжала губы в тонкую белую ниточку, повторила движение — сначала медленно, неуверенно, будто боясь сломать ему руку. Но когда её большой палец надавил в нужную, мягкую точку между его пальцами, а тело инстинктивно, толчком двинулось вперед, захват Оливера действительно ослаб. В её глазах мелькнуло нечто большее, чем страх или робость — удивление, почти шок от собственной внезапной эффективности, от осознания, что в её хрупком теле таится сила для сопротивления. — Видишь? — прошептала Мико, стоя рядом, её голос звучал почти нежно. — Твое тело знает, что делать. Оно хочет выжить. Нужно лишь дать ему четкую команду и не мешать ему своим страхом. Страх — это шум. Игнорируй шум. Тем временем Саша занимался с Веймой в относительно свободном углу. Она быстро, с первого прикосновения, поняла, что парень не полный профан: в его движениях, в реакции мышц читались остатки мышечной памяти, обрывки знаний из тех нескольких месяцев в престижной секции самбо, куда его в свое время, «для общего развития, дисциплины и чтобы мог за себя постоять», записал властный отец. — Неплохо. Руки помнят, — кивнула Вейма, когда Саша, вспомнив один из приемов, резко развернулся и попытался, используя её же захват за плечо, вывести её из равновесия через бедро. Ее карие глаза оценивающе блеснули одобрением, но тут же стали строже. — Но голова мешает. Ты слишком много думаешь. Ты думаешь о том, что это я, что ты можешь мне сделать больно, что это просто упражнение. Перестань. Думай о том, что это он. Дай волю гневу, ярости, страху — но пропусти их через призму контроля. Сила без контроля — это просто бесполезное, энергозатратное размахивание руками. Она показала ему еще один простой, но чрезвычайно болезненный и эффективный прием — короткий, хлесткий удар основанием ладони в подбородок снизу вверх. В другом углу комнаты царил свой, немного сюрреалистичный и абсурдный микроклимат. Виктор, молчаливый, серьезный и терпеливый, пытался обучить Лоренцо основам блокировки прямого удара и контратаки. Но итальянец, казалось, воспринял это как новое, экзотическое и крайне веселое шоу. Он с пафосом изображал «смертоносные» атаки, которые больше походили на танцевальные па из дешевого боевика 80-х, громко восклицал: «О, santo cielo! Он почти достал меня! Моя прекрасная внешность под угрозой!» и делал такие нелепые, преувеличенные падения на раскладушку, что та грозила развалиться, а даже Елена, наблюдая за этим с невозмутимым ноутбуком, не могла сдержать сдержанной, но искренней улыбки. — Лоренцо, концентрация! Пожалуйста! — наконец не выдержал Виктор, его обычно невозмутимое, каменное лицо выражало легкое, но явное раздражение. — Это не цирк и не комедия. Ты делаешь широкие, красивые, но абсолютно бессмысленные движения. Настоящий противник, увидев такую дугу, просто войдет внутрь и бьет тебя коротким ударом в открытый корпус. Вот так. — Он сделал короткий, резкий, несильный, но очень убедительный выпад кулаком, остановив его в сантиметре от солнечного сплетения Лоренцо. Тот отпрыгнул назад с комическим, почти оперативным визгом, хватаясь за живот, но в его глазах, мелькнувших на долю секунды, Виктор с удивлением уловил не испуг, а что-то иное — быструю, почти невидимую, рефлекторную оценку траектории удара, взгляд, скользнувший не на кулак, а на плечо и бедро Виктора. Странный парень, промелькнуло у опытного оперативника. То ли он полный, безнадежный клоун, то ли очень талантливый актер, маскирующий врожденные или натренированные рефлексы. Именно в этот момент Виктор, на мгновение оторвав взгляд от несносного и жизнерадостного итальянца, заметил Августа. Тот все так же сидел на своей раскладушке, прислонившись к стене, с лицом, на котором не было выражено ровным счетом ничего — ни страха, ни решимости, ни усталости. Пустота. Он не участвовал в всеобщем, нервном обучении. Не подходил, не спрашивал, не повторял. Он лишь наблюдал. Сидел и наблюдал, как все остальные — его друзья, его сестра, посторонние люди — учатся драться, выживать, отвоевывать себе шанс в случае провала его гениального, безумного плана. В глазах Виктора, человека прямого действия, привыкшего ценить практические навыки выше любых теорий, это выглядело как непростительная, высокомерная пассивность, как трусость, прикрытая маской холодного расчёта, или, что еще хуже, как равнодушие командира к судьбе своих солдат. Его губы чуть сжались в выражении молчаливого презрения. — А наш великий стратег, архитектор всего этого цирка, предпочитает отсиживаться в стороне, пока другие учатся драться за свою шкуру? — раздался голос Виктора, резкий, нарочито громкий и неожиданно грубый, словно удар прикладом по тишине. Все замерли, как будто в спектакле внезапно оборвалась музыка. Пальцы Марии застыли, повторяющие только что выученный захват. Лоренцо застыл в полуприседе с глуповатой улыбкой. Даже шипение чайника показалось приглушенным. — Планы строить, командовать издалека — это одно, Вернер. А когда придется лицом к лицу с тем ублюдком, что режет людей как кур, что будешь делать? Умными цитатами и хитроумными схемами его закидаешь? Или просто будешь стоять и смотреть, как он разделывает твоих друзей? Вейма нахмурилась, тень досады и предчувствия беды скользнула по её лицу. Она сделала быстрый, решительный шаг вперед, словно пытаясь физически встать между братом и коллегой. — Виктор, хватит. Не надо. Он просто… — она запнулась, ища подходящее, нейтральное слово, которое не раскроет лишнего. — Он просто сливает ответственность, пока другие готовятся к реальной схватке, — перебил её Виктор, не отрывая темного, пристального взгляда от Августа, сидящего неподвижно, как истукан. В его позе, в напряженных плечах, в сжатых кулаках читался не просто вызов — это был сгусток накопившегося профессионального напряжения, презрения к «кабинетным крысам», которые лезут в опасные игры, и, возможно, что-то еще, личное, невысказанное, что висело между ними тяжелым, нездоровым воздухом со дня их знакомства. Может, ревность к его близости с Веймой? Август медленно, будто через силу, поднял на него глаза. В его карих, обычно таких выразительных глазах не вспыхнул ответный гнев, не мелькнула обида. Появилась лишь ледяная, бездонная, презрительная усталость, как у взрослого человека, которого оторвали от важного дела ради детской истерики. — Мне не нужно заново учиться бить людей, Виктор, — произнес он тихо, но так ясно, что каждое слово прозвучало как отдельный удар гонга в тишине. — У меня и так с этим неплохо получается. Особенно с теми, кто лезет не в свое дело, полагая, что мускулы заменяют мозги. — О, вот как? Прямо так? — Виктор фыркнул, коротким, резким движением срывая с себя темную толстовку и швыряя её на ближайший стул. Его спортивная, поджарая фигура, обтянутая темной футболкой, напряглась, готовясь к действию. Мышцы играли под тканью. — Ну что ж, раз такой опытный, покажи класс. Не на словах, а на деле. Или твоя храбрость только в построении хитроумных схем, когда другие рискуют жизнями? — Виктор, я сказала, хватит! Это не время и не место для выяснения отношений! — уже строго, с металлом в голосе, сказала Вейма, но атмосфера в комнате уже накалилась до предела, до звенящей, опасной тонкости. Вызов был брошен публично, и отступить теперь значило потерять лицо в глазах всей этой импровизированной команды. Август вздохнул — долгим, глубоким, усталым вздохом человека, которого вынуждают сделать что-то глупое и очевидное. Будто уступая назойливой, детской просьбе, он медленно, с некоторой неохотой поднялся с скрипучей раскладушки. — Только не плачь потом и не беги жаловаться, что я сломал тебе не только эго, но и пару ребер, — проворчал он, больше для себя, но в тишине слова прозвучали четко. Виктор, не дожидаясь формального начала, каких-либо условностей или команды, рванулся вперед. Это не был яростный наскок. Это был быстрый, пробный, но очень серьезный выпад — не кулаком, а тем самым захватом за предплечье, который они только что отрабатывали. Он хотел прижать выскочку к стене, унизить его простейшим приемом. Август даже не пошевелился, чтобы блокировать или отбить руку. Он просто, с пугающей невозмутимостью, сместил корпус ровно на необходимые сантиметры в сторону, и сильная рука Виктора прошла вхолостую, схватив воздух. Второй выпад последовал мгновенно — более резкий, прямой, рубящий удар ребром ладони в грудь, цель — оглушить, вывести из равновесия. Август отклонился назад в талии, пропуская удар мимо себя, его движения были до неприличия экономными, лишенными всякой лишней энергии, красоты или агрессии. Просто физика. Лицо Виктора начало заливаться густой, багровой краской — смесь злости, смущения и нарастающей ярости от этого спокойного, почти насмешливого пренебрежения. Это было не боевое искусство. Это было чистейшее, беспримесное высокомерие, демонстрация превосходства на уровне инстинктов. — Стоять и уворачиваться, как трусливый щенок, научился, да? — прошипел он сквозь стиснутые зубы, слюна брызнула. — Давай, покажи что-то серьезное, раз такой крутой! Разъяренный, он решил перейти к более агрессивной, силовой атаке — короткому, мощному, «глухому» удару кулаком в корпус, тому самому, который он с таким презрением показывал Лоренцо. Удар был быстрым, жестким, направленным точно под диафрагму, чтобы вышибить воздух и волю к сопротивлению. И в этот момент Август ожил. Его рука метнулась вперед не для классического блока, а чтобы перехватить бьющую руку Виктора за запястье, аккурат в момент наивысшего замаха, в точке, где сила уже вложена, но контроль ослаблен. Движение было молниеносным, хлестким и неожиданно сильным — пальцы впились в сухожилия, как стальные клещи. Одновременно с этим его нога, казавшаяся до сих пор неподвижной, сделала короткое, резкое, скользящее движение — подсечка под опорную ногу Виктора. Не было грубой силы, толчка или броска. Была лишь безупречная, отточенная механика рычага, использование импульса и веса самого нападающего против него. Виктор, не успев понять, что произошло, почувствовал, как земля буквально уходит из-под его ног. Его тело, лишенное точки опоры и ведомое собственной инерцией, тяжело, с глухим, болезненным стуком рухнуло плашмя на холодный линолеум. Воздух с силой вышел из его легких со звуком «Уфф!». Он лежал, замершее от шока и внезапной боли тело вытянулось во всю длину, глаза уставились в потолок, полные непонимания и унижения. В комнате воцарилась абсолютная, оглушительная тишина, нарушаемая только тяжелым, присвистывающим дыханием поверженного. Даже Лоренцо, обычно неистощимый на комментарии, не нашелся что сказать, его рот был открыт от изумления. Август стоял над ним, все так же с тем же усталым, почти скучающим выражением лица, будто только что выполнил рутинную работу. Он даже не запыхался. Лишь слегка встряхнул кистью, словно стряхивая пыль. — Интересно, — тихо, задумчиво произнес он, глядя не на Виктора, а куда-то поверх его головы, — твой учебник по тактике задержания, наверное, говорил, что нужно бить в корпус, чтобы обездвижить? Он устарел, Виктор. В реальной жизни, с тем, кто не играет по правилам, все проще. И быстрее. Главное — не дать ему ударить тебя. Все остальное — детали. Он развернулся, прошел три шага и снова опустился на свою скрипучую раскладушку, прислонился к стене и закрыл глаза, словно только что отогнал назойливую, но надоедливую муху, и теперь хочет вернуться к своим мыслям. Тишина, наступившая после падения Виктора, была не просто отсутствием звука. Она была густой, плотной, неловкой, напитанной статикой невысказанных вопросов, удивления и внезапного перераспределения власти в комнате. Воздух, только что звоневший от криков, смеха и шуршания тел, теперь казался спертым, тяжелым для дыхания. Виктор, с трудом поднимаясь с холодного, бездушного линолеума и потирая уже начинающий ныть локоть и ушибленный бок, смотрел на спину Августа уже не с горячей, слепой злобой вызова, а с холодным, настороженным, животным уважением и глубоко запрятанной, тлеющей яростью, которая светилась в глубине его карих глаз, как угольки под пеплом. Этот взгляд, полный переоценки и новой опасности, говорил красноречивее любых угроз: Ты не тот заурядный выскочка-студент, за кого себя выдаешь. Ты опасен по-другому. И наш разговор, поверь, далеко не окончен. Нервное, давящее напряжение разрезал, наконец, голос Веймы. Она стояла, слегка скрестив руки на груди, и на её обычно строгих, поджатых губах играла неловкая, почти виноватая, смущенная улыбка, как у взрослого, которого поймали на детской, но потенциально опасной шалости, которую он пытался скрыть. — Всё же… старая добрая академия Ямамото дает о себе знать, даже сквозь слои студенческого пофигизма, — произнесла она, и в её голосе звучала сложная, многослойная смесь: сестринской гордости, профессиональной досады на раскрытую тайну, и отчаянной попытки сгладить ситуацию неуклюжей шуткой. Слова повисли в воздухе на тягучую, долгую секунду, пока мозги присутствующих переваривали эту информацию. А потом комната взорвалась не криком, а взрывом вопросов. — Что?! — голос Виктора прозвучал на этот раз не как крик, а как низкое, хриплое, сдавленное рычание, полное возмущения, обманутого доверия и оскорбленной профессиональной гордости. Он выпрямился во весь рост, забыв про боль в теле. — Почему ты, черт возьми, ни словом, ни намеком не обмолвилась, что твой… твой сопляк-братец отучился в Ямамото?! В той самой? Легендарной, самой закрытой, черной как ночь академии прикладных боевых искусств и оперативной подготовки за пределами самой Японии?! Туда детей олигархов и генетических уродов не берут, Вейма! Туда берут тех, кому уже нечего терять или кому предстоит всё потерять! Вейма тяжело вздохнула, проводя рукой по безупречно гладкому, туго собранному пучку волос, будто пытаясь унять головную боль. Ее досадливая улыбка стала еще более виноватой. — Ты меня, если честно, особо об этом и не спрашивал, Виктор. Да и не в привычках моего брата — разбрасываться своими… «достижениями». Особенно теми, что напрямую связаны с дядей и его методами. — Последнюю фразу она произнесла тише, почти шепотом, и в её глазах, обычно таких уверенных, мелькнула быстрая, но отчетливая тень — тень памяти о чем-то тяжелом, о строгом мужчине с глазами цвета стали и руками, которые учили не любви, а выживанию. Пытаясь отвлечь всеобщее внимание от накаленной, взрывоопасной атмосферы между братом и разъяренным коллегой, Вейма резко, почти по-командирски перевела тему, обратившись к двум другим людям в комнате, чьи лица тоже выражали неподдельное, глубокое изумление. — Мико, Лоренцо, — сказала она, и в её тоне появились неожиданные нотки теплой, почти ностальгической грусти. — А почему бы вам, не вспомнить старые добрые времена? Освежить память. Для… ну, скажем, для показательного выступления. Чтобы все понимали, с каким калибром людей имеют дело. Лоренцо, мгновенно переключившись с роли клоуна на что-то более серьезное, но не менее театральное, широко, по-волчьи улыбнулся и сделал пафосный, почти придворный поклон в сторону Веймы. — Только ради тебя, милая, драгоценная Ви, — он подмигнул ей, и в этом жесте, в этой фамильярности сквозила такая давняя, проверенная годами нежность и глубокая привязанность, что у всех, кто этого не знал, буквально округлились глаза. Оливер и Мария переглядывались, будто обнаружили секретный ход в знакомой комнате. — Так… стоп. «Ви» — это… это Вейма? — не удержался Оливер, глядя то на улыбающегося итальянца, то на полицейскую, чье лицо на мгновение смягчилось. — Вы… вы давно знакомы? — Ну а кто же еще мог быть этой загадочной «Ви», о которой Лоренцо иногда трепался? — засмеялась Вейма, и этот смех был непривычно легким, звонким, почти девичьим, смывая с нее на мгновение весь строгий, отполированный до блеска лоск офицера и оставляя на поверхности просто женщину, которая когда-то была молодой и чьи-то друзья дали ей прозвище. — Мы… мы все это время думали, что это какая-нибудь подружка Августа, — с неподдельным, почти комическим удивлением прошептала Мария, краснея до корней волос. — Какая-нибудь загадочная немецкая красотка Виктория или Вилда… — Фу, боже упаси! Нет! — почти хором, с абсолютно одинаковым выражением легкого, почти физиологического отвращения на лицах, воскликнули Вейма и Август. Они переглянулись через комнату, и в этом мгновенном, молчаливом взгляде промелькнула целая вселенная общих детских воспоминаний: взаимные дразнилки, ссоры из-за игрушек, совместные войны против строгого дяди, и та безоговорочная, грубоватая защита друг друга, которая возможна только между родными, выросшими в одних, зачастую жестоких, условиях. Август закати глаза с таким видом, будто объясняет что-то предельно очевидное и глупым, и назойливым детям. — Мы с самого детства, как только она начала представляться этим ужасным именем, звали мою сестру «Ви» как раз для того, чтобы избегать подобных двусмысленных и романтических коннотаций, — сказал он, раздраженно проводя рукой по коротким, щетинистым волосам. — Потому что «Ви» — коротко, нейтрально, андрогинно. Можно принять и за мужское прозвище, и за женское. Простая, но эффективная лингвистическая и социальная маскировка. — А нельзя было просто сказать новичкам, что у тебя есть старшая сестра по имени Вейма, которая работает в полиции? — с чисто практическим, житейским недоумением спросил Саша, наблюдая за всей этой семейной мелодрамой, которая разворачивалась на его глазах, как странный, немного сюрреалистичный спектакль. Ответила не Вейма и не Август, а Мико. Она стояла, уже внутренне настроившись на предстоящий спарринг, и её голос прозвучал сухо, отстраненно, без эмоций, как констатация факта: — Ты не учился с нами на первом курсе, Саша, когда только пришли Мари и Оливер. Тогда… атмосфера была иной. Мы, старая гвардия, новичкам, мягко говоря, не доверяли. В принципе. Лишняя информация — лишняя уязвимость. — Но позвольте, а что мы вообще, в принципе, могли сделать с информацией, что у Августа есть родственники? — задал совершенно логичный, простой вопрос Оливер, но как только слова слетели с его губ, в маленькой, душной комнате повисла тяжелая, многослойная, гробовая тишина. В воздухе замерли, не будучи произнесенными вслух, целые истории, трагедии, причины такой параноидальной осторожности: об отце-инвалиде, прикованном к креслу после «несчастного случая» на службе о матери, жестоко убитой на глазах у ребенка в рамках «несанкционированного давления на семью» о строгой, почти милитаризированной, спартанской дисциплине академии Ямамото, куда детей отдают не по желанию или таланту, а по необходимости — спрятать, закалить, сделать невидимым оружием, дать шанс выжить в мире, который уже посягнул на их жизнь. Это было не просто «есть родственники». Это было опасное знание, клубок, потянув за ниточку которого, можно было размотать нечто такое, что лучше оставить в тени. — Неважно, — резко, почти отрезая, словно рубила эту неловкость топором, произнесла Вейма, отмахиваясь рукой. — Вода утекла, мосты сожжены. Теперь вы знаете. Мико, Лоренцо… Ёй! Давайте покажем этим детишкам, как на самом деле выглядит подготовка. Оба, Лоренцо и Мико, синхронно, с отточенной, почти церемониальной вежливостью поклонились друг другу. В движениях Лоренцо теперь не было и тени клоунады или шутовства — только сосредоточенная, уважительная собранность хищника перед схваткой. — Камаэтэ! — скомандовала Вейма, отходя в сторону, чтобы освободить пространство. Они приняли стойки. Мико — низкую, собранную, закрытую, как сжатая до предела стальная пружина, готовая в любой миг распрямиться с убийственной силой. Ее лицо было маской абсолютной, ледяной серьезности, глаза сузились до щелочек, безошибочно фиксируя противника, читая малейший вздрагивание мышц. Лоренцо, напротив, принял более открытую, почти небрежную, расслабленную стойку, но в этой кажущейся расслабленности, в мягко согнутых коленях и готовых к движению плечах, читалась готовность к мгновенному, взрывному действию. Улыбка не сходила с его лица, но теперь в ней была не дурашливость, а спокойная уверенность, вызов и азарт охотника, вышедшего на интересную дичь. — Хадзимэ! — произнесла Вейма, отступая еще на шаг, чтобы дать им пространство, ее глаза стали внимательными, оценивающими. И начался не бой, а танец. Странный, опасный, красивый танец. Атака исходила в основном от Мико. Ее движения были быстрыми, резкими, как удары хлыста, точными, выверенными до миллиметра и безжалостными в своей эффективности. Она шла вперед, неумолимо, отрабатывая четкие, отточенные комбинации ударов ногами и руками — резкий, проникающий ёко-гери в ребра, следом быстрый, хлесткий джеб в лицо, затем низкий, сокрушительный маваси-гери по бедру, чтобы подкосить. Она была как идеальный, бездушный метроном, задающий бешеный, агрессивный, подавляющий ритм, под который противнику должно было быть невыносимо подстраиваться. Но Лоренцо не отступал. Он играл. Он не блокировал удары в лоб, грубо принимая силу на себя, а ускользал от них, используя плавные, почти танцевальные, удивительно грациозные уходы корпусом, легкие, пружинистые подскоки, едва заметные, но невероятно точные смещения. Его защита была изящным искусством избегания, мистификацией, где его тело казалось призраком, которое невозможно задеть. И все это время он не умолкал, его голос был контрапунктом к молчаливой ярости Мико: — Магнифико, маленькая пантера! Какой восхитительный напор! — он уклонился от рубящего удара в голову, пропустив кулак Мико в сантиметре от своего виска, и его смех прозвучал легко и насмешливо. — О, какой аппетитный, сочный выпад! Чуть не достал мой прекрасный нос! — он отпрыгнул назад от низкого удара, его движение было похоже на отскок кота. — Твоя скорость, — это чистый шедевр, дар богов! Но где же твое терпение, твое коварство? Ты же как открытая книга! Мико не отвечала. Она лишь сжимала губы еще туже, до белизны, её атаки становились еще более резкими, свирепыми, но и — что было самым опасным — более предсказуемыми в своей прямой, честной ярости. Лоренцо мастерски использовал это, заставляя её тратить драгоценные силы впустую, на удары по воздуху, на прорыв через его постоянно меняющуюся защиту. Это был не бой на поражение, а живая демонстрация двух противоположных философий боя: сокрушительной, прямолинейной силы и ярости против изворотливой, насмешливой, бесконечно адаптивной тактики. — Ямэ! — наконец, видя, что страсти накаляются уже не в учебном, а в лично-выяснятельном ключе, резко произнесла Вейма. Оба мгновенно замерли, как по щелчку невидимого выключателя, прервавшись на полуслове, на полушаге. Затем синхронно, с уважением, поклонились друг другу. На лбу и верхней губе Мико выступила мелкая испарина, грудь быстро, часто вздымалась, выдавая потраченные усилия. Лоренцо дышал ровнее, глубже, но в его глазах тоже блестело возбуждение, азарт и удовлетворение от хорошего, равного спарринга. — Это невероятно… Вы как… как в настоящем боевике, — выдохнула Мария, хлопая в ладоши от восхищения, забыв на секунду обо всех ужасах. Оливер и Саша смотрели, впечатленные и немного оглушенные таким уровнем мастерства, который раньше видели только на экране. — Ты… ты тогда, в кабинете директора, дрался со мной примерно так же, — сказал Саша, глядя на Августа с новым, глубинным пониманием и легким стыдом за свою прошлую грубость. — Только… без всей этой красоты и слов. Проще. Жестче. Август, наблюдавший за боем с тем же отстраненным, аналитическим видом, лишь хмыкнул, не открывая глаз. — Не совсем. Принципы те же, но применение другое. Моя техника… — он на мгновение бросил быстрый, оценивающий взгляд на Мико, которая вытирала лоб тыльной стороной ладони, — чище в основе, жестче в исполнении, и лишена всякого театра. Но в настоящей уличной, грязной драке, когда цель — не победить, а выжить или нейтрализовать, часто важнее не красота и даже не скорость, а абсолютная эффективность и непредсказуемость. Результат, а не процесс. — Ну что ж, братец, — сказала Вейма, поворачиваясь к нему, и в её голосе снова зазвенел тот самый, знакомый с детства вызов — смесь дразнилки и просьбы доказать, что он все еще лучший. — Твоя очередь выходить на татами. Не отставать же от старых друзей. Покажи класс. Без своих коронных уловок и психологических трюков. Чистое мастерство. Август тяжело, с театрально-преувеличенным стоном вздохнул, словно ему предложили выполнить самую обременительную, нудную и бесполезную повинность. Он медленно, с неохотой поднялся, костяшки его пальцев хрустнули, и он прошел в центр импровизированного «додзё», встав ровно посередине между Мико и Лоренцо. У Оливера, Марии и даже у опытных оперативников это вызвало немое недоумение. Против двоих? Одновременно? После только что увиденного уровня? — Ёй, — начала Вейма, и на этот раз в её голосе не было ни шутки, ни ностальгии. Была сталь. Была проверка. Август коротко, почти небрежно поклонился сначала Мико, потом Лоренцо. Оба ответили ему тем же, но теперь в их позах, в выражении лиц не было и тени былой легкости или азарта. Оба стали серьезны, сосредоточенны, как перед реальным, опасным боем. Это был уже не показательный спарринг для зрителей. Это было что-то иное. — Камаэтэ! Мико и Лоренцо, словно по незримому сигналу, приняли боевые стойки, зеркально отражая друг друга по отношению к Августу, создавая вокруг него идеальный угол атаки. А Август… Он просто встал прямо. Слегка, почти незаметно расставил ноги на ширину плеч. Расслабил плечи. И, к всеобщему изумлению и тихому аху, убрал обе руки за спину, сцепив ладони в замок на уровне поясницы. В комнате ахнули. Мария прикрыла рот ладонью. Виктор, все еще сидевший на полу и растиравший локоть, выругался себе под нос. — Хадзимэ! — прозвучала команда, резкая, как выстрел. Первой, как выпущенная из тугого арбалета стальная стрела, разогналась Мико. Она, помня его пренебрежительную, почти оскорбительную защиту в схватке с Виктором, решила не мелочиться и не давать ему шанса на подобное унижение. С короткого, мощного разбега, используя всю силу своих тренированных ног и ярость, копившуюся с детства к этому зазнавшемуся «гению», она выпрыгнула, наноряя высокий, сокрушительный, классический удар ногой — джедан-маваси-гери — прямо в висок Августа. Удар был красив, страшен, быстр и смертельно опасен в своей чистоте и силе. Август не стал уворачиваться всем телом, отпрыгивать или падать. Он лишь, в последний возможный миг, отклонил голову ровно на необходимые сантиметры. Ветер от пролетевшей в сантиметре от его виска и уха стопы взметнул его короткие волосы и засвистел. В тот же миг, пока Мико была в воздухе, в фазе неустойчивого приземления, Лоренцо, использовав её атаку как идеальное прикрытие и отвлечение, рванулся сбоку, не для удара, а для силового захвата, пытаясь обхватить Августа сзади в жесткий замок, чтобы обездвижить. Что произошло дальше, было сложно уследить неопытным глазом. Это была не последовательность движений, а одно слитное, мгновенное событие. Август, все еще с руками, сцепленными за спиной, сделал короткий, резкий, скользящий шаг-подсечку под ближайшую опорную ногу Лоренцо, нарушив его равновесие в момент начала захвата, и одновременно корпусом и свободным плечом мягко, но очень точно принял на себя падающее, теряющее баланс тело Мико, уводя его опасный импульс в сторону, мимо себя. Лоренцо, не успев даже понять, что его план раскрыт и использован против него, с глухим, нелепым стуком рухнул на пол во второй раз за вечер, закатив глаза от чистого, немого удивления. Мико, приземлившись на одну ногу с грацией кошки, но все же вынужденная сделать лишний шаг для восстановления баланса, мгновенно, без паузы, развернулась и пошла в серию жесточайших, скоростных ударов локтями и коленями на ближней дистанции, где его увороты должны были быть невозможны. Теперь бой, если это можно было так назвать, был исключительно между ними двумя. Сжатое пространство комнаты, казалось, сгустилось, сжалось вокруг них, как невидимый, душный купол, затянутый заряженным до предела статическим полем. Мико атаковала, и её ярость была уже не просто спортивной злостью или желанием доказать свое мастерство. Это была огненная, всесокрушающая река, оправдывающая данное ей Лоренцо прозвище «пантера». Но даже сейчас это не был слепой, бессмысленный гнев. Каждый её удар — короткий, хлесткий, выверенный до миллиметра, лишенный всякого излишества — был прицелен исключительно в уязвимые, болевые, шоковые точки человеческого тела: солнечное сплетение, сонную артерию на шее, пах, коленную чашечку. Каждый выпад, каждый выхлест локтя — это было холодное, безжалостное обозначение «смертельного места», выученного и отточенного не в светлом спортзале для соревнований, а в суровых, аскетичных залах академии Ямамото, где победа в спарринге означала не медаль, а право на ужин, а поражение — не проигрыш, а болезненный урок, который мог спасти жизнь позже. Она будто пыталась не просто победить его в этом учебном поединке, а стереть с его лица, из его глаз ту ледяную, всепонимающую, вечную маску превосходства, которая бесила, раздражала и одновременно гипнотизировала ее с самого первого дня их знакомства в додзё, когда он, новичок, взял и положил на лопатки ее, тогдашнюю звезду курса, за три секунды. Но Август не блокировал. Он не принимал всю сокрушительную силу её ударов на себя, не тратил драгоценную энергию в лобовых, истощающих столкновениях. Вместо этого он парировал едва заметными, щелкающими движениями запястий, отводя атакующие конечности по касательной уводил корпус с линии атаки с минимальной амплитудой, превращаясь в жидкую, неуловимую тень скользил боком, как угорь в мутной воде, позволяя смертоносному импульсу её кулаков и локтей проходить в считанных миллиметрах от своей кожи, чувствуя на лице ток воздуха, разорванного её скоростью. Его тело, казалось, существовало не в настоящем, а в параллельной, слегка опережающей временной шкале, где он предугадывал не только само движение, но и само намерение, заложенное в нем. Он отвечал редко, скупо, и каждый его ответ был не ударом в полную силу, а точечным, хирургическим вмешательством: резкий, точный тычок сложенными пальцами в нервный узел на её предплечье — и её рука на миг немела, становясь бесполезной подставка своего собственного, как стальной прут, предплечья под локоть её атакующей руки, ломающая траекторию и заставляющая её собственный, вложенный импульс работать против неё же, выкручивая сустав. Это была битва не мускулов и грубой силы, а тончайших нервных окончаний, холодного предвидения и абсолютного контроля над пространством вокруг собственного тела. Они кружили друг вокруг друга в бешеном, почти нечитаемом для непосвященного глаза танце, где каждый миг был мысленно разложен на сотни кадров: мгновенная оценка дистанции, микро-финт, контр-движение, новая оценка, перехват инициативы. Пыль, поднятая с грязного линолеума их стремительными перемещениями, висела в воздухе призрачным, переливающимся в свете лампы шлейфом. Ни один, даже самый сокрушительный, нацеленный в уязвимость удар не достигал своей цели. Оба, словно отражения в кривом зеркале, ускользали с минимальными, сверхэкономичными движениями, читая немой язык тела друг друга, как родной, заученный до автоматизма, до уровня спинномозгового рефлекса. Это был диалог без слов, где каждое движение было вопросом, а каждое уклонение — ироничным, точным ответом. — Они словно две дикие кошки, играющие на краю пропасти, — выдохнула Елена, забыв про свой ноутбук, её профессиональный, аналитический ум был полностью покорён и ошеломлён этой демонстрацией абсолютного телесного контроля и предвидения. — Идеальные, отточенные хищники. В каждом их движении — либо абсолютная, готовая убить атака, либо идеальная, просчитанная защита от неё. Это… пугающе красиво. И абсолютно бесчеловечно. — Мико, давай! Вперед! — неожиданно, срывающимся от нахлынувшего, забытого страха азарта голосом выкрикнула Мари и тут же смущенно прикрыла рот ладонью, как будто выпустила наружу что-то запретное, интимное. Её собственный страх, гложущая тревога растворились, сгорели в пламени этого зрелища чистого, нечеловеческого мастерства. — Надери этому зазнавшемуся, высокомерному немчуре зад! Покажи ему! — подхватил Оливер, вскочив на ноги и сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Напряжение завтрашнего дня, тяжелый камень будущего, отступил перед захватывающим дух, пульсирующим «сейчас». — Мико! Мико! Мико! — подхватили остальные, создавая примитивный, болельщицкий, первобытный ритм, выбивая его ладонями по коленям или стенам. Лишь Саша оставался нем, застывшим. Он стоял, вцепившись в спинку стула до побеления костяшек и онемения пальцев, его взгляд был прикован не к яростной, прекрасной в своей свирепости Мико, а к Августу. Он наблюдал за этим холодным, почти механическим, математическим совершенством, за этим телом, которое двигалось не как человеческое — со страхом, сомнением, адреналином — а как живой, дышащий алгоритм, запрограммированный исключительно на анализ угроз и их безупречное уклонение. В этом была гипнотическая, леденящая душу до самого дна красота и абсолютное одиночество. Он сражается, как будто у него внутри нет страха, пронеслось в голове Саши с внезапной, острой, режущей ясностью. Как будто боль, поражение, даже сама смерть — для него просто неверные переменные в сложном уравнении, которое нужно решить. Он не боится. Он… вычисляет. — Август, ты справишься! — слова вырвались у Саши громко, резко, почти хрипло, перекрывая общий, нарастающий гул. Они прозвучали не как дружеская поддержка или ободрение, а почти как приказ, как отчаянная мольба, обращенная к этой бесчувственной, идеальной машине, как попытка достучаться до человека, который, возможно, прятался где-то глубоко внутри. Все, как по невидимой, но железной команде, обернулись к нему, и в их взглядах было одно лишь изумление, смешанное с непониманием. Даже ритмичный, смертоносный танец в центре комнаты на мгновение дрогнул, потерял свою пульсацию. Саша почувствовал, как жаркая, позорная волна стыда и смущения заливает его с головы до пят, горит щеки, сжимает горло. Он ощутил себя идиотом, нарушившим священный, негласный ритуал. — А чего это вы все вдруг замолчали? — пробормотал он, отводя взгляд в пол, но ущерб, трещина в реальности, уже была нанесена. Его голос стал тем самым случайным камнем, что вызвал лавину. Август отвлекся. Его абсолютная, монашеская концентрация, тот самый «режим потока», в котором он существовал, слившись с пространством и противником, дала тончайшую, но роковую микротрещину. Его взгляд, холодный и пустой, как зимнее небо, на долю, ничтожную долю секунды сместился с тела Мико, встретившись с растерянным, горящим взглядом Саши через комнату. В его карих, обычно таких непроницаемых глазах мелькнуло что-то человеческое, хрупкое — искреннее, безоружное удивление, быстрая, как вспышка, искра чего-то теплого, почти признательного. И этого мимолетного мгновения, этого крошечного сбоя в программе, хватило с избытком. Он пропустил начало новой, более изощренной, двухуровневой комбинации Мико. Она, хищником уловив брешь в его казавшейся неприступной броне концентрации, рванула вперед не с классическим ударом, а с мощным, силовым, «глухим» толчком обеими раскрытыми ладонями в центр его груди, стремясь не поранить, а выбить его из равновесия, опрокинуть, лишить фундамента. Август, не успев ускользнуть или смягчить удар должным образом, попытался амортизировать, подал корпус назад, но его отступающая пятка наткнулась на предательски торчащую металлическую ножку брошенного ранее стула. Баланс, этот хрупкий алтарь, на котором держалось всё его искусство, рухнул. Он подкосился, инстинктивно, по отработанному годами рефлексу прикрывая лицо и шею согнутой в локте рукой от неминуемого, логичного добивания. В комнате ахнули — единым, коротким, приглушенным выдохом. Это было первое реальное, неоспоримое попадание. Звук удара ладоней о грудную клетку был глухим, влажным, неприятно плотным. — Ох, ох-хо-хо! Прямо в яблочко! — почти с профессиональным, клиническим интересом проронил Лоренцо, уже держа наготове свернутое в трубочку полотенце, как преданный секундант у боксерского ринга. — Мико наконец-то попала в свою цель! Теперь, amico, считаю, будет по-настоящему жарко! Готовься! Август медленно, с видимым усилием выпрямился, опуская защитную руку. Из его носа, который он, по всей видимости, разбил собственным же локтем при неудачном, неконтролируемом падении, хлынула алая, живая струйка. Кровь, яркая, почти вызывающе-яркая в тусклом свете комнаты, капала на белоснежную, уже промокшую от пота ткань его простой рубашки, растекаясь безобразным, варварским, живым цветком. Немец хмуро, с отвращением посмотрел на быстро расползающееся пятно, как будто оно оскорбляло его эстетическое чувство и любовь к порядку гораздо больше, чем сам факт физического попадания. Без лишних слов, без стонов или проклятий, он схватился за ворот рубашки обеими руками и одним резким, рвущим движением сорвал её через голову. Ткань с треском разошлась по швам. Под ней оказалась простая серая майка-алкоголичка, плотно обтягивающая торс, покрытый не буграми показного культуриста, а длинными, сухожильными, функциональными мышцами, и парой старых, бледных, но отчетливых шрамов — один, узкий и ровный, тянулся по нижним ребрам сбоку, другой, более рваный, притаился у ключицы. Немая история боев, выгравированная на коже, карта прошлых битв. — Лови, amico mio! Не красней от смущения! — Лоренцо метнул ему из своего рюкзака свернутую черную футболку с невнятным логотипом какой-то музыкальной группы. Август поймал её на лету, не глядя, одним движением натянул через голову, а окровавленный, разорванный комок рубашки грубо вытер им лицо, смазав кровь по скуле, подбородку и шее. Окровавленный тряпичный ком он швырнул в дальний угол, где тот и остался лежать, как знак пролитой крови и сломанной невинности этого вечера. Мико стояла в низкой боевой стойке, её грудь высоко и часто вздымалась, выписывая в воздухе круги от напряжения. В её глазах, однако, горел уже не только спортивный азарт или желание доказать своё мастерство, но и темное, первобытное, почти дикое ликование — она достучалась, она нарушила его каменную, ледяную непогрешимость. Она доказала, что он уязвим. — Они там случайно не перебьют друг друга насмерть до завтрашнего утра? — аккуратно, по-отечески, но с ноткой искренней заботы спросил Борис у Веймы, наблюдая, как Август снова встает в стойку, но теперь в его позе, в новом блеске глаз, читалась не прежняя отстраненность, а холодный, четкий, ответный вызов. Кровь под майкой на горле лишь подчеркивала это. — Ха-ха, нет, что ты, — отмахнулась Вейма, но её смех был сухим, беззвучным, лишь гримаса на губах. Её пальцы нервно, быстро барабанили по собственному бедру. Она узнавала этот специфический, острый как бритва взгляд. Он бывал у её брата крайне редко, и всегда — всегда — предвещал нечто серьёзное, часто с далеко идущими последствиями. — Они знают грань. Знают, где заканчивается спарринг и начинается… нечто иное. По крайней мере, должны знать. Они же взрослые люди. И выпускники Ямамото. Там этому учат в первую очередь: контролю. Мико подозвала его жестом — агрессивным, размашистым, почти насмешливым, бичом указательного пальца, описывающим в воздухе дугу. Давай, нападай сам. Хватит прятаться за своей безупречной защитой. Покажи свою настоящую атаку. Или боишься? И бой вспыхнул с новой, удвоенной силой, словно кто-то подлил масла в и без того пылающий костер. Теперь они парили наравне, но равенство это было жестоким и бескомпромиссным. Удары посыпались градом, чаще, жестче, с неприкрытой, приземляющей силой. В ход пошли не только руки, но и ноги — низкие, хлесткие, болезненные маваси по внешней и внутренней поверхности бедер, подсечки, пытающиеся выбить опору, резкие, короткие удары коленями в корпус на ближней, почти интимной дистанции. Комната наполнилась приглушенными, тупыми звуками ударов по плоти, резким свистом рассекаемого воздуха, тяжёлым, хриплым, учащённым дыханием, противным скрипом подошв, впивающихся в линолеум в попытке сохранить сцепление. Лоренцо наблюдал, но не просто как зритель или секундант. Он стоял в низкой, готовой к прыжку стойке, его тело было сжатой пружиной, глаза сузились до щелочек, высчитывая что-то, читая ритм, как дирижер читает партитуру. Он ждал. Ждал своего момента, своей ноты в этой симфонии насилия. — Лоренц! — вдруг, на пределе выдоха, задыхаясь, резко, отрывисто выкрикнула Мико. В высоком прыжке, используя момент невесомости, ей удалось на мгновение перехватить и смертельно связать обе руки Августа в силовом замке у своей груди, лишив его возможности парирования. Август, теряя равновесие и понимая опасность положения, уже начал сложное, корневое движение для подсечки, чтобы выйти из захвата. И в этот самый миг, этот идеальный момент нарушения баланса и концентрации, Лоренцо рванул с места. Но не как помощник или медик. Как полноценный третий боец, вступающий в схватку. Он вклинился между ними, не атакуя Августа напрямую ударом, а блокируя его начинающуюся подсечку своим бедром и одновременно нанося отвлекающий, скользящий, но болезненный удар ребром ладони по предплечью Августа, той самой руке, что держала Мико. Захват, и без того напряженный до предела, ослаб. Август, выкручиваясь, отпрыгнул назад, и теперь перед ним, плечом к плечу, стояли двое. — Что, всегда и везде на стороне прекрасной, но такой свирепой дамы? — произнес Август, не меняя каменного выражения, но в его голосе, хриплом от напряжения, прозвучала знакомая, почти братская, усталая досада. — Хотя дружим-то мы, если память не изменяет, втроем, не? Или я что-то пропустил в этой сложной геометрии наших отношений? Лоренцо широко, по-волчьи улыбнулся, разводя руками в театральном, извиняющемся жесте, но глаза его оставались холодными и сосредоточенными. — Caro Augusto, жизнь слишком коротка и непредсказуема, чтобы в пылу битвы не выбирать сторону, где очевидно больше изящества, красоты и божественной грации! — Он подмигнул Мико, которая, воспользовавшись паузой и тяжело дыша, одним резким движением скинула свой спортивный пиджак, оставаясь в обтягивающем чёрном спортивном топе, обнажающем рельефный пресс и сильные, но удивительно изящные, как у гимнастки, плечи. — А предпочитать общество прекрасных, яростных дам обществу суровых, холодных парней — это не просто предпочтение, amico. Это признание фундаментальной, неоспоримой очевидности! Виктор, стоявший у стены, невольно, почти рефлекторно задержал оценивающий мужской взгляд на фигуре Мико, на игре мышц под тонкой тканью, на линии её шеи. Взгляд был быстрым, профессиональным, но в нём читалось и нечто иное. Вейма, стоявшая рядом, заметила этот взгляд своими периферийными, натренированными наблюдать за всем зрением. Её карие глаза сузились до опасных щелочек, и она слегка, едва заметно, покачала головой, будто делая про себя какую-то пометку, ставя галочку в невидимом досье. И снова начался бой, но теперь это был уже не дуэт, а хаотичный, непредсказуемый, трехсторонний балет на грани фола. Мико и Лоренцо, действуя не как слаженная команда с продуманной тактикой, а как два независимых, но странным образом взаимодополняющих элемента стихии, атаковали Августа с разных сторон, не давая ему сосредоточиться. Лоренцо использовал свою врожденную, сумасшедшую непредсказуемость, театральные финты и странные, «неправильные» углы атаки, чтобы отвлекать, дезориентировать, сбивать ритм. Мико, освободившись от лишней, сковывающей одежды, двигалась еще быстрее, ещё свирепее, её удары были сфокусированы, точны и безжалостно смертоносны в своей простоте. Август оказался в центре этого сбивающего с толку вихря. Он больше не мог позволить себе уворачиваться от каждого удара изящно. Он вынужден был работать в тесном клинче, используя тело одного противника как живой щит от атаки другого, резко разворачиваясь, парируя нелепый, но опасный удар Лоренцо и тут же, не меняя позиции, отклоняя молниеносную атаку Мико. Он был как глаз бури, точка кажущегося спокойствия в самом центре хаоса, неподвижный и неистово активный одновременно. Но давление удвоилось, утроилось. На его черной футболке появились новые, темные пятна пота, дыхание стало чаще, прерывистее, в его движениях, хоть и остававшихся эффективными, появилась вынужденная, злая экономия. В какой-то момент Мико, разъяренная тем, что даже их дуэт не может окончательно справиться с этим упрямым, неуловимым призраком, сделала отчаянный, почти самоубийственный рывок, забыв про защиту. Август ловко парировал её прямой удар в лицо и тут же, не теряя темпа, ответил коротким, жестким, проникающим тычком сложенными пальцами точно в межреберье. Она, задыхаясь от внезапной, пронзительной боли и ярости, отлетела к стене, прижимаясь к ней ладонью. И её взгляд, бегающий в поисках хоть какого-то преимущества, упал на катану, всё ещё мирно лежавшую в своих чёрных лакированных ножнах у ножки стула. Это было мгновение чистой, неконтролируемой, животной реакции. Без мысли, без анализа, на одном лишь взмывшем до небес адреналине и диком, первобытном желании взять верх любой ценой, она рванулась вперёд и схватила ножны с клинком. Она не вытаскивала сталь — даже в этом ослеплении оставалась капля здравого смысла или страха перед Веймой. Но она использовала тяжёлые, утяжелённые металлической гардой и кончиком ножны как дубину, как примитивное, но страшное оружие. Она замахнулась, целясь массивной рукоятью прямо в висок Августа, который в этот момент отражал очередной, изобретательный выпад Лоренцо. Август, кожей чувствуя движение сбоку, резко, рефлекторно отклонил голову. Стальная цуба катаны со свистом рассекла воздух там, где только что была его голова, и тяжёлое, острое острие ножен, описав короткую, смертоносную дугу, чиркнуло, скользнуло по его горлу, чуть ниже кадыка. Все замерло. Звуки боя, тяжёлое дыхание, скрип — всё сменилось оглушительной, давящей, абсолютной тишиной, в которой было слышно лишь шипение чайника и собственный стук сердца в ушах. На бледной, влажной от пота коже Августа, там, где прошло острие, проступила тонкая, идеально ровная алая черта. Сначала это были отдельные, ярко-красные бусины, выступившие из разреза, затем они слились в аккуратную, зловещую, неумолимо растущую линию. Время остановилось, замедлилось, стало тягучим и тяжёлым. Мико застыла, окаменев, смотря то на свою руку, судорожно сжимающую рукоять, то на эту красную, говорящую метку на горле её друга, её однокашника, человека, которого она знала годами. В её глазах, ещё секунду назад пылавших яростью, пламя погасло, сменившись леденящим, пронизывающим до костей ужасом и немым, детским вопрошанием, обращенным к самой себе. Что я наделала? Что я только что сделала? Август медленно, будто в замедленной съёмке, поднял руку, коснулся пальцами пореза. Посмотрел на алые, липкие подушечки. Потом, так же медленно, поднял взгляд на Мико. В его глазах не было ни гнева, ни страха, ни даже укора. Была лишь глубокая, бездонная, усталая печаль и полное, окончательное понимание. — Мико, — произнёс он тихо, почти шёпотом, но в гробовой тишине каждое слово прозвучало как удар колокола. — Твоя ярость. Она, как и на итоговом экзамене в Ямамото, помнишь?.. Она застилает тебе глаза, как чёрная пелена. Ты перестаёшь видеть друга перед собой. Видишь только цель, только препятствие, которое нужно сломать. И в этот самый момент, в этот самый миг, ты становишься опаснее для всех окружающих, включая, в первую очередь, себя саму. Потому что ярость слепа. А слепота в нашем деле — смертный приговор. Его слова, сказанные не в упрёк, не с высока, а как горькая, давно известная ему констатация факта, подействовали сильнее любого физического удара. Она отпустила катану, как будто та внезапно стала раскалённым докрасна железом, обжигающим ей ладони. Оружие с глухим, зловещим стуком упало на грязный линолеум. Лоренцо, не теряя ни секунды, осторожно, с огромным, почти религиозным уважением, подобрав его, как святыню, как нечто осквернённое, отнёс и поставил к стене, подальше от всего. Мико стояла, опустив голову, её плечи содрогались мелкой, неконтролируемой дрожью. Весь её боевой дух, вся уверенность, вся её «пантера» испарились, рассыпались в прах, оставив после себя лишь пустоту, всепоглощающий стыд и детский, беспомощный страх перед тем, что она едва не совершила. И тогда Август сделал нечто, что заставило ахнуть от изумления даже видавшую виды Вейму. Быстрым, почти невидимым, змеиным движением он взмахнул рукой и резко, грубо расплел её тугой, безупречный, высокий боевой пучок, который держал её волосы, как шлем. Пластмассовые зажимы со звоном отлетели в разные стороны, и тяжёлая, густая грива тёмных, вьющихся волос Мико рассыпалась внезапным, тёплым водопадом по её плечам, спине и лицу, мгновенно стирая образ собранной, неуязвимой, андрогинной воительницы, обнажая перед всеми потерянную, испуганную, по-настоящему молодую девушку с большими, полными ужаса глазами. Она вскинула на него растерянный, почти невидящий взгляд, полностью дезориентированная этим неожиданным, интимным вторжением в личное пространство, этим символическим, публичным лишением её последних доспехов. В этот миг полной, абсолютной уязвимости, когда её защита была сломана и внутри, и снаружи, он применил тот самый приём, что планировал, вероятно, изначально. Чистую, резкую, безупречную подсечку аси-бараи под обе её ноги. Мико, лишённая концентрации, баланса и, что самое главное, воли к сопротивлению, мягко, почти безвольно рухнула на спину на холодный линолеум, даже не пытаясь сгруппироваться или смягчить падение. Она просто лежала, раскинув руки в стороны, как распятая, глядя в потолок мутными, ничего не видящими глазами, с разметанными по грязному полу тёмными волосами, образующими вокруг её головы нимб поражения. — Ямэ! — голос Веймы прозвучал не как команда рефери, а как низкий, мощный удар огромного храмового гонга, отмечающий конец не только этого конкретного боя, но и чего-то большего, какого-то старого, давнего спора, давно назревавшего конфликта. — Всё. Бой окончен. Хватит. Всем хватит на сегодня. Август, всё ещё стоя, вытер остатки крови с горла тыльной стороной ладони, затем рукавом футболки. Он тяжело, с присвистом дышал, его плечи вздымались. Подошёл к лежащей Мико не как победитель к поверженному врагу, не с триумфом, а как уставший до смерти, но всё ещё ответственный старший брат к младшей сестре, перегнувшей палку в игре и теперь горько раскаивающейся. Он молча протянул ей руку. Она медленно, будто сквозь воду, перевела на него взгляд, задержала его на его лице, затем, без единого слова, взяла его протянутую ладонь. Его пальцы сомкнулись вокруг её кисти, и он легко, почти без усилий поднял её на ноги. — Прости, — выдохнула она, и в её голосе, тихом и надтреснутом, звенели непролитые, но уже готовые хлынуть слезы. — Я… я не хотела… — Ничего, — отозвался он, и в его голосе, хриплом от напряжения и пересохшего горла, впервые за весь этот долгий, адский вечер прозвучало не металлическое безразличие или холодный расчёт, а что-то вроде усталого, но подлинного, человеческого тепла. — Мы все на взводе. Как струны, которые вот-вот лопнут. Но запомни на завтра, крепко-накрепко: ярости там не место. Ни в тебе, ни во мне, ни в ком бы то ни было. Только холодный, ледяной, безошибочный расчёт. И контроль. Всегда контроль. Поняла? Он бросил тяжёлый, многозначительный взгляд на Сашу, который всё ещё стоял, бледный как полотно, его пальцы побелели от нечеловеческой силы, с которой он впивался в спинку стула, будто это был единственный якорь, удерживающий его в штормящем, сходящем с ума море шока и адреналина. Их взгляды встретились через комнату, затянутую теперь пыльной, неподвижной мглой послебоя, пропитанную запахом пота, крови и страха. И в этот раз Август не отвел глаз сразу. Он позволил этому контакту длиться секунду, две, передавая что-то без слов — может, подтверждение, может, предупреждение, а может, просто констатацию того, что они все теперь в одной лодке, где цена ошибки измеряется не синяками, а жизнями. И именно в эту тяжёлую паузу, раздался голос Саши, хриплый, срывающийся, но на удивление твёрдый: — Пойдем, я перевяжу тебе шею, — предложил Саша, и его голос прозвучал хрипло, срывающе. Он оторвался от стула, чувствуя, как надо что-то делать, как-то действовать, чтобы заглушить гул в собственной голове. Он не ждал разрешения, просто сделал шаг вперед. Лоренцо, будто читая его мысли, молча протянул ему небольшую аптечку с бинтами и перекисью, которую принесла Елена. Сам же итальянец, с мягкой, почти материнской сосредоточенностью, подошел к Мико. Девушка все еще стояла, опустив голову, ее тело мелко дрожало от выброса адреналина и последующего спада. Лоренцо достал из кармана небольшую деревянную расческу и резинку. — Садись, piccola pantera , — тихо сказал он, указывая на пол у своих ног. — Дыши. Все кончено. Мико, не говоря ни слова, послушно опустилась на линолеум, поджав под себя ноги. Она позволила Лоренцо начать осторожно, с бесконечным терпением расчесывать ее спутанные, запачканные пылью волосы, собирая их обратно в тугой, знакомый ей хвост. Его пальцы были удивительно нежны для таких больших рук. — Ты умница, Мико, — прошептал он, разделяя прядь за прядью. — Я так горжусь тобой. Ты была великолепна. Просто сегодня тень поймала тебя за хвост. Это бывает с лисичками. Мико лишь глубже опустила подбородок на грудь, но ее плечи немного расслабились. Она инстинктивно наклонила голову, прижавшись виском к его колену, ища в этой простой, ритуальной заботе хоть каплю покоя. — У Мико просто потрясающая техника боя, — в восхищении произнес Оливер, все еще находящийся под впечатлением от увиденного. — Не зря спортивный клуб Лиама всегда проигрывает на межклубных соревнованиях. С ней шутки плохи. — Да уж, — фыркнул Виктор, оторвавшись от наблюдения за Августом и Сашей и скользнув оценивающим взглядом по фигуре Мико, сидевшей на полу. — С такой-то фигуркой любая техника будет смотреться идеально. Рельеф, однако. Лоренцо резко, почти незаметно нахмурился, но не поднял глаз от своей работы. Его пальцы на мгновение замерли. Мико внешне никак не отреагировала, но, словно уловив изменение в энергии друга, чуть сильнее прижалась головой к его ноге, принимая его молчаливую защиту. Не получив отпора, Виктор перевел свой острый, язвительный взгляд на Вейму, которая стояла, прислонившись к стене, и наблюдала за сценой перевязки с каменным лицом. — Тебе бы, Вейм, тоже не помешало немного… заняться собой, — с нарочитой небрежностью бросил он, игнорируя ледяное молчание, которым его встретили. — Расслабилась что-то. — Что, блять?! — рявкнул Август, резко дёрнувшись, так что Саша, только начавший обрабатывать ранку на его шее перекисью, едва не пролил пузырек. Голос немца был низким, опасным, как скрежет металла. — Повтори, что ты сказал? Вейма, к всеобщему удивлению, опустила взгляд, и на ее щеках выступил легкий, стыдливый румянец. — Он… не совсем неправ, Август. Я действительно… поднабрала за последний год. Работа, стресс, еда на бегу… — Надо постоянно держать себя в форме, а то ходить раскормленной и позорить меня — не вариант, — продолжил Виктор, обращаясь уже напрямую к Вейме, и в его голосе звучала не критика, а что-то более мерзкое — право собственности, снисходительное одобрение хозяина. Комната замерла в шоке. Даже Борис и Елена перестали делать вид, что заняты своими делами. — Ты как с моей сестрой разговариваешь?! — Август резко вскочил, сбрасывая руку Саши. Его лицо исказила не ярость, а холодная, абсолютная ярость, от которой по спине пробежали мурашки. Казалось, воздух вокруг него стал гуще и холоднее. — Август, все в порядке, не надо, — начала было успокаивать его Вейма, но брат ее уже не слышал. Он видел только этого самодовольного ублюдка, который смел говорить такое. А Виктор, будто нарочно желая утвердиться, подстегнуть конфликт, продолжил, выпячивая грудь: — Я имею право разговаривать с ней как хочу. Я ее парень. — Он произнес это самоуверенно, бросая вызов. Август скептически, почти с жалостью посмотрел на сестру. Та, не выдержав его взгляда, тихо, почти незаметно кивнула. Да, это правда. — А ты, — Виктор тыкнул пальцем в сторону Августа, — сосунок, который уже убрал с ее пути четверых прошлых парней, будешь меня слушаться. Иначе… Он не успел договорить. Движение Августа было настолько быстрым и неожиданным, что его не увидел никто. Он не ударил. Он просто шагнул вперед, и его рука, сжатая в коготь, мгновенно и безо всякой церемонии вцепилась Виктору в пах, сжимая с такой силой, что у всех присутствующих парней рефлекторно перехватило дыхание и по телу пробежала волна сочувственной, леденящей боли. Виктор ахнул, не крикнул, а именно ахнул — высоко, по-женски, и согнулся пополам, его лицо исказила гримаса немого агонии. — А теперь слушай сюда, олень инкубаторский, — голос Августа был тихим, спокойным, почти ласковым, но каждое слово резало лезвием. — Моя сестра — нежная, хрупкая, умнейшая девушка. И если ты когда-нибудь обидишь ее словом или делом, я тебе эти твои яички вырву и засуну тебе же в глотку. Изменишь — убью. Поднимешь на нее руку — вывезу в лес, дам лопату и заставлю копать себе могилу собственными руками, пока не сдохнешь от истощения. Понял? — Он слегка усилил давление для пущей убедительности. Виктор, задыхаясь, не в силах выпрямиться, лишь судорожно закивал, и из его сжатого горла вырвался хриплый, согласный звук. Август тут же отпустил его. Виктор, пошатываясь, отполз к стене, скорчившись, его лицо было зеленоватым от боли и унижения. Воцарилась гробовая тишина. Нарушила ее Елена, которая даже не шевельнулась, чтобы помочь коллеге. — Разве ты сам не говорил, что она поправилась? — спросила она Августа с деловым, безразличным видом, как будто обсуждала отчет. Август, уже вернувшись к Саше и позволяя тому продолжить, фыркнул. — Я констатировал факт, что ее бедра стали чуть шире. И добавил, что это из-за привычки налегать на сладкое, когда она пытается заесть стресс от работы. И, судя по всему, — он бросил ледяной взгляд на корчащегося у стены Виктора, — от новой, сомнительной опухоли в ее жизни. Это медицинское наблюдение, а не оскорбление. — То есть… ты не считаешь меня толстой? — Вейма посмотрела на брата, и в ее карих глазах вспыхнула детская, радостная надежда. Она подошла и обвила его шею руками, осторожно, чтобы не задеть рану. Август, позволив ей это, тяжело вздохнул, но в его голосе, когда он заговорил, прозвучала непривычная, почти нежная убежденность. — Ты — метр восемьдесят восемь с весом семьдесят килограмм. Ты в полной, абсолютной спортивной норме. А твой так называемый «животик», твоя объемная, женственная грудь и эти самые широкие бедра — это не недостатки. Это прекрасное, божественное дополнение к моей великолепной принцессе. — Он наклонил голову, и Вейма, сияя, поцеловала его в щеку. — Вау, — прошептал Оливер, разводя руками. — Август умеет проявлять чувства любви и привязанности. Никогда бы не подумал. — Он обернулся к Саше, который, бледный и сосредоточенный, накладывал на шею Августа аккуратную повязку. — А ты? Ты тоже в курсе этой… его нежной стороны? — Ага, да, тоже, — сквозь зубы пробормотал Саша, сжимая бинт так, что Август слегка вздрогнул. Внутри него все скрежеталось. Он вспоминал нежность, с которой Август может прикасатся к нему, его смех утром в доме Веймы, его тяжелый взгляд сейчас. И от этого осознания, что эта способность к глубокой, почти фанатичной заботе существует, ему становилось еще невыносимее. Потому что прямо под ребрами, как острый камень, засел вопрос, который он не мог задать при всех. Вопрос, от которого в горле стоял ком. — Никто не хочет в туалет? — вдруг, резко, почти отчаянно выпалил он, прерывая неловкую паузу. Идея пришла внезапно, как спасительная соломинка. Последовали отрицательные покачивания головой. Борис выпрямился, собираясь взять на себя обязанности охранника. — Пойдем, я сопровожу тебя. — Да я с Августом схожу! — тут же, панически всполошившись, возразил Саша. — Зачем вас напрягать? Август изогнул неповрежденную бровь, глядя на него с немым вопросом. — Я, вообще-то, не хочу в туалет. — Пойдем, ты мне… поможешь, — уже хватая Августа за руку выше локтя и решительно направляясь к двери, почти выталкивая его, говорил Саша. Его пальцы дрожали. — Член держать тебе не буду, — скептически, но без сопротивления согласился Август, позволяя себя увести. — У меня свои принципы. Дверь закрылась за ними, оставив в комнате тяжелое, многозначительное молчание. — Если бы они сказали, что идут «посекретничать», это было бы менее подозрительно, — тихо, с легкой улыбкой заметила Мари, разряжая обстановку. Оливер обнял ее за плечи и вздохнул с преувеличенным облегчением. — Эх, главное, что они, кажется, наконец-то подружились. Хотя способ, честно говоря, выбрали так себе — через общую угрозу расчленения маньяком. Но в его шутке не было настоящей веселости. Все понимали: то, что только что произошло, было не просто дружеской ссорой или тренировкой. Это была лакмусовая бумажка, показавшая темные глубины, скрытые под поверхностью. И тайный разговор за дверью, на который ушел Саша, нависал в воздухе неразрешенным, тревожным вопросом, вторым по важности после главного: что принесет им рассвет? Туалет в административном крыле был пустынным, вылизанным до стерильности склепом. Воздух пах резкой, едкой химией дезинфектанта, сыростью старых труб и тоской заброшенных помещений. Длинные флуоресцентные лампы под потолком громко, навязчиво жужжали, отбрасывая безжалостный, бледный, синеватый свет на потрескавшуюся кафельную плитку пола и на большое, покрытое темными пятнами и царапинами зеркало над раковинами. Воздух был спертым, холодным, нежилым. Август, войдя первым, с привычной, почти незаметной автоматической осторожностью бегло проверил каждую из трех кабинок, толкнув дверцы ногой, убедившись в их пустоте. Этот простой, отработанный жест был не паранойей, а частью его внутренней, инстинктивной прошивки — всегда сканировать окружение, всегда знать точки входа и выхода, всегда контролировать пространство вокруг себя. Щелчок замка на главной, тяжелой двери прозвучал оглушительно громко в каменной, гулкой тишине уборной. Он облокотился о холодную, влажную керамику раковины, скрестив на груди мощные, в синяках руки, и посмотрел на Сашу. Тот стоял посредине, под жужжащей лампой, нервно переминаясь с ноги на ногу, будто ступал по раскаленным углям. Его лицо в этом резком, безжалостном свете казалось еще более бледным, почти прозрачным, изможденным, с синеватыми тенями под глазами, которые делали его похожим на призрака самого себя. — Ну что, — начал Август, и его голос, лишенный теперь слушателей, зрителей, необходимости быть твердым или насмешливым, звучал не холодно, а просто устало, глухо, как эхо в колодце. — Раскрой же наконец великую тайну, о великий стратег и мастер по выдумке кричащих предлогов. Зачем ты нас выдернул таким идиотским, нарочито подозрительным способом? Мари, в своей простоте, права — «пошептаться» или «подышать воздухом» звучало бы куда изящнее и менее похоже на сцену из дешевого детектива. Или у тебя и вправду начались функциональные проблемы с мочевым пузырём на нервной почве? Саша не ответил на шутку, не улыбнулся. Он вдохнул полной грудью, будто собираясь нырнуть с высокой скалы в ледяную, черную воду, и выдохнул слова, которые грызли его изнутри, точили душу с той самой, роковой секунды на крыше, когда мир перевернулся: — Я хотел спросить. Кое-что очень важное. Не могу больше носить это в себе. — Он заколебался, сглотнув ком в горле, не зная, как подступиться, с чего начать. Пальцы его беспокойно теребили край новой повязки на шее Августа, которую он сам только что наложил. — Ты, когда говорил с Маркусом там, наверху… ты сказал ему, что твой отец сейчас инвалид-колясочник… и что виновны в этом Романовы. Моя семья. Он выпалил это быстро, сгоряча, не глядя в глаза Августу, изучая какую-то древнюю, жирную трещинку на кафеле у своих ног, будто в ней был заключен ответ на все вопросы. Август замер. На его лице, обычно таком контролируемом, не было ни капли удивления — лишь мгновенная, тяжелая, словно свинцовая гиря, тень понимания и глухой, раздраженной досады. Вот оно. Добрались. Прорвалось. Он зажмурился на секунду, будто пытаясь отогнать нахлынувшую волну воспоминаний. — Ох, черт, — тихо, с искренним сожалением выругался он, отводя взгляд в сторону, к запотевшему от холода окошку под потолком. — Прости. Я… я не хотел, чтобы это так прозвучало. Не хотел, чтобы ты это услышал. Не тогда. Не так. — Случайно? — Саша наконец поднял на него глаза, и в них не было теперь обвинения или гнева, лишь мучительное, выворачивающее наизнанку недоумение и жгучая, неутолимая потребность докопаться до истины, какой бы горькой она ни была. — Ты бросил это как железный факт. Как окончательный, беспощадный приговор. Как будто это аксиома, которую я должен был знать. И я… я все это время думал… — его голос дрогнул, — я думал, что моя семья, мой отец… что они как-то причастны. К твоей боли. К тому, что ты… какой ты есть. Я пришёл к этому выводу. — Да, случайно! В том смысле, что… — Август тяжело, с хрипом вздохнул, провел рукой по коротко остриженным, щетинистым волосам, оставляя их еще более растрепанными, дикими. Его обычная, отточенная уверенность куда-то испарилась, обнажив под ней просто усталого, измотанного до предела, очень одинокого человека с тяжелым грузом на плечах. — Я не считаю так. Это была… тактическая, циничная гипербола. Грубая и крайне неудачная. Понимаешь? Наши отцы, действительно долго и тесно сотрудничали. Были партнерами, если можно так выразиться в их… специфическом бизнесе. И на одной из их совместных, сложных… ну, назовем это «операций», мой отец действительно получил тяжелейшую травму. Был взрыв, обрушение конструкций. Его вытащили полуживого. Он ушел тогда в глубокую тень, долго, мучительно восстанавливался. Хромал, страдал от постоянных болей, но… ходил. Это было… не идеально, но терпимо. Жизнь, хоть и исковерканная, продолжалась. Он сделал паузу, и его взгляд, обычно такой острый и живой, стал отрешенным, туманным, будто он смотрел не на грязные кафельные стены туалета, а сквозь них, в какое-то другое, давнее, проклятое место, в дом своего детства, пахнущий лекарствами и тихим отчаянием. — А потом… а потом случился я. Будучи полным, самоуверенным, взбесившимся от бессилия идиотом-подростком. Отец… он был строг. Жесток, даже. По-своему. Он пытался из меня выковать то, что не смог сохранить в себе после травмы — несгибаемость. А я… я ненавидел его за это. Ненавидел его слабость, которую он пытался скрыть за тиранией, и свою собственную слабость перед ним. И в одну из таких ссор, в пылу ярости, я… я не рассчитал силы. Мы стояли на лестнице в нашем доме. Он что-то кричал мне вслед, а я… я просто развернулся и толкнул его. Он не удержался на костылях. Потерял равновесие. Сорвался с целого пролета. — Голос Августа стал плоским, монотонным, безжизненным, как будто он зачитывал строки из сухого полицейского протокола или медицинской карты, стараясь не чувствовать. — Компрессионный перелом позвоночника, повреждение спинного мозга. Он теперь прикован к инвалидной коляске. Навсегда. И виноват в этом только один человек на всей планете — я. Твоя семья, твой отец… они тут совершенно ни при чем. Ни капли. Ни грамма. Это моя вина. Тишина, густая и тягучая, как патока, повисла между ними в жужжащем пространстве уборной. Саша слушал, затаив дыхание, и его сердце сжалось от странной, противоречивой смеси дикого облегчения и острой, чужой, но оттого не менее пронзительной боли. — Но почему тогда… — начал Саша, и его собственный голос прозвучал тихо, неуверенно, — почему ты так сказал? Маркусу? Если это… если это неправда о моей семье? Зачем вплетать это в ту историю? Август оттолкнулся от холодной раковины и сделал несколько медленных, тяжелых шагов к нему. Его движения были лишены привычной грации, он шел, будто преодолевая невидимое сопротивление. Он остановился совсем близко, так что Саша почувствовал исходящее от него тепло и запах — пота, крови, дешевого мыла и чего-то еще, неуловимого, металлического. — Потому что Маркусу нужен был не логичный довод, — тихо, глядя куда-то через плечо Саши, сказал Август. — Ему нужен был образ врага, который он мог бы понять и в который мог бы уверовать в свои последние секунды. Конкретный, осязаемый. «Система» — слишком абстрактно. «Романовы» — это имя, вес, сила, против которой он, маленький, чувствовал себя бессильным всегда. Это была эмоциональная манипуляция самого низкого пошиба, Саша. Я играл на его уже существующих комплексах, на его страхе перед такими, как ты. Я связал его личную трагедию с выдуманной вселенской несправедливостью, где твоя семья — воплощение зла, причинившего вред моей. Это сработало. Это заставило его замереть, задуматься. И дало мне те доли секунды, чтобы схватить его. Я использовал твое имя, твою фамилию, как инструмент. Как дубину. И за это мне должно быть стыдно. И мне стыдно. Искренне. Воздух между ними сгустился, как желе, тяжелое и прозрачное, но делающее каждый взгляд, каждое слово болезненно ощутимым. Август медленно, с невероятным усилием, поднял глаза. Он посмотрел прямо на Сашу, и в этих карих глазах, всегда таких ясных, контролирующих или холодных, сейчас плавала целая вселенная боли. Они были тусклыми, запавшими, с синевой под ними, но в их глубине Саша увидел слой за слоем. Верхний — привычная отстраненность, щит изо льда. Под ним — муть лжи, полуправд и недоговорок, за которыми он так яростно цеплялся все эти месяцы. А ещё глубже, в самом ядре, там, куда не проникал даже свет лампы в их гримерке, клубилась тяжелая, густая, неподъемная правда. И вина. Та самая, первородная, въевшаяся в кости, о которой он только что пытался говорить обрывками. Она смотрела на Сашу из этой бездны — немой, обвиняющей, бесконечно одинокой. И именно этот взгляд, это немое признание во лжи, смешанное с такой нагой болью, заставило Сашу выдохнуть слова, которые он носил в себе, как раскаленный уголь, со времён того разговора с Веймой. Голос его звучал не обвиняюще, а устало, почти механически, будто он констатировал погоду в аду. — А знаешь, что самое мерзкое во всей этой истории? — он сделал паузу, давая каждому слову врезаться в тишину. — Ты мне врёшь. До сих пор. Да, наши отцы сотрудничали. Да, твой получил травму. Но ты скинул его с той лестницы не во время драки и не в порыве ярости. Ты сделал это в ломке. Потому что он отказывался давать тебе очередную дозу того дерьма, которым Освальд тебя накачивал с детства. Он пытался тебя «отлучить», а ты… ты просто хотел, чтобы боль прекратилась. Любой ценой. Август не вздрогнул. Он замер. Полное, абсолютное оцепенение сковало его черты. Даже боль, казалось, отступила перед этим ударом. Его глаза расширились, в них промелькнуло не просто удивление, а животный, панический шок — шок от того, что самое сокровенное, самое постыдное знание, похороненное под тоннами бетона воли и молчания, было выкопано и выставлено на свет. Подвешенное в воздухе между ними, оно пахло гнилью и страхом. — Если тебе уже Вейма всё напела, — его голос был хриплым шёпотом, лишенным какой-либо интонации, — зачем ты тогда меня спрашиваешь? Чтобы насладиться зрелищем? — Нет, — Саша отрезал резко, и в его собственном голосе впервые за весь разговор прозвучала надрывная нота. Он отвернулся, сжав кулаки, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. Потом, с трудом, заставил себя повернуться обратно и встретиться с этим леденящим, раненным взглядом. — Потому что я хочу услышать это от тебя. Не от сестры, не из досье, не из сплетен. От человека, который… — он закусил губу, чувствуя, как предательский жар разливается по щекам, но не от стыда, а от яростной, бессильной нежности, — который, чёрт побери, целовал меня в темноте. С которым мы, по всем законам жанра, вроде как в отношениях после той ночи. Или это тоже было частью плана? Химической реакцией адреналина и страха? Молчание после его слов было оглушительным. Август закрыл глаза, его лицо исказила гримаса, в которой смешались боль, стыд и что-то, похожее на отчаяние. Когда он заговорил снова, его голос был плоским, безжизненным, как зачитывание медицинского заключения. — Да. У меня бывает ломка. Это не красивое слово из фильмов. Это ад. Это игра в русскую рулетку, где патроны — это либо ломка, которая превращает тебя в зверя, готового разорвать всех вокруг за глоток облегчения, либо… приступ. Паническая атака, помноженная на галлюцинации и полную потерю связи с реальностью. Мне необходим этот препарат. Не какой-то другой. Конкретный. Тот, что он, Освальд, разработал специально для меня. Я… я зависим от него на физиологическом уровне. Без него мой мозг просто… отказывается. Он даёт сбой. И этот сбой смертелен. Без него я не «просто плохо себя чувствую». Я умираю. Медленно, мучительно, либо в припадке ярости, либо в приступе паники, который разорвёт моё сердце или заставит меня выпрыгнуть в окно, убегая от теней. Саша слушал, и с каждой фразой в его груди что-то сжималось, становясь холодным и тяжёлым. Он вспомнил. Отдельные кадры, как вспышки. — Когда я только начал копать… пытался достать твоё досье, — начал он медленно, его взгляд был прикован к бледному лицу Августа. — Ты был в кабинете. Я сидел, чувствуя себя виноватым и униженным, после той пощёчины. А ты угрожал выкинуть меня с окна, если я не отстану. Это была ломка? Тот холод, эта… эта нечеловеческая ярость? Август покачал головой, не открывая глаз. — Нет. Ты не видел меня в настоящей ломке. Это было… Раздражение. Страх. — А после падения с горы? — настаивал Саша, вытаскивая из памяти контрастные образы — Ты то был ледяным, то… черезчур эмоционален. Это отголоски? — Это последствия. Эмоциональная нестабильность. Как похмелье после бури в мозгу. Но не сама буря. — А в доме у Веймы? — Саша сделал паузу, вспоминая ту ночь, крики, шприцы, лицо Веймы, полное не страха, а профессиональной, выстраданной скорби. — Это был приступ? Август кивнул, наконец открыв глаза. В них было пусто. — Приступ. Совершенно другое состояние. В ломке… я в сознании. Но это сознание горит. Всё внутри кричит, требует, ярость — это единственное, что остаётся от тебя. Ты агрессивен, опасен, но ты понимаешь, кто ты, где ты, кто вокруг. В приступе… — он сглотнул, и его голос стал тише, — реальность расползается. Зрение, слух, осязание — всё предаёт. Окружающее смешивается с воспоминаниями, со страхами, с болью. Ты не различаешь, где сейчас, а где пятнадцать лет назад. — И как это… проявляется? — спросил Саша, уже почти боясь ответа. Уголок губ Августа дрогнул в подобии горькой, кривой усмешки. — Ну, например… Вейма мне кажется мамой. Она очень на неё похожа. И в эти моменты… даже если где-то на задворках сознания я знаю, что это она, меня передёргивает. Потому что мама тоже выбирала… конченных козлов. Один за другим. — Он тяжело вздохнул, и в этом вздохе была тяжесть целой жизни. — Дядя… он остаётся собой. Но он слепой. Этот образ — дядя с залитыми кровью глазами, сразу после того, как ему… как его полоснули… он отпечатался. Иногда он просто стоит и смотрит. Ничего не говорит. Просто смотрит пустыми глазницами. А иногда… иногда снится прислуга. Та, что работала в поместье. Они шепчут, как им было больно, когда Освальд крамсал их. Или… или он сам. Со своими… инструментами. С холодным, любопытным взглядом, когда он изучал… детские тела. На предмет выносливости. От этих слов в комнате стало физически холоднее. Саша почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он смотрел на Августа, на этого человека, который нёс в себе целый склеп таких образов, и его сердце сжалось от сострадания, смешанного с леденящим ужасом. И тогда он задал самый главный, самый страшный вопрос. Тихо, почти шёпотом. — Тогда… на кухне. Ты видел во мне… его? Август не ответил сразу. Он смотрел куда-то поверх плеча Саши, в прошлое, в тот самый момент. Его лицо стало совершенно безжнизненным. Потом он медленно, едва заметно, кивнул. — Да. Одно слово. Маленькое, сокрушительное. Оно упало между ними, как камень в тихую воду, и расходящиеся круги были полны леденящего понимания. — Знаешь — продолжил он, и в его голосе прозвучала горькая, саморазрушительная ирония. — Ты раздражал меня с первого дня именно этим. Своей невинностью. Своим незнанием. И любопытсвом, желанием засунуть свой нос где тебе не место. Так что, видишь, я не только подлец и лжец, но еще и больной лицемер. Саша молчал, переваривая этот поток откровений. Его ум, привыкший к простым схемам, к бинарному «правда-ложь», боролся с этой многослойной, грязной, человеческой правдой. Август не оправдывался. Он каялся. И в этом покаянии было больше силы и честности, чем в любой оправдательной речи. — Ты… ты мог бы мне сказать раньше, — наконец выдохнул Саша, но уже без упрека. — И что бы изменилось? — парировал Август, снова отходя к раковине и включая воду, чтобы сполоснуть лицо. — Ты бы начал жалеть меня? Или, что более вероятно, стал бы относиться ко мне как к ходячей трагедии, с которой нужно обращаться в белых перчатках? Мне это не нужно, Саша. Мне не нужна ничья жалость. Особенно твоя. Он вытер лицо бумажным полотенцем, смял его и швырнул в переполненную урну. — Я сказал тебе это сейчас, потому что… потому что завтра может не наступить. Он обернулся, оперся спиной о раковину и скрестил руки, возвращаясь к своей привычной, защитной позе, но теперь между ними уже не было той невидимой стены. — Вот и весь сказ. Теперь ты знаешь. И можешь решить, стоило ли тащить меня сюда ради этого. И стоит ли вообще быть со мной. Саша посмотрел на него — на этого сильного, сломленного, невероятно опасного и в то же время бесконечно одинокого человека. И внезапно понял, что его прежний страх перед Августом сменился чем-то иным. Не жалостью. А признанием. Признанием его силы, его боли, его права быть таким, какой он есть. И желанием, странным и новым, быть тем, кому он, возможно, мог бы доверять. Не как лидеру. Как человеку. — Скелет в шкафу есть у каждого, — тихо сказал Саша, глядя прямо на него. — Просто у некоторых шкафы больше. И скелеты… страшнее. Это было подло нагло мне врать, зная, что ты мне не безразличен. Но… я понимаю, зачем ты это сделал. И прощаю. Если, конечно, мне нужно это прощение давать. Он сделал паузу, подбирая слова. — Ладно. Дальше. Следующий вопрос из списка «Тайны Августа Вернера»? Пока мы тут, в этом романтичном месте с антуражем в виде общественного сортира и звуковым сопровождением в виде жужжания умирающих ламп дневного света. — Попытка сарказма прозвучала слабо, почти по-детски. — Почему ты скрывал Вейму? Называл её просто «Ви» все это время? Вы вроде как объяснили, но… этого недостаточно. Что такого по-настоящему страшного было в том, что все знали — у тебя есть сестра? Ты же не скрывал, что у тебя вообще есть семья. Август нахмурился, и в его глазах снова, как тень огромной птицы, промелькнуло что-то тяжелое, старое. — Мы объясняли поверхностно — для двусмысленности, для маскировки. Но если копнуть глубже… У нашей семьи, точнее, у сферы деятельности нашего дяди, всегда было достаточно недоброжелателей. Конкуренты. Те, кого он обошёл или переиграл. Люди, которые считали, что имеют с ним старые, кровавые счеты. — Он сглотнул. — В нашем мире, Саша, самые эффективные удары наносятся не по тебе. Они наносятся по тем, кого ты любишь. По твоим слабостям. Вейма… — его голос дрогнул, — Вейма с детства была не просто сестрой. Она была моим щитом, когда я был маленьким и беспомощным. А потом… потом стала моей ахиллесовой пятой. Моим самым уязвимым, самым болезненным местом. Если бы все, все до единого, знали, какая она для меня важна, как я её… — он замялся, подбирая слово, слишком сильное для него, — …как я её берегу… это сделало бы её идеальной мишенью. Прицелом на спине. Заложником в чужой игре. А я… — он выдохнул, и в этом выдохе была вся его ярость и вся его беспомощность, — я не мог бы этого пережить. Снова. После всего. Так что да, я скрывал. Я создавал легенду о загадочной «Ви», чтобы разделить её образ, запутать следы. Это была моя, детская, может, наивная, но искренняя попытка защиты. Саша кивнул, медленно, понимающе. Он сам вырос в мире, где семейные узы, имя «Романов» были и козырем, и мишенью, и тяжёлым наследством. Он знал вкус этой паранойи, этой постоянной оглядки. — Понятно, — сказал он тихо, почти благоговейно. Потом, после долгой, тяжёлой паузы, наполненной лишь жужжанием света, он посмотрел прямо на Августа, и в его голосе прозвучала нерешительность, смешанная с чем-то более глубоким, трепетным и пугающим. — А я… — он сделал вдох, — я считаюсь твоей слабостью? Вопрос повис в воздухе между ними, неожиданный, оголенный, лишенный всяких покровов. Он вибрировал в спёртом пространстве, становясь больше, чем просто словами. Август замер, будто его ударили током. Он смотрел на Сашу, на его лицо, освещенное мертвенным светом ламп, на его слегка припухшие от усталости губы, только что коснувшиеся его ладони, на глаза, в которых плескались детский страх, взрослая решимость и что-то ещё, тёплое и беззащитное, что заставляло его собственное, закованное в лёд сердце биться чаще, болезненнее, срывая ритм. Он не ответил словами. Слова были ненадёжны, они лгали и предавали. Вместо этого он просто, без предупреждения, привстал и поцеловал его. Это не был стремительный, страстный, захлёстывающий поцелуй юношеской влюблённости. Это было медленное, тихое, неоспоримое утверждение. Ответ, высказанный на языке, не требующем лжи, уклонений или тактик. В нём была тяжесть всего пережитого за этот бесконечный день — леденящий страх на крыше под ледяным дождём, острая боль от потери и предательства, ярость боя, усталость, въевшаяся в кости, и сквозь всю эту тьму — хрупкая, непонятная, но невероятно прочная нить, что связала их здесь, в этом холодном, пахнущем хлоркой и отчаянием туалете, на самом краю общей пропасти. Это было признание. Признание уязвимости. Признание связи. И, возможно, начало чего-то нового, чего оба боялись назвать. Когда они наконец разъединились, мир вокруг, казалось, перестал существовать. Осталось лишь это тесное пространство между их телами, наполненное электрическим трепетом, запахом крови, пота и чего-то невыразимо нового. Дыхание у обоих было сбившимся, неровным, губы влажными, обожжёнными этой странной смесью отчаяния и невероятной близости. Август не отступил. Он не сделал ни шага назад в свой привычный бастион холодности. Вместо этого он прижал свой горячий, влажный от пота и, возможно, слёз лоб к груди Саши. Его глаза были плотно закрыты, длинные, тёмные, мокрые ресницы дрожали, отбрасывая на бледную, исхудавшую кожу причудливые тени в тусклом свете, просачивающемся в подвал. Он дышал, и его дыхание было похоже на стон, на выдох после долгого падения. — Теперь ты знаешь слишком много, Романов, — прошептал он, и его голос был хриплым, выскобленным из самой глубины, но в нём не было ни привычной стальной угрозы, ни сожаления о сказанном. Лишь усталая, почти обречённая покорность судьбе. И странное, освобождающее облегчение, как если бы он, наконец, сбросил со своих плеч гранитную плиту, под тяжестью которой сгибался долгие годы, не позволяя себе распрямиться. — И это знание… оно делает тебя ещё большей мишенью. Не только для него…— Он сделал паузу, глотая воздух. — И, чёрт возьми… для меня самого. Потому что теперь… теперь у меня их две. Ахиллесовы пяты. И я… я не знаю, как защитить сразу две самые уязвимые точки. Он говорил о своей слабости к нему как о факте, как о стратегической ошибке, которая обрекает их обоих. Но в этой обречённости была и жуткая нежность. Саша, всё ещё держа его за плечи, притянул его ещё ближе, не давая отстраниться, раствориться в тени. — Тогда почему… — его голос звучал тихо, но твёрдо, — почему ты до сих пор думаешь, что у меня может быть просто… наваждение на твой счёт? Август слегка отклонил голову, пытаясь избежать этого пронзительного взгляда. — С чего ты взял, что я так думаю? — его ответ был слабой, почти автоматической попыткой уйти от ответа. — Думаешь, я настолько глуп? — Саша не отпускал его, его пальцы слегка впились в ткань футболки. — После твоих слов в гкомнате. После того, как я сказал, что у меня не было опыта? Ты решил, что всё, что я чувствую, — это благодарность запуганного ребёнка к своему защитнику, спутанная с чем-то ещё из-за адреналина и страха. Август замер. Его губы сжались в тонкую, напряжённую линию. Он пытался отвести взгляд, уставиться в темноту угла, но Саша не позволял. — Я просто… я думаю, тебе следовало бы хотя бы… попробовать. Быть нормальным, — выдохнул он, и в этом слове «нормальный» звучала вся его собственная, выстраданная боль от ощущения своей «ненормальности», своей изломанности. — Нормальным? — переспросил Саша, и в его голосе прозвучало непонимание, смешанное с лёгкой, горькой иронией. — Что это, по-твоему? С девушкой? Быть с девушкой, а не… — он сделал крошечную паузу, — не с тобой? Август молча кивнул, почти незаметно. Это был не ответ, а подтверждение его самых тёмных убеждений. Что путь Саши должен быть простым, светлым, общепринятым. Не таким, как его собственный — запутанным, тёмным, отмеченным страданием. Саша тихо вздохнул, и в этом вздохе была усталость от необходимости снова и снова доказывать очевидное. — Понятно. Теперь я понимаю, почему ты ещё ни разу не ответил мне. Ни на шутку, ни на намёк, ни на… те самые слова. Любви. — Он произнёс это слово не с пафосом, а просто, как констатацию факта, от чего оно прозвучало ещё весомее. Август вздрогнул, будто его ударили. — Ты и отец… вы все считаете меня избалованным, наивным мальчишкой, который не понимает, что творит, — продолжил Саша, и его голос приобрёл новую, незнакомую Августу твёрдость. Голос человека, который прошёл через ад и вышел из него другим. — Но я вырос, Август. И я прекрасно осознаю, что чувствую. И чего хочу. Безо всяких иллюзий. Он замолчал, давая словам осесть. Воздух между ними снова наэлектризовался, но теперь это было иное напряжение — не страха, а ожидания. — И чего же? — наконец прошептал Август, и в его голосе прозвучал не вызов, а почти неслышная, робкая надежда, которую он сам, казалось, боялся признать. — Я хочу, — Саша придвинулся так близко, что их носы почти соприкасались, — чтобы ты сказал мне. Не то, что, как ты думаешь, я хочу услышать. Не то, что «правильно» или «безопасно». А именно то, что ты чувствуешь. Ко мне. Он не требовал. Он просил. Но в этой просьбе была сила, против которой не было защиты. Август открыл рот. Закрыл. Его горло сжалось. Слова, которые он так яростно прятал, которые давили его изнутри, подступили к самой границе. — Я… я лю… — начал он, и тут же замер, ощутив, как по щекам разливается предательский, жгучий румянец. Он прикусил губу, отводя глаза с выражением крайнего смущения и досады. — Почему… почему в своей комнате, в злости, это давалось проще?! — вырвалось у него, вопрос, обращённый к самому себе, к своим слабостям, к этому невыносимому моменту истины здесь. Саша не мог сдержать лёгкую, сбившуюся усмешку. В ней не было насмешки. Было облегчение и странная нежность. — Я вообще стоял поражённый, ты выгоняешь, а я ничего не могу сказать, что пришлось аж на твоём заговорить — пошутил он тихо, пытаясь снять хоть тень этого чудовищного напряжения. Уголок губ Августа дрогнул в ответ. Микроскопическая, почти невидимая улыбка, но она была. И в этот миг, когда щит из страха и смущения дал крошечную трещину, слово нашло выход. Не громкое. Не пафосное. Тихое. И на его родном языке, на том языке, на котором говорили его самые первые, самые сокровенные чувства, до того как мир стал сложным и опасным. — Ich liebe dich. Три слова. Простые. Окончательные. Произнесённые так тихо, что они почти потерялись в тишине, но для Саши они прозвучали громче любого крика. Они не были похожи на признание из романтического фильма. В них слышалась боль, усталость, страх… и непоколебимая, пугающая своей искренностью правда. И на этот раз инициатива перешла к Саше. Не в порыве страсти или отчаяния, а в акте глубокого, безмолвного понимания и принятия. Он не бросился в поцелуй. Он медленно, давая Августу время отпрянуть, если тот захочет, приблизил своё лицо. И когда их губы снова встретились, это был уже не поцелуй спасения или ярости. Это был поцелуй обета. Тихий, продолжительный, полный той самой «ненормальной», сложной, болезненной и прекрасной реальности, которую они только что, наконец, признали. В нём был вкус крови, слёз и горьковатого лекарства, но под всем этим — твёрдая, несгибаемая уверенность в том, что какие бы пяты у них ни были, какие бы тени ни ждали впереди, они теперь — две половинки одной сломанной, но живой истории. И эту историю они будут писать вместе. Они простояли так ещё несколько мгновений в жужжащей, прозаической тишине уборной, в своём маленьком, хрупком, временном убежище, пока за тонкой дверью ждал огромный, безжалостный мир, полный страха, лжи, крови и смертельной игры, в которую они теперь вступали не как отдельные, одинокие игроки, а как команда. Связанные не только общей опасностью и общим врагом, но и этой новой, пугающей, головокружительной и единственно спасительной правдой, что теперь жила и дышала в пространстве между ними. Рассвет не принёс с собой обещанного покоя или надежды. Он приполз бледным, водянисто-серым светом, робко пробивающимся сквозь запыленные, давно не мытые окна их временного убежища. Спали немногие, урывками, вполглаза, и сон этот был беспокойным, населённым тенями и отголосками вчерашних криков, свиста клинков и глухих ударов. Те, кто бодрствовал — Вейма и её люди — дежурили посменно, их тени, длинные и усталые, молча скользили по голым стенам, как призраки на вахте. Воздух в комнате был густ, спёрт, насыщен до предела запахами немытого тела, старого пота, страха и адреналинового похмелья — той странной, выжатой пустоты, что наступает после всплеска экстремальных эмоций. Первым поднялся Август. Его сон был коротким, прерывистым и тревожным, полным незавершённых образов: падение с крыши, которое он чувствовал всеми клетками тела, алая, жгучая черта на горле, глаза Маркуса, смотрящие в никуда. Он встал с скрипучей раскладушки с тихим, подавленным стоном, каждое движение отзывалось глухой, ноющей болью в перегруженных, неподвижных во сне мышцах. Рана на шее под аккуратной повязкой саднила, напоминая о цене вчерашней разрядки. Но когда он подошёл к крошечной, ржавеющей раковине в углу комнаты и плеснул в лицо пригоршню ледяной, пахнущей железом воды, в мутном осколке зеркала на него смотрел уже не измождённый, израненный юноша, а командир. Его глаза, глубоко запавшие и с синеватыми тенями под ними, словно выжженные изнутри, загорелись знакомым, неумолимым, холодным огнем расчёта. Время для сомнений, жалости к себе и душевных излияний закончилось. Наступил день «Х». День игры, ставка в которой — их жизни. Первой его встретила в полумраке коридора Анна Викторовна. Она выглядела так, будто не ложилась вовсе, проведя ночь в своём кабинете за бесконечными звонками и бумагами. Её безупречный костюм был помят, волосы, обычно собранные в тугой пучок, выбивались беспомощными прядями. В руках у неё был планшет с ярким, цветным графиком фестиваля, но взгляд был устремлён не на экран, а куда-то внутрь себя, в пучину немыслимой ответственности, которая давила на плечи тяжелее любого камня. — Август, — голос её был хриплым, простуженным от бессонницы и сдерживаемых слёз. — Послушай меня. Ты должен остаться здесь. В медпункте. Отдохнуть, прийти в себя. У тебя… — она кивнула на его шею, где белела повязка, — серьёзная травма. Ты в шоке. Да и в целом… Ты теперь в самом центре всего этого ужаса. Лучшее, что ты можешь сделать — держаться в тени, пока… Август остановился перед ней, выпрямившись во весь свой немалый рост, будто надевая невидимые доспехи. Боль, усталость, головокружение — всё это он загнал в самый дальний, глухой угол сознания, запер на тяжёлый замок. — Анна Викторовна, с глубочайшим уважением, но это невозможно, — сказал он ровно, без прежней студенческой дерзости, но с той непререкаемой, стальной твердостью, что не оставляет места для возражений. — Если я исчезну, сделаю хоть шаг в сторону от привычной роли, он почует неладное. Запахёт страхом. Запахёт ложью. Всё должно идти строго по графику, по расписанию, в рамках безупречной, наглажённой нормальности. Глава студенческого совета обязан быть на месте, суетиться, решать проблемы с перегоревшими гирляндами, нехваткой стульев и истерикой звукорежиссёра. Иначе весь наш хрупкий, безумный план рассыплется как карточный домик от дуновения ветерка. Со мной всё в порядке. Это царапина. — Он показал пальцем на повязку, и в его жесте было что-то от презрения к собственной плоти. — Неудобно, но не смертельно. Он сделал шаг ближе, снизив голос до доверительного, но оттого не менее твёрдого шёпота. — А вот если я буду прятаться, отсиживаться в безопасности, это вызовет вопросы. Вопросы у студентов, у преподавателей, у охраны. Вопросы, на которые у нас нет безопасных, логичных ответов. Наш психопат наблюдает. Нарушенные шаблоны — это красный флаг. Я не могу себе этого позволить. Мы не можем. Они смерили друг друга долгими, усталыми взглядами — директор, несущая груз за всех, и студент, взваливший на себя груз, который не должен был нести никто. В глазах Анны Викторовны боролись материнская или, по крайней мере, опекунская забота, профессиональный долг и горькое понимание безжалостной логики его безумия. В конце концов, она тяжело, сдавленно вздохнула, будто выпуская из себя последнюю надежду на другой исход, и кивнула, коротко, как отдавая приказ самой себе. — Ладно. По твоему. Но ты под постоянным, ненавязчивым, но неусыпным присмотром. Хоть кого-нибудь из моих людей или из команды Веймы — в радиусе видимости, всегда. И если почувствуешь хотя бы лёгкое головокружение, слабость, тошноту… — Я немедленно, без пререканий, лягу и подниму ноги вверх, как образцовая пострадавшая, — с почти прямой, но усталой физиономией пообещал Август, но в глубине его глаз, на мгновение, мелькнула искренняя, тёплая благодарность. Он прошел мимо неё, и его шаги по бетонному полу уже звучали по-другому — быстрее, чётче, решительнее. Роль была принята. Маска надета. На улице, на главной аллее кампуса, царила предпраздничная, нервная суета, которая на фоне вчерашнего кошмара казалась сюрреалистичным, ярким сном. Саша, вышедший следом и замерший на крыльце, стоял, втянув голову в плечи от колючего утреннего холода и внутренней дрожи, и смотрел, как Август немедленно, без раскачки, погружается в этот хаос: отдаёт чёткие, короткие распоряжения группе первокурсников с огромными коробками гирлянд, лично проверяет разметку для торговых палаток, перебрасывается парой профессиональных шуток с седым электриком, возящимся у основания главной сцены. — Зачем… зачем всё это? — негромко, почти про себя спросил Саша, когда Август на секунду остановился рядом, следя прищуренным взглядом за установкой огромного, как парус, проекционного экрана. — Разве сейчас не… главное совсем другое? Разве вся эта мишура имеет значение? Август не отвел взгляда от работы монтажников, его профиль в холодном утреннем свете был напряжён, как тетива лука. — Это и есть часть главного, Саша. Вторая, не менее важная часть плана. Первая — создание иллюзии паники и последующего быстрого замятья после истории с Маркусом. Мы её посеяли вчера. Вторая — нормальность. Яркая, громкая, наглая, неудержимая, праздничная нормальность. Фестиваль должен быть идеальным. Без сучка, без задоринки. Чтобы у нашего друга в тени не возникло ни малейшего сомнения, ни одной трещинки в картине мира, что жизнь идёт своим чередом, что вчерашняя трагедия — всего лишь досадный, забытый эпизод, пятно, которое уже вывели. Чем масштабнее, громче, красочнее будет этот праздник, тем лучше наше прикрытие. И тем больше азарта, тем сильнее зуд для него — выйти и испортить эту красивую, наглаю картинку. Мы даём ему сцену. Самую лучшую, самую людную, самую освещённую. — Он наконец обернулся к Саше, и в его глазах, на фоне всей этой суеты, читалась ледяная, почти животная, расчетливая ярость охотника, расставляющего капкан. — Пусть выходит играть. Мы уже ждём в кулисах. Со всеми приготовлениями. Тем временем, в актовом зале, превращённом в импровизированный банкетный, царил творческий, почти экзальтированный хаос. Лоренцо, будто и не было вчерашних спаррингов, крови, слёз и напряжения, преобразился до неузнаваемости. В его руках был не просто план рассадки, а целая стратегическая карта со столами, как войсками. Он парил между волонтёрами, как режиссёр на генеральной репетиции своей величайшей премьеры: — Амичи! Стол номер семь, немедленно сместить на полметра влево! Мы что, варвары, чтобы нашим дорогим гостям упираться коленями в дубовые ножки? Per favore! Скатерти — только свежевыглаженные, я чувствую малейшую складку на расстоянии десяти шагов, это оскорбляет моё эстетическое чувство! Центральная композиция из тыкв, каштанов и осенних листьев — просто шедевр, Мария, bellissima, ты волшебница! Но добавьте ещё живых, настоящих свечей, больше атмосферы, нам нужна магия, а не просто украшения! Он ловил на лету летящую мимо него бумажную салфетку, ловко, с фокусничьим щелчком раскручивал её в воздухе и с элегантным поклоном возвращал ошеломлённой девушке-волонтёру. Его голос, полный неистовой жизни, страсти и абсолютной веры в происходящее, был лучшим, самым сильнодействующим лекарством от подступающей паники для тех, кто не был посвящён во всю чудовищную подоплёку этого дня. На крыльце главного корпуса, в тени колонн, Вейма в гражданской, но безупречной одежде тёмные, узкие джинсы, чёрная водолазка, короткая кожаная куртка стояла в плотном кругу с Еленой и представителями фотоклуба во главе с Марией. Перед ними на складном столике был развёрнут мощный ноутбук, на экране которого в режиме реального времени мозаикой менялись виды с десятков камер — как официальных, университетских систем видеонаблюдения, так и дополнительных, мелких, тщательно замаскированных камер, которые её команда и добровольцы расставили в стратегических точках за прошедшую ночь. — Вот здесь, угол у старого фонтана, за ветвями плакучей ивы, — Вейма указывала тонким, решительным пальцем на один из квадратиков. — Слепое пятно. Два метра непокрытого пространства. Мария, твои люди могут поставить тут ещё одну камеру на длинной штанге, под видом съёмки общего плана на широкий угол? Идеально. Частота связи на всех дополнительных точках проверена? Адам, доложи. Адам, нервно теребя свой планшет и постоянно поправляя сползающие очки, выдавал сухие, точные данные о диапазонах, возможных помехах, уровне заряда аккумуляторов на каждой единице. Вейма кивала, её пронзительные карие глаза сканировали живую карту, выискивая слабые места, разрывы в их цифровой сети. Её поза была собранной, профессиональной до кончиков пальцев, но время от времени её взгляд, вопреки воле, непроизвольно скользил по растущей толпе, выискивая знакомую мелькающую тёмную голову брата. На специально отведённой площадке перед главной сценой царило напряжение иного, более физического рода. Мико и Лиам со своими командами стояли в стороне от общей суеты, разминаясь, выполняя синхронные, выверенные упражнения на растяжку и разогрев мышц. Они были в традиционных тренировочных костюма, готовые в любой момент начать своё показательное выступление. Но их взгляды, обычно сосредоточенные на внутренней подготовке, сегодня были прикованы не к пустым трибунам, а к группе ребят из музыкального клуба, которые с отчаянной, почти истеричной сосредоточенностью копошились у микшерного пульта и массивных колонок. В воздухе висели обрывки барабанной дроби, гулкий, неотстроенный вой гитары, крики звукорежиссёра: «Больше середины на вокале, я же сказал! Нет, чёрт, теперь перебор! Дайте чистый сигнал!» — Эй, Моцарты, бетховены и прочие виртуозы! — наконец не выдержал Лиам, его и без того натянутое, как струна, терпение лопнуло. Он оторвался от шпагата и сделал несколько шагов к музыкантам, его мощная фигура была полна раздражения. — Мы тут не просто так топаем ногами и машем палками! Нам хоть какой-то, хоть собачий ритм дайте, чтобы размяться под что-то человеческое, а не под этот адский какофонический винегрет! Мико молча, как статуя, наблюдала за этой сценой, её пальцы непроизвольно сжимались и разжимались, отрабатывая в воздухе хваты для воображаемого боккэна. Её лицо под тёмными, собранными в тугой хвост волосами было непроницаемой, восковой маской спокойствия, но по едва заметному, ритмичному подрагиванию маленькой мышцы на скуле, по слишком глубокому, контролируемому дыханию, было видно, как невыносимо тяжело ей даётся это вынужденное ожидание. Каждая секунда простоя, каждая пустая минута тянулась, как час пыток, навязчиво напоминая о том, что где-то в этой нарастающей, праздничной толпе, среди запаха жареной выпечки, сладкой ваты и беззаботного смеха, скрывается холодная, расчетливая тень с ножом. Но они должны были играть свою роль до конца — роль увлечённых, немного нервных, поглощённых своим делом спортсменов, ждущих своего звёздного выхода на сцену всеобщего праздника. — Босс, всё сделано по списку до последней точки! — глава музыкального клуба, парень с взъерошенными, разноцветными волосами и дорогими наушниками на шее, подбежал к Августу, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Звук чистый, мониторы работают, плейлист загружен и прокручен. Будет громко, чётко и без единого клипа. Обещаю. Август, стоявший с планшетом в одной руке и уже успевший где-то раздобыть рацию в другой, мысленно сверяя безумный график событий с реальным положением дел, кивнул, не отрывая взгляда от экрана. — Отлично. Где театралы? Грим, костюмы, реквизит? По графику у них через двадцать минут вводная по свету на малой сцене. — Как всегда, на полном, боевом готове, дорогой мой диктатор! — пролепетала, появившись будто из ниоткуда, как джинн из бутылки, Вика, глава театральной студии. Она была живым, дышащим воплощением творческого, прекрасного хаоса: в её каштановых, вечно растрёпанных волосах торчали десяток разноцветных карандашей, кисточек и заколок, через плечо была перекинута лента с измерительной лентой, в руках — огромный, испещрённый эскизами и пометками блокнот. Она послала Саше, стоявшему чуть поодаль и наблюдавшему за всем этим с чувством глубочайшей оторванности от реальности, игривый, театральный воздушный поцелуй, от которого тот смущённо откашлялся и покраснел. — Но, милый, обожаемый, неподражаемый Август, мне срочно, жизненно необходимо увидеть номер Мико и Лиама. В живую! Хотя бы фрагмент! Чтобы понять динамику, силуэты в движении, в каких именно цветах их потом «красить» светом для максимального, сногсшибательного эффекта! — Она оценивающе, почти профессионально-вульгарно скользнула взглядом по группе бойцов, уже облачённых в традиционные широкие тренировочные штаны хакама и куртки кейкоги, но пока без верхней, плотной части доги. — О, я вижу, национальные мотивы! Сурово, аскетично и… чертовски сексуально. Мне нравится. Очень. — Хорошо, — коротко, без лишних эмоций согласился Август, отрываясь от планшета. Он поймал взгляд Мико, которая стояла в стороне в своей тёмно-синей кейкоги с белым гербом клуба на груди, и кивнул в сторону пустой главной сцены. Та, без лишних слов, жестом, отточенным за годы тренировок, собрала свою группу, и они ровным строем двинулись к ступенькам. Август взял в руки подключенный к тестовой линии микрофон. Его голос, ровный, уверенный, без единой помехи или дрожи, разнёсся по пока ещё полупустой, но быстро заполняющейся площадке, перекрывая общий гул: — Внимание на главную сцену. Ставим номер девятнадцать по графику, пробный, технический прогон. Освободите площадку перед сценой, пожалуйста. Команды, на выход. Саша, наблюдая, как спортсмены потянулись к сцене, с нескрываемым недоумением уставился на них. — Почему они… полуголые? — прошептал он, глядя на торсы парней из команды Лиама, блестящие под пробивающимся сквозь облака утренним солнцем. Мускулатура была впечатляющей, рельефной, но в контексте всей происходящей смертельной игры это выглядело дико, нелепо и немного жутко. Лиам, проходя мимо с широкой, зубастой ухмылкой, хлопнул его по плечу, заставив вздрогнуть. — Щас увидишь, богач. Мои мальчики как никогда в форме. Это же шоу, понимаешь? Зрелищность! Эстетика! Мы не просто деремся — мы создаём искусство! Красота требует жертв, в том числе и в виде одежды. — Он подмигнул и прыгнул на сцену, где уже выстраивались его ребята. Началась музыка. Сначала — тихая, медитативная, почти гипнотическая, с мотивами японской бамбуковой флейты сякухати, перезвоном колокольчиков фурин и далёким, мерным звуком барабана тайко. На сцену, как призраки из другого времени, выплыли девушки из клуба Мико. Их движения были нежными, утонченными, полными скрытой, сдерживаемой силы — медленные, выверенные до миллиметра позиции камаэ, плавные, текучие переходы, больше напоминающие священный танец или живую скульптуру, чем подготовку к бою. Это был немой рассказ о дисциплине, о духе ки, о внутренней гармонии, которая предшествует внешнему действию. Они были воплощением контроля — того самого, о котором Август говорил как о главном оружии. — Это было невероятно! Абсолютная, божественная, первобытная химия! — Вика не могла успокоиться. Её слова лились стремительным, восторженным водопадом, а глаза сияли фанатичным, творческим блеском режиссёра, нашедшего наконец идеальных, живых актёров для своей самой смелой постановки. Она схватила руку Веймы и принялась энергично, почти истерично её трясти, будто пытаясь вытрясти из неё согласие на немедленное мировое турне. — Дорогая, приятно познакомиться, хотя, в общем-то, я вас уже знаю из-за вчерашнего собрания! Я Вика, и я, — она размашисто, как фламандский живописец, махнула рукой, охватывая и сцену, и световое оборудование, и танцующие фигуры, — я отвечаю за всю эту, за всю эту грядущую, неотвратимую красоту! Вы просто должны были видеть себя со стороны! Такую пару на сцене — да это же готовый, божественный, бесплатный подарок судьбы номер! Сила и грация! Защитник и его вдохновение! Брутальность и скрытая, хрупкая нежность! О, у меня уже миллион идей — свет, дым, может, падающие лепестки или драпировки… — Она замолчала, только чтобы вдохнуть воздуха для новой, ещё более восторженной тирады. — Мне тоже приятно, Вейма, — Вейма, смущённо, по-девичьи улыбаясь, аккуратно, но настойчиво высвободила свою руку из цепкого захвата Вики. Она машинально, привычным жестом вытерла ладонью несуществующую пыль с рукава кожаной куртки, пытаясь вернуться в свою привычную, профессиональную, чуть отстранённую роль оперативника, но её карие, обычно такие острые глаза всё ещё светились тёплым, почти детским счастьем и благодарностью. Этот короткий, неожиданный, спонтанный танец стал для неё не просто паузой. Это был глоток чистого, ледяного, живительного воздуха в душном, спёртом помещении постоянного страха, тактик и тяжёлых расчётов. Напоминание — острое, как укол, — о том, что где-то глубоко под всеми этими наслоениями ответственности, профессионального долга и старых, затянувшихся шрамов всё ещё бьётся простое, человеческое сердце. И что есть человек, её брат, который может на время снять с неё этот невидимый, но такой тяжёлый бронежилет. За это, в сущности, и стоило бороться. За право на такие вот минуты простого человеческого счастья среди всеобщего кошмара. Но в тени этого светлого, хрупкого момента, словно чёрная, беззвучная дыра, поглощающая все лучи радости и тепла, стояла фигура Виктора. Он наблюдал за всей сценой с самого края площадки, прислонившись спиной к холодной кирпичной стене, и его озлобленный, ревнивый, ядовитый взгляд прожигал спину Веймы насквозь. Он видел её улыбку — такую редкую, такую непринуждённую. Видел, как она расслабилась, откинув голову назад в танце. Видел её сияние — настоящее, исходящее изнутри. И всё это сияние, вся эта расслабленность была обращена не к нему. Его пальцы впились в собственные бицепсы так, что побелели не только костяшки, но и кожа вокруг них. Буря, думал он, и мысль эта была тяжёлой и липкой, как смола, она ещё не миновала. Она только копила силы, затихала на миг. И я… я всё ещё в её эпицентре. Или уже на окраине? — Август, милый, солнышко, умоляю, на коленях молю! — Вика, совершенно не обращая внимания на ледяную, гнетущую ауру, исходившую от Виктора, прильнула теперь к Августу, смотря на него снизу вверх с щенячьей, театральной мольбой. — Пожалуйста, уговори свою девушку! Пусть она согласится, пусть станцует с нами как основная, центральная пара на торжественном открытии! Всего один номер! Мы всё отрепетируем до мельчайшего движения, я сама всё поставлю, это будет настоящий шедевр, который запомнят на годы! Представь только: вы выходите под лирическую, пронзительную композицию, а потом — бам! — рваный, агрессивный ритм, и вы уже вот так, в этом дуэте абсолютной силы и… Лица Веймы и Августа скривились практически синхронно, с одинаковым, почти комическим выражением лёгкого отвращения и глубокой, усталой раздражённости. — Она моя сестра, — сквозь стиснутые зубы, будто выговаривая самое очевидное в мире, процедил Август, отводя взгляд в сторону, где Виктор всё ещё стоял, как мрачное изваяние. — И нет. Мы не будем танцевать на публику. Ни на открытии, ни когда-либо ещё. Это было… исключение. Спонтанная выходка. Не более. — Но почему?! — взвыла Вика, в отчаянии хватая его за рукав своей тонкой, но цепкой рукой. — Химия же между вами идеальная, видимая невооружённым глазом! Такое — редкость! Это надо использовать, лелеять, выставлять напоказ! — Потому что нет, — голос Августа опустился на целую октаву ниже и приобрёл ту самую, отточенную, стальную окраску, перед которой отступали даже самые настойчивые и глухие к оттенкам. Он не повышал тона, не срывался на крик, но каждое слово, каждое «нет» было вырезано из ледяной глыбы, отполировано до зеркального блеска и отскакивало от собеседника, как пуля. — Это не обсуждается. Тема закрыта. Закончили. Есть более насущные задачи. Он смотрел на Вику долгим, тяжёлым, неподвижным взглядом до тех пор, пока та, наконец, не почувствовала ледяную дрожь по спине и не отпустила его рукав, отступив на шаг с разочарованно надутыми, алыми губами. — Фу, ладно, деспот, тиран, губитель прекрасного, — пробормотала она себе под нос и, махнув рукой, как отмахиваются от назойливой мухи, поплелась дорабатывать световые схемы для выступления бойцов, унося с собой мечты о великом танцевальном номере. Тем временем репетиции и подготовка продолжались, набирая бешеные, неостановимые обороты. Звучала самая разная музыка — от классических вальсов для открытия до тяжёлого рока для молодёжной площадки, то и дело раздавались отчаянные крики распорядителей, запах жареной выпечки и глинтвейна из временных палаток начинал смешиваться с острым, холодным запахом осенней листвы и влажной земли. Но для основной группы, для тех, кто знал правду, вся эта праздничная мишура была лишь грандиозным, изощрённым театром абсурда, декорацией к предстоящей трагедии. Они выполняли свои роли, улыбались, двигались, отдавали распоряжения, но их глаза, острые и усталые, постоянно, невольно, сканировали толпу, выискивая что-то не то, кого-то не того, тень, которая не вписывалась бы в этот яркий, шумный узор. Саша чувствовал себя особенно потерянным, выброшенным за борт этого безумного корабля. Он стоял в стороне от основной суеты, прислонившись к шершавому, прохладному стволу старого, могучего дуба, и наблюдал, как Август снова, безо всякого перехода, превратился в безупречный, холодный центр управления полётами — отдавал чёткие, короткие команды, проверял списки, кивал, одобрял, критиковал. От этого зрелища нарочитой, оглушительной нормальности у Саши начинала ныть и кружиться голова. Его тело ломило от физической усталости и невыспанной, тревожной ночи, а в глубине кармана куртки жгло, как раскалённый уголь, одно лишь сознание того, что сегодня, в самое ближайшее время, ему предстоит стать живой, ходячей приманкой. Жертвой на крючке. Именно в этот момент его телефон, лежавший во внутреннем кармане куртки, тихо, но настойчиво, предательски завибрировал. Не звонок. СМС. Неизвестный, незнакомый номер, которого не было в его контактах. Сердце Саши замерло на долю секунды, словно пытаясь спрятаться, а потом заколотилось с такой бешеной, животной силой, что он почувствовал его болезненный, гулкий стук не только в висках, но и в горле, в кончиках пальцев. Он медленно, будто боялся спугнуть притаившегося прямо в кармане зверя, достал телефон. Экран ослепительно вспыхнул в сером свете дня. На нём был короткий, лаконичный текст, лишённый знаков препинания и какого-либо очевидного смысла для постороннего глаза: «Старая дубовая аллея за теплицами координаты 54.712346, 20.509128 приди один» Кровь разом отхлынула от его лица, оставив после себя леденящую, восковую бледность. Он машинально, как во сне, огляделся по сторонам, но вокруг кипела нормальная, праздничная жизнь, никто не смотрел на него с особенным вниманием. Это он. Это послание. Началось. Саша почувствовал, как по его спине, от копчика до шеи, побежали ледяные, противные мурашки, а в животе сжался холодный, тяжёлый ком. Он не стал думать, анализировать, колебаться. Его тело сработало на чистом инстинкте. Он, почти не чувствуя под собой ног, как автомат, пересек оживлённую площадку и подошёл к Августу, который как раз заканчивал короткий, резкий разговор с пожилым электриком по поводу нестабильного напряжения. — Мне надо тебе кое-что срочно показать, — прошептал Саша, перекрывая шум толпы и музыки. Его голос был хриплым, сдавленным, а глаза — огромными, тёмными, полными немого, нечеловеческого ужаса, который нельзя было скрыть. Август мгновенно, с сенсорной точностью уловил тон, дрожь в голосе, расширенные зрачки. Он кивнул электрику, давая понять, что разговор окончен, и, не выпуская из рук планшета, решительным движением отвел Сашу в сторону, за огромную, массивную колонну, украшенную искусной гирляндой из бутафорских кленовых листьев. — Что случилось? Говори быстро. Молча, дрожащими, непослушными пальцами, Саша протянул ему телефон, как передавая самую страшную улику в мире. Август взглянул на экран, на эти цифры координат, и его лицо, и без того напряжённое, стало абсолютно каменным, застывшей маской. Ни тени сомнения, ни секунды на раздумья. Он тут же, резко поднял голову, его взгляд, как луч прожектора, пронзил толпу и поймал взгляд Веймы, которая стояла неподалёку и что-то тихо, но чётко говорила в почти незаметный микрофон на рукаве своей куртки. — Ви! — бросил он ей через гулкое пространство, не повышая голоса, но так, чтобы она точно услышала. — Мы на пять минут. В туалет. — Он указал большим пальцем в сторону административного корпуса, его жест был отработанным, естественным. Вейма встретилась с ним взглядом, её карие, проницательные глаза сузились до опасных щелочек. Она что-то поняла мгновенно — по его позе, по бледности Саши, по этой внезапной, срочной необходимости уединиться. Кивнула коротко, почти незаметно, но в этом кивке было целое послание: Будь осторожен. Не лезь глубже, чем надо. Я слежу. Но их молчаливый, стремительный обмен не ускользнул от Оливера, который как раз нес тяжелую коробку со светофильтрами и рассеивателями. — Опять? — громко, с преувеличенным недоумением пошутил он, подмигивая обоим. — Ребята, определённо находите самые, ах, романтичные места для уединённых бесед! Сначала туалет, теперь что? Подсобка уборщицы? Или, может, котельная? Лоренцо, проходивший мимо с огромным подносом, полным дымящихся кофе в бумажных стаканчиках, тут же, не теряя темпа, подхватил шутку, разливая вокруг себя густой аромат арабики и лёгкое, спасительное легкомыслие: — Амичи мои! Не мешайте юным, пылким голубкам! У них свои, особые, очень насущные потребности в… приватности и решении деликатных вопросов! — Он сделал такое многозначительное, театрально-вульгарное выражение лица, полное фальшивого сочувствия и понимания, что даже Мари, стоявшая рядом и помогавшая ему, смущённо покраснела и опустила глаза. Вейма бросила на них обоих один, но убийственно строгий, предупредительный взгляд. — Вам кажется. У вас разыгралось воображение. Идите своей дорогой, и не суйте нос не в свои дела. — Но в её голосе, обычно таком железном, не было прежней непререкаемой жесткости, лишь глубокая, вымотанная раздражённость от необходимости поддерживать этот бесконечный, изматывающий фарс нормальности. Август уже дергал Сашу за рукав, решительно уводя его прочь от праздничной площадки, от яркого света, от смеха и музыки, в сторону серого, угрюмого здания административного корпуса. Но как только они скрылись из виду за его углом, оказавшись в относительной тишине пустынного служебного прохода, Август резко, без предупреждения, сменил направление. Вместо того чтобы зайти внутрь, он потянул Сашу в сторону густых, уже пожухлых кустов сирени, а за ними — к старой, редко используемой, заросшей тропинке, ведущей вглубь кампуса, к ботаническому саду и длинным, стеклянным теплицам. — Туда, — коротко, отрывисто бросил он, уже сверяясь с картой на своём собственном телефоне, куда он перенёс введённые Сашей координаты. Его лицо было сосредоточено, брови сведены. — Старая дубовая аллея. Это на самом отшибе, почти у границы с лесопарком, за оранжереями. Место заброшенное, скамейки сломаны, фонари не работают. Идеальное место, чтобы встретиться с тенью и не быть никем замеченным. Идеальное место для ловушки — как для нас, так и для него. Двигайся. И будь готов ко всему. Они шли быстро, почти бежали, их шаги глухо и торопливо стучали по тропинке, покрытой толстым, сырым ковром пожухлой листвы. Яркие, праздничные звуки фестиваля — музыка, смех, гул голосов — остались далеко позади, за их спинами, и теперь казались призрачным эхом из другого, невозможного мира. Их сменила глубокая, густая, тревожная тишина осеннего леса, нарушаемая только хрустом собственных ног под ногами, сухим треском случайных веток и отдалённым, зловещим карканьем вороны, сидевшей где́-то на верхушке оголённого клёна. Солнце, бледное и холодное, пробивалось сквозь переплетение голых ветвей редкими, косыми, почти бесполезными лучами. Они не приносили тепла, лишь подчёркивали своей бледной позолотой царящий между деревьями мрак и длинные, искажённые тени, которые ползли по земле, как чёрные, бесформенные существа. Сердце Саши бешено, отчаянно колотилось о рёбра, будто птица в тесной клетке. Каждый шорох в кустах, каждый скрип дерева заставлял его вздрагивать всем телом, а холодный пот стекал по позвоночнику, несмотря на прохладу. Он шёл за Августом, неотрывно глядя на его напряжённую, широкую спину, на белую повязку, резко выделяющуюся на его затылке, и думал лишь об одном: они идут прямо навстречу с тенью, которая уже оборвала как минимум три жизни с изощрённой жестокостью. А они кто? Два студента. Один — с травмированной шеей и головой, полной призраков. Другой — едва оправившийся после падения с высоты, с трясущимися руками и душой, вывернутой наизнанку от страха. Это чистейшее, беспросветное безумие, стучало в его висках в такт шагам. Мы идём на убой. Как ягнята. Но другого выхода… другого выхода просто нет. Он прав. Это единственный шанс вытащить его на свет. Август же шёл, сжав челюсти до боли, его взгляд, острый и беспощадный, сканировал окружающий лес, как радар. Его мозг, отточенный инструмент для решения задач, работал на пределе, перебирая варианты, строя и ломая гипотезы. Координаты. Непрямой контакт. Вызов на нейтральную, удалённую, практически безлюдную территорию. Классика. Это может быть ловушка. Примитивная, но эффективная — заманить, изолировать, устранить. Или… или это возможность. Возможно, он хочет поговорить. Убийцы-психопаты часто любят играть в кошки-мышки, хвастаться, демонстрировать своё превосходство. Или он хочет убрать нас до основного действия, чтобы обезглавить сопротивление. Его пальцы нащупали в кармане куртки холодный, тяжёлый металл электрошокера, который он выпросил у Веймы «на всякий, самый чёрный случай». Знакомый, горьковатый привкус адреналина разливался по венам, обостряя чувства, но и делая мир вокруг чуть более резким, чуть более враждебным. Лес казался ему теперь не скоплением деревьев, а живым, дышащим существом, полным невидимых глаз. Любая тень, любой тёмный просвет между стволами мог таить в себе смертельную угрозу. Но они уже сделали свой выбор. Сожгли мосты. Они шли навстречу. Потому что иногда единственный способ поймать монстра, вытащить его из тёмной воды, — это позволить ему увести тебя на самое дно, в самое сердце его темноты, и там, в его стихии, нанести удар. Они вышли на старую дубовую аллею. Тишина здесь была иной, нежели в прилегающем лесу — тягучей, почти осязаемой, священной в своём мрачном величии, давящей грузом веков. Столетние дубы, могучие, покрытые морщинистой корой и совершенно голые, стояли по обе стороны вымощенной потрескавшимся, поросшим мхом асфальтом дорожки, как безмолвные, немые стражи забытой эпохи. Их толстые, переплетённые между собой ветви образовывали над головой готический, ажурный свод, сквозь который пробивался лишь тусклый, рассеянный, сероватый свет, будто в подземном соборе. Воздух был холодным, неподвижным, стоячим, пахнущим влажной землёй, кисловатой прелью гниющих листьев и чем-то ещё — застоявшейся, вековой печалью забвения и одиночества. Ни души. Ни звука, кроме их собственного прерывистого, громкого в этой тишине дыхания, облачками белого пара улетавшего в ледяной воздух. Не было ни загадочной фигуры, стоящей в ожидании, ни послания, намекающего на следующую подсказку, ни знака. Просто пустота. Звенящая, абсолютная пустота. — Никого… — прошептал Саша, и его голос, сорвавшийся невольно, прозвучал неприлично громко, кощунственно нарушив безмолвие. Губы его, пересохшие от страха, побелели. — Это… странно. Зачем звать сюда, если… — Тише, — резко, почти беззвучно оборвал его Август. Его глаза, острые и холодные как лезвия скальпеля, методично, сектор за сектором, сканировали пространство: каждый тёмный ствол, каждую глубокую тень у их подножия, каждую подозрительную кучу опавших листьев, каждую щель в кустарнике. Его инстинкты, отточенные до автоматизма годами в строгих залах академии Ямамото и всей его жизнью, балансировавшей на грани, теперь кричали в унисон об одной и той же вещи — опасности. Это место было идеальной засадой. Слишком идеальной. Слишком… сценичной. Любой из этих дубов мог скрывать за собой человека. Любая куча листьев — быть прикрытием. Медленно, плавно, чтобы не спровоцировать резкого движения невидимого наблюдателя, он опустил правую руку к поясу под расстёгнутой курткой. Пальцы нащупали и обхватили холодную, ребристую, до боли знакомую рукоять. Он извлек пистолет — полуавтоматический, чёрный, бездушный, чисто функциональный инструмент. Движением большого пальца он снял предохранитель. Тихий, но чёткий металлический щелчок прозвучал в гробовой тишине аллеи громче любого выстрела, эхом отдаваясь в костяшках пальцев. Саша, увидев оружие, непроизвольно, судорожно сглотнул. Ком в горле стал размером с кулак, мешая дышать. Пистолет. Настоящий, смертоносный пистолет. В его мире такие вещи существовали только в кино и в охране его отца. Видеть его в руке Августа, в этом заброшенном лесу, было сюрреалистично и чудовищно. Он заставил себя оторвать гипнотизированный взгляд от чёрного, бездонного отверстия ствола и продолжил осматривать местность, чувствуя, как каждое нервное окончание в его теле натянуто до предела, как струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. И тут его взгляд, блуждавший по периметру, упал на неё. На самом краю аллеи, под одним из самых массивных, древних дубов, земля отличалась. Не просто была покрыта опавшей листвой, как везде. Это была явно свежевскопанная земля. Темная, почти чёрная, рыхлая, влажная, она резко, кричаще контрастировала с утоптанной тропинкой и плотным, слежавшимся покровом старых, бурых листьев вокруг. Куча была невысокой, аккуратной, будто кто-то недавно, торопливо, но тщательно что-то закапывал. Или, что было ещё страшнее, откапывал. — Август, смотри, — тихо, хрипло позвал Саша, указывая подбородком, боясь пошевелить руками. Они оба замерли, уставившись на это тёмное, дышащее зловещей тайной пятно. В мертвенной тишине аллеи оно казалось немым, но отчаянным криком, единственным нарушением векового, мёртвого порядка. — Не подходи. Ни шага, — приказал Август, но сам, вопреки собственному приказу, сделал осторожный, скользящий шаг вперёд. Пистолет в его руке теперь был направлен не вверх, а в землю у его собственных ног, но рука не дрожала, готовая в любой миг взмыть и навестись на цель. Саша кивнул, но его ноги, будто живые существа со своим разумом, сделали ещё один маленький, предательский шаг в сторону кучи. Любопытство, чёрное, всепоглощающее, смешанное с леденящим, животным ужасом, тянуло его, как магнит. Что там? Письмо с новыми инструкциями? Ещё одна жуткая, провокационная фотография? Или… или часть тела? Что-то, что он оставил нам как «подарок»? Именно в этот роковой момент, когда всё его внимание, вся его душа были прикованы к клочку взрыхлённой земли, из-за ближайшего густого куста шиповника, всего в нескольких метрах от них, вырвалась тёмно-серая, стремительная тень с тихим, резким шуршанием сухих веток. Она летела молниеносно, беззвучно, низко к земле, целясь не в Августа с пистолетом, а прямо в Сашу. Он не успел даже вскрикнуть, не то что среагировать. Что-то тяжёлое, сильное, тёплое и мохнатое обрушилось ему на грудь, сбив с ног одним точным, мощным толчком. Он грузно, с глухим стуком рухнул на спину на холодный, неровный асфальт, воздух был выбит из его лёгких одним болезненным, хриплым выдохом. Над ним нависла знакомая морда с умными, карими глазами и высунутым розовым, парящим на холодном воздухе языком. Тёплый, влажный, шершавый язык принялся энергично, деловито облизывать его лицо от подбородка до лба, словно пытаясь стереть с него следы страха и отвращения. — Бандит! Ах ты, чёртов, непутёвый псина! — раздался рядом голос Августа, но в нём, к удивлению Саши, не было ни злости, ни тревоги. Лишь огромное, сокрушительное облегчение, смешанное с усталой, почти отеческой досадой. — Ко мне, Бандит! Иди сюда, быстро! — Август опустил пистолет, поспешно, почти не глядя поставил его на предохранитель и убрал обратно в кобуру на поясе. Он присел на корточки и щёлкнул языком, протягивая руку. Собака, полуовчарка-полудворняга по кличке Бандит, неофициальный талисман кампуса, оставив ошеломлённого Сашу, весело, виляя всем крупом, подбежала к нему, тычась мокрым носом в ладонь. Хвост вилял так энергично, что хлопал по шершавому стволу дуба. Август грубо, но с нежностью почесал её за ухом, потом потрепал по загривку. — Что ты тут делаешь, а? Выслеживаешь зайцев? Чуешь что-то неладное? — его голос был тихим, но в нём слышалось напряжение. Саша, отдышавшись и отойдя от шока, медленно сел, вытирая слюнявое лицо рукавом куртки. Сначала это был шок, потом — волна дикого, нервного, срывающегося смеха, который рвался из горла против его воли. — Вот же… бандит! Чуть сердце не выпрыгнуло и не остановилось насовсем! — Он посмотрел на Бандита, который теперь всем видом показывал, как рад видеть знакомых в этом глухом месте. — Но что он тут делает? Он же обычно около столовой или у общежитий околачивается, клянчит сосиски. Август встал, его лицо снова стало серьёзным, каменным. Взгляд, полный подозрения, вернулся к злополучной куче земли. И будто уловив его мысли, Бандит тоже повернул голову в ту же сторону, насторожил свои лохматые уши, принюхался и тихо, низко, почти вульгарно заворчал. Шерсть на его холке и вдоль позвоночника медленно встала дыбом, образуя гребень. — Он не просто так здесь оказался, — тихо, как бы про себя, констатировал Август. — Он что-то сторожит. Или… на что-то указывает. Он привёл нас сюда. Или его привели, чтобы он нас встретил. Теперь, без ложной тревоги, они подошли к вскопанному участку земли. Саша, преодолевая отвращение, осторожно ткнул носком ботинка в тёмный, рыхлый грунт. Он легко поддался, осыпался. Август опустился на колени прямо на сырую землю, игнорируя грязь. Он взял полную горсть земли, поднёс к лицу, понюхал, а затем растирал её между пальцами, изучая консистенцию. — Свежая. Очень свежая. Час, может, два. Не больше. И это… — он окинул взглядом размеры и форму участка, сравнивая с окружающим ландшафтом, — это не похоже на яму, которую пес вырыл бы сам, пытаясь закопать кость или игрушку. Слишком большая площадь. Слишком ровные, почти очерченные края. Кто-то копал. Лопатой. Неглубоко, но копал целенаправленно. Он перевёл тяжёлый взгляд на Бандита. Собака сидела рядом, не спуская пристального взгляда с этого места, её хвост перестал вилять, всё тело было напряжено, как у охотничьей легавой на стойке. — Он шёл сюда за кем-то. Чуял чужого. Или… — Август замолчал, и в его глазах промелькнула ещё более мрачная догадка, — его самого привели сюда и оставили как стражу, как живую метку, чтобы мы нашли это место, пока «хозяин» наблюдает из укрытия. Решение созрело мгновенно, родившись из смеси отчаяния, ярости и необходимости докопаться до истины, какой бы ужасной она ни была. Август снял куртку, отложил её в сторону, затем бережно положил рядом на чистый асфальт пистолет в кобуре, но так, чтобы он был в мгновенной досягаемости. Он потрепал Бандита по боку, глядя ему в умные, понимающие глаза. — Ну что, помощник, покажешь, что тут такого интересного? — сказал он, больше самому себе, и в его голосе прозвучала ледяная решимость. Они начали копать. Руками. Перчаток не было. Холодная, липкая, влажная земля забивалась под ногти, пачкала руки до локтей, осыпалась за шиворот. Бандит сначала сидел и наблюдал, виляя кончиком хвоста, но потом, повизгивая от нетерпения и возбуждения, тоже начал «помогать», разгребая землю передними лапами с собачьей энергией. Они копали неглубокую, но широкую яму, сантиметр за сантиметром углубляясь в тайну. Саша, сквозь тошноту, всё ещё надеялся найти капсулу времени, металлическую коробку, свёрток в полиэтилене. Что-то, что укладывалось бы в извращённую, но всё же понятную логику маньяка-художника, играющего с ними в кошки-мышки. Они ошибались. Жестоко и окончательно. Едва они углубились на два-три десятка сантиметров, как в лицо им, словно невидимый кулак, ударил запах. Не просто сырой земли. Резкий, сладковато-приторный, невыносимо тошнотворный, густой запах разложения, смешанный с химической горечью извести или хлорки и чем-то ещё — тёплым, металлическим, медным, знакомым до ужаса. Он ворвался в носоглотку, обжёг её, вызвав немедленный, судорожный спазм в глубине желудка и рвотный рефлекс, который едва удалось сдержать. Саша отпрянул, как от удара током, зажимая нос и рот грязной ладонью, его глаза мгновенно наполнились не эмоциональными, а чисто физиологическими слезами, выступившими в ответ на химическую атаку. Август замер, его лицо под слоем грязи и пота стало абсолютно белым, восковым, безжизненным. Даже Бандит, с его острым собачьим нюхом, отскочил в сторону, фыркая и тряся головой, а затем начал тихо, жалобно, пронзительно скулить, забиваясь под ближайший куст, пряча морду между лап, будто пытаясь спрятаться от этого ужаса. И тогда, сквозь слёзы и ужас, они увидели это. Из разрытой, тёмной земли выглядывало нечто, туго обёрнутое в чёрный, слипшийся от влаги и каких-то тёмных пятен полиэтилен. Но плёнка в нескольких местах порвалась, вероятно, под тяжестью земли или от времени. И сквозь разрывы проглядывала кожа. Но не живая, не розовая или смуглая. Сине-багровая, почти фиолетовая, местами зеленоватая, покрытая тёмными, расползающимися пятнами и странным белесым, пушистым налётом плесени. Это был однозначно труп. Дальше — обрывок ткани, когда-то, возможно, светлой, в мелкий цветочек. И самое неопровержимое, самое леденящее душу — длинные, спутанные, некогда светлые, почти белокурые волосы, прилипшие к чему-то тёмному, бесформенному и нежелающему быть узнанным. Разум Саши наотрез отказался складывать из этих фрагментов целостную, чудовищную картинку. Но его тело, его живот, его нутро уже всё поняли без участия сознания. Желудок судорожно, болезненно сжался, горло сомкнулось, и его вырвало — жёлчью, водой, остатками завтрака — прямо на край свежей ямы, смешивая отходы своей жизни с землёй, хранившей смерть. Он отполз на четвереньках, давясь, захлёбываясь, слезы текли по его грязному, перекошенному лицу непрерывными, горячими ручьями. Август не шевелился. Он продолжал сидеть на корточках у края ямы, уставившись в её тёмное нутро. Его глаза, обычно такие живые и острые, были пусты, в них не было ни страха, ни отвращения, ни даже горя. Только леденящее, абсолютное, всепоглощающее понимание и тяжесть такого масштаба, что она казалась способной раздавить гранит. Он узнал. Не по лицу — оно было скрыто плёнкой и разложением, и, вероятно, неузнаваемо. Но по волосам. По той самой, характерной прядке светлых, тонких как шёлк волос, которую он видел на старых, потрёпанных фотографиях в полицейском деле, которое неделями не сходило с его экрана. По крошечной, почти стёршейся татуировке-сердечку на запястье, выглядывавшей из-под полиэтилена. — Елизавета, — хрипло, сдавленно выдохнул он, и это имя, произнесённое в ледяной тишине над открытой могилой, прозвучало не как имя, а как приговор всему миру, как эпитафия невинности, как ключ, отпирающий дверь в ещё более глубокий, ещё более безысходный ад, чем они могли себе представить. Это было не послание. Не подсказка. Это была могила. Неглубокая, временная, но всё же последнее пристанище. И они, сами того не желая, только что совершили над ней кощунство, осквернили покой, в который она, возможно, так и не обрела. Бандит продолжал скулить, и этот звук, жалобный и бесконечно печальный, звучал теперь как единственно уместный похоронный плач. А над старой дубовой аллеей, под низким, свинцовым небом, повисла тишина, теперь навсегда наполненная новым, чудовищным, нестираемым смыслом. Они нашли то, что искали. Тайну, которую пытались раскрыть. И теперь это знание, это видение, этот запах жгли их изнутри страшнее любого адского пламени, оставляя на душах шрамы, которые, они чувствовали, не затянутся никогда. Тишина, повисшая над осквернённой, зияющей могилой, была густой, тяжёлой, взрывоопасной, как воздух перед ударом молнии. Запах смерти, теперь уже осознанный, въелся в кожу, в волосы, в лёгкие, въелся в самое нутро, парализуя мысль и превращая время в тягучую, липкую массу. Саша, всё ещё давясь горькой слюной и слезами, смотрел на Августа, который продолжал сидеть неподвижно, как каменное изваяние скорби и ярости над открытой ямой. Его профиль в тусклом, рассеянном свете был резок, как лезвие, и мертвенно-бледен. Казалось, он пытался впитать в себя весь немыслимый ужас этого места, весь этот грех и боль, чтобы оградить от них хоть кого-то другого. Даже Бандит притих, его жалобный скул перешёл в низкое, прерывистое, тревожное поскуливание, а обычно висячие уши были прижаты к голове и лишь слегка подрагивали, улавливая каждый, даже самый тихий звук. И вдруг Бандит резко, всем телом напрягся. Мгновение назад расслабленная, сидящая поза превратилась в сжатую, готовую к броску пружину. Шерсть на его загривке и вдоль хребта снова медленно, угрожающе встала дыбом. Глубокий, хриплый, предупреждающий рывчатый лай, полный не собачьего, а почти человеческого предчувствия беды, разорвал гнетущую тишину, эхом отразившись от толстых стволов вековых дубов и вернувшись к ним приглушённым, многоголосым эхом. Он смотрел и лаял не на яму, не на них, а вглубь чащи, на левый, более тёмный и густой край аллеи, где кусты сирени, шиповника и молодая поросль клёна сплетались в почти непроходимую, тёмно-зелёную стену. — Что там? Что он увидел? — прошептал Саша, инстинктивно отползая ещё дальше от зияющей ямы, его сердце, только начавшее успокаиваться после рвоты, снова забилось в грудной клетке с такой бешеной, болезненной силой, что он услышал его стук в собственных ушах. Август вздрогнул, словно вынырнув из ледяного, кататонического оцепенения. Его глаза, пустые и мёртвые секунду назад, вспыхнули яростным, хищным, почти безумным светом. Он сам не видел, что именно напугало пса в чащобе. Но он, благодаря годам тренировок и врождённой гипербдительности, услышал. Едва уловимый, но абсолютно отчётливый, не природный шелест — не от ветра, которого не было, не от птицы или зверька. Это был шаркающий, торопливый, приглушённый звук отступающих шагов, старающихся скрыться в гуще подлеска, замаскироваться под шорох листьев, но не сумевших. Адреналин, горький, знакомый, всесжигающий, хлынул в его кровь горячей волной, смывая в миг остатки шока, оцепенения, ужаса. Он вскочил на ноги одним резким, пружинистым движением. — СТОЯТЬ! НЕ ДВИГАТЬСЯ! — его крик, низкий, хриплый, раздирающий горло, полный нечеловеческой, первобытной ярости и абсолютной команды, прогремел по всей аллее, заставив с ближайших деревьев слететь стаю испуганных, каркающих ворон. Их чёрные тени мелькнули на фоне серого неба, усиливая ощущение хаоса. Он уже не думал. Не анализировал. Не взвешивал риски. Он действовал на чистом инстинкте охотника, увидевшего добычу. Его тело, ещё минуту назад замерзшее над могилой, рвануло вперёд с такой взрывной силой, что с ног сдуло комья земли и опавшие листья. Он помчался в сторону источника шороха, в самую гущу кустов и молодых деревьев, не разбирая дороги, не думая о засаде, только вперёд, на звук, на тень, на того, кто осмелился быть здесь, кто, возможно, только что закопал это… это… кто наблюдал за ними всё это время! Он забыл про пистолет. Оружие, холодное и бездушное, осталось лежать на асфальте рядом с курткой, в пятне тусклого света, бесполезное и одинокое. В этот миг им двигала не расчётливая осторожность снайпера, а слепая, всепоглощающая, белая ярость — ярость за осквернённый, забытый всеми покой Елизаветы, за немой ужас в глазах Саши, за всю эту паутину смерти, страха и крови, в которую они все погрузились с самого начала. Эта ярость была топливом, сжигающим всё на своём пути. — Август! Стой! Чёрт, стой, куда ты?! — закричал ему вслед Саша, в панике вскакивая на ноги. Инстинкт самосохранения кричал бежать отсюда, прочь от ямы, от запаха, от этого места. Но другой, более сильный инстинкт — инстинкт товарищества, ответственности, той странной связи, что возникла между ними за эти сутки, — требовал бежать за ним, не оставлять одного в этом лесу с возможным убийцей. Но его ноги, ватные от пережитого шока, слабости и всепроникающего отвращения, не слушались. Он сделал лишь один неуверенный, спотыкающийся шаг вперёд, и этого хватило, чтобы потерять его из виду. На аллею, словно материализовавшись из самой тишины, ворвалась Вейма. Она не бежала — она мчалась беззвучно, как призрак, но её красивое, обычно сдержанное лицо было искажено леденящей, профессиональной тревогой, смешанной с сестринским страхом. За ней, тяжело дыша и с трудом поспевая, появились Борис и Виктор, а чуть сзади, запыхавшись, — Елена с Адамом, который был бледен как полотно и смотрел по сторонам с немым ужасом. — ГДЕ ОН?! — выдохнула Вейма, не крикнула, а именно выдохнула, и этот выдох был острее и страшнее любого крика. Её карие глаза, сканируя местность с скорость компьютера, мгновенно зафиксировали открытую яму, исходящий от неё запах, Сашу, стоящего на коленях и держащегося за дерево, отсутствие брата и… валяющийся на асфальте пистолет. Вопрос был не словом, а выстрелом, требующим немедленного ответа. — Туда! Побежал! В чащу! Кто-то был! — хрипло, почти беззвучно, выкрикнул Саша, отчаянно, судорожно указывая дрожащей рукой в ту сторону, куда скрылся Август. Больше не было сил, не было слов, не было воздуха на объяснения. Он видел только одно — Август один в лесу с тем, кто всё это устроил. Собрав всю оставшуюся волю в кулак, втолкнув в свои дрожащие ноги последние капли адреналина, Саша бросился бежать. Он не думал о том, что безоружен. Не думал о том, что может быть следующей жертвой. Он думал только о тёмной спине, умчавшейся в лес, о необходимости быть рядом, не дать ему совершить непоправимое или стать жертвой самому. Он рванул вперёд, спотыкаясь, раздирая кожу о ветки, продираясь сквозь кусты по следам, которые оставил Август. Он не мог остаться. Не мог позволить ему быть там одному. Даже если это был последний, самый безумный поступок в его жизни. Бандит, видя, что движение началось и все побежали, инстинктивно вскинул голову и с коротким, воинственным лаем рванул вперед. Его мощные, пружинистые лапы легко преодолевали поваленные деревья и густой подлесок — он был создан для этого, для погони, для охоты. Он оставил позади даже Сашу, сливаясь с тенями леса, и только его белый кончик хвоста мелькал в полумраке, как путеводный маячок. Елена и Адам остались на месте, у зияющей ямы. Елена одним взглядом, отточенным на сотнях мест преступлений, оценила ситуацию: открытая, оскверненная могила, густой, тошнотворный запах, валяющийся на асфальте пистолет, как брошенная игрушка. Её лицо, обычно выражающее лишь сосредоточенность, стало профессионально-жестким, каменным. Ни тени эмоций. Только работа. — Адам, — её голос прозвучал чётко, как удар скальпеля. — Вызывай вторую группу немедленно. И криминалистов. Периметр — пятьдесят метров. Никого не подпускать, особенно любопытных студентов. Это теперь официальное место преступления. — Она уже доставала из своей сумки стерильные латексные перчатки и профессиональный зеркальный фотоаппарат с мощной вспышкой. Её мозг, как сложный механизм, переключился на знакомый, спасительный протокол: фотофиксация, описание, сохранение улик. Здесь, среди смерти и ужаса, протокол был её якорем. Тем временем, в глубине леса, разворачивалась бешеная, почти беззвучная, первобытная погоня. Тот, кого они преследовали, знал этот лес как свои пять пальцев. Он не бежал по протоптанным тропинкам, а петлял между вековыми стволами, используя каждый склад местности, каждый овраг, каждый валежник как укрытие. Слышны были лишь обрывки звуков, вплетавшиеся в шум их собственного бега: отдаленный, приглушенный треск ломаемой под ногой ветки, резкое, короткое шуршание листьев, как будто кто-то споткнулся, и тяжелое, прерывистое, свистящее дыхание где-то впереди — так близко и так недостижимо. Август не отставал ни на шаг. Его тело, выдрессированное годами изнурительных тренировок в академии и на собственное выживание, работало сейчас на чистом, отточенном до блеска автомате. Он не думал об осторожности, о возможной второй засаде, о собственной безопасности. Его сознание сузилось до тоннеля, в конце которого мелькала, убегая, тень. Тёмная, бесформенная куртка, мелькнувший краем капюшон, быстрый, скользящий силуэт, растворяющийся в узорах света и тени. Он бежал, как зверь, ведомый одним всепоглощающим инстинктом — догнать. Схватить. Остановить. Заставить ответить. Саша, Борис, Виктор и Вейма бежали следом, образуя растянутый, задыхающийся клин. Но они теряли дистанцию с каждым поворотом, с каждым новым препятствием. Лес, живой и коварный, поглощал звуки, искажал направления, ориентироваться в этом зелёном, дышащем лабиринте было невероятно трудно. Они видели лишь далеко впереди, мелькающую между деревьями, как тень более тёмной тени, стремительную, почти нереальную фигуру Августа — его тёмный силуэт, несущийся сквозь чащу с немыслимой, животной скоростью, игнорируя всё на своём пути. Бандит оказался лучшим, самым надёжным следопытом. Обогнав Сашу, он мчался, низко прижав голову к земле, его чёрный нос впитывал миллионы запахов, фильтруя их с собачьей гениальностью. Он то терял след, кружась на месте с тихим ворчанием, то вновь находил его — и тогда его лай, глухой и целеустремлённый, возобновлялся с новой силой, указывая погоне верное направление, словно живой компас в этом зелёном море. Наконец, они вырвались на небольшую, заброшенную поляну, от которой, как лучи звезды, расходилось несколько едва заметных лесных троп — слепая развилка. Август стоял посреди неё, его грудь вздымалась от нехватки воздуха, как кузнечные мехи, пар густыми клубами вырывался из его рта в ледяной воздух. Он крутился на месте, его взгляд, дикий, яростный, полный немой ярости, метался по всем направлениям, сканируя каждую щель в кустах, каждую тень под деревьями. Тени не было. Он её упустил. В лесу, который был его стихией, он позволил ей раствориться, как дым. — Где?! Куда он делся?! — выдохнула, подбегая и едва не падая от усталости, Вейма, её лицо было покрыто мелкими каплями испарины, а пистолет, извлечённый на бегу, уже был в её твёрдой, уверенной руке. Август лишь тряхнул головой, не в силах вымолвить ни слова от всесокрушающей ярости и горького, обжигающего разочарования. Он с силой, в которой была вся его накопленная злость, ударил кулаком по шершавому стволу ближайшей сосны. Глухой, влажный удар прокатился по лесу, и с веток посыпались замёрзшие иголки. На его костяшках выступила кровь, но он, казалось, не чувствовал боли. Бандит подбежал к одной из троп, судорожно принюхался, заскулил от явного расстройства, затем перебежал к другой, и снова заскулил, кружась на месте в полной, собачьей растерянности. След был потерян. Тот, кто бежал, знал своё дело досконально — он либо умел мастерски прятать запах, использовал отвлекающие манёвры, либо… мысль была ещё страшнее… их было несколько, и они, как призраки, разошлись в разные стороны, запутав следы. Борис и Виктор подбежали последними, тяжело опираясь руками на согнутые колени, их лица были багровыми от невероятного напряжения, лёгкие горели огнём, в горле стоял вкус крови. Саша, добежав до поляны, едва не рухнул на сырую землю, схватившись за бок, где кололо кинжальной болью. Он смотрел на Августа — на его грязную, перекошенную яростью фигуру, на сжатые в бессильных кулаках руки, на взгляд, полный немого, отчаянного крика. Они были так близко. Буквально в двух шагах. И снова — пустота. Звенящая, насмешливая пустота. Тишина леса, ненадолго нарушенная их бешеным, шумным преследованием, снова сомкнулась вокруг, поглотив все звуки. Но теперь это была тишина не тревоги, а поражения. Глухого, унизительного поражения. Они нашли одну жертву, дали ей шанс на покой. Но позволили ускользнуть тому, кто, возможно, только что с холодной ухмылкой указал им на неё. И этот кто-то теперь знал наверняка: они здесь. Они близко. Они напали на след. И они уже наступили на его территорию, потревожили его покой. Охота усложнилась в десятки раз. Теперь они были не только охотниками, но и спугнутой, замеченной, помеченной добычей в лесу, полном невидимых, всевидящих глаз. Комната временного убежища казалась после возвращения из леса ещё более тесной, душной и угнетающей. Запах леса — влажной земли, хвои, прелых листьев — и, что хуже всего, едва уловимый, но невыводимый призрачный шлейф того запаха, казалось, въелся в волокна их одежды, в кожу, в самые волосы. Тишина была тяжёлой, густой, взрывоопасной, как перед детонацией. Все молча, механически скидывали грязную, испачканную землёй и гнилью верхнюю одежду, сбрасывая её в углу, как сбрасывают окровавленные бинты после неудачной операции. Саша всё ещё дрожал мелкой, непроизвольной дрожью, его пальцы, онемевшие от холода и страха, никак не могли заставить расстегнуть коварный металлический замок на куртке. Август стоял у запотевшего от разности температур окна, спиной ко всем, его плечи были напряжены как стальные тросы под невыносимой нагрузкой, а взгляд, пустой и остекленевший, был прикован к серому, безнадёжному небу за грязным стеклом. Первой нарушила гробовое молчание Вейма. Она не кричала, не истерила. Её голос был тихим, ровным, вымеренным и от того в тысячу раз более опасным, чем любой рёв. Её карие глаза, обычно такие живые и выразительные, теперь были плоскими, непроницаемыми, как отполированное лезвие холодного оружия. — Август. К стене. Сейчас же. Мы поговорим. Он медленно, будто через силу, обернулся. Его лицо было маской из грязи, пота и усталости, но в глазах, красных от напряжения, бушевала настоящая буря — ярость на себя, досада от провала, и всепоглощающая, костная усталость. — Вейма, не сейчас. Позже. Я не могу… — Сейчас, — она не повысила тона, но в комнате, казалось, стало на несколько градусов холоднее. Она сделала чёткий, решительный шаг к нему, и каждый её каблук отдавался ударом по полу. — Ты взял Сашу, твою живую, заявленную приманку, и пошел по координатам с неизвестного, непроверенного номера вглубь леса. Без подкрепления. Без плана отхода. Без того, чтобы хотя бы сказать мне. Ты оставил свой пистолет на асфальте, как будто это конфетный фантик. Ты, — она сделала еще один шаг, и теперь они стояли нос к носу, она, несмотря на каблуки, всё равно смотрела ему чуть снизу вверх, но её аура была подавляющей, — ты, сука, стащил мой запасной пистолет. И ты пошел с ним в лес, как герой дешевого, тупого боевика, где главный герой неуязвим. Все в комнате замерли, будто вмороженные. Саша смотрел на Августа с новым, леденящим душу ужасом, осознавая весь масштаб риска, на который они пошли. Оливер и Мари переглянулись, в их глазах читался немой вопрос: «Неужели он и вправду такой безумец?». Лоренцо присвистнул, оценивая градус конфликта, но тут же притих под леденящим взглядом Веймы, которая скользнула по нему, как по неодушевлённому предмету. — Он был нужен, — сквозь стиснутые, почти белые от напряжения зубы процедил Август. Глаза его горели, но в них не было оправдания, лишь упрямство загнанного в угол зверя. — На тот случай, если… если придётся действовать быстро. — На тот случай, если что? Если тебе придется играть в одинокого героя и решать всё лично? — перебила его Вейма, и её голос впервые задрожал — не от страха, а от сдерживаемой, клокочущей ярости и, что хуже, от страха за него. — Ты мог его убить там, в лесу! Или он — тебя! А Саша? Что было бы с ним, если бы вы наткнулись не на одного, а на двоих? Если бы это была ловушка? Ты вообще на секунду включил голову, кроме той её части, что отвечает за твою манию контроля и твоё чёртово, самоубийственное геройство? Они полностью затмили тебе рассудок? Август ничего не ответил. Он просто смотрел на неё, и в его взгляде не было защиты, оправданий или гнева в ответ. Было лишь горькое, тяжёлое, унизительное признание её правоты. Он сорвался. На эмоциях. На ярости. На этом проклятом адреналине. И поставил под удар не только себя, но и Сашу, и весь их хрупкий, безумный план. Он проиграл этот раунд. С треском. Вейма тяжело выдохнула, закрыв глаза на долгую, мучительную секунду. Когда она открыла их, в них была уже не ярость, а глубокая, бесконечная, вымотанная до дна усталость, и что-то ещё — тень старой, сестринской боли. — Но… вы нашли Лизу, — сказала она тише, и её голос стал хриплым. — Вы дали ей шанс наконец обрести покой. Её семья… её родители, которые все эти месяцы не знали, жив ли их ребёнок… наконец получат ответы. Пусть и страшные. За это… спасибо. Спасибо вам обоим. Эти слова, сказанные искренне, с болью и признательностью, несколько разрядили атмосферу, как стравливают давление из перегретого котла. Вейма, всё ещё глядя на брата, медленно покачала головой, а затем повернулась к Саше, который всё еще стоял, как окаменевший, не зная, куда деть руки. — Саша, телефон, пожалуйста. Тот, с которого пришли координаты. Саша молча, дрожащими, грязными руками, достал его из кармана и протянул, словно передавая не устройство, а живую, ядовитую змею. Вейма взяла его, не глядя, и передала Адаму, который забился в самом дальнем углу со своим ноутбуком, пытаясь стать невидимым. — Адам, нужно пробить номер. Срочно. Всё, что сможешь выжать. Оператора, примерную локацию в момент отправки СМС, любую привязку к абоненту, даже если это одноразовая симка. Держи нас в курсе. Адам, бледный как мел, но с сосредоточенным огоньком в глазах профессионала, кивнул, уже подключая телефон к своему оборудованию через набор кабелей. — Будет сложно, если это «копеечная» симка, купленная за наличные… но я попробую покопаться в логах оператора. К вечеру, может, что-то выудим. Казалось, самый страшный шторм миновал. Напряжение в комнате сменилось тяжёлой, гнетущей, но уже не такой взрывоопасной усталостью. Понимание, что они совершили важный, хоть и чудовищный, шаг вперёд, смешалось с горьким осознанием собственной глупости, безрассудства и того, как легко всё могло обернуться катастрофой. — Ладно, — сказала Вейма, скидывая свою запачканную землёй кожаную куртку. — Теперь нам всем нужно прийти в себя, привести в порядок и… подготовиться к следующему акту. Фестиваль никто не отменял. И наша роль в нём — тоже. План остается в силе. Она посмотрела на свои чёрные тактические штаны и водолазку, потом на грязную, помятую одежду остальных, на их бледные, осунувшиеся лица. — Всем — душ. Горячий. Смыть с себя этот лес, эту землю… и этот запах. И переодеваться. У нас есть час максимум. Двигаемся. Комната ожила, наполнилась механическими, деловыми звуками. Все двинулись к своим сумкам и чемоданам. Мари, Саша и Оливер стали быстро, без лишних слов, выбирать что-то удобное, практичное, неброское — тёмные джинсы, простые футболки или толстовки, удобные, крепкие кроссовки или походные ботинки. Им предстояло быть «глазами и ушами» сети: фотографировать, наблюдать, сливаться с празднующей толпой, не привлекая внимания. Лоренцо, достав из своего огромного, кожаного чемодана удивительно элегантный тёмно-бордовый бархатный жилет и белую, идеально отглаженную рубашку, начал наряжаться с театральным, но теперь несколько приглушённым вздохом. — Амичи мои, помните, я отвечаю за напитки и фуршетную линию. Image — это важно, даже в апокалипсисе. Я должен выглядеть как человек, который с первого глотка отличит выдержанное «просекко» от дешёвой игристой бормотухи, даже если буду наливать всем один и тот же пунш из садового котла. Доверие, понимаете? Оно начинается с внешнего вида. Вейма зашла за ширму, и через пару минут вышла, уже не в тактической одежде. На ней было простое, но безупречно скроенное чёрное платье до колена, с длинными рукавами и строгим V-образным вырезом. Оно подчёркивало её стройную, высокую фигуру, делая её одновременно уязвимее и опаснее. Она посмотрела на свои ноги, затем на скромную картонную коробку из-под обуви, стоящую рядом. В ней лежали две пары: удобные, мягкие балетки и лодочки на небольшом, но всё же заметном каблуке. Она потянулась к последним, её пальцы на миг замерли над кожаным носком. Но в этот момент Август, уже вышедший из душа и одетый в простые, но идеально сидящие по фигуре чёрные брюки и рубашку того же цвета, подошел к ней. Вода капала с его коротко стриженных волос на воротник. В руках у него была ещё одна, более изящная коробка. Он молча открыл её, не глядя на сестру. Внутри, на чёрном бархате, лежали её любимые, убийственно элегантные, чёрные лакированные туфли на высоком, тонком, как шило, каблуке. Они блестели в тусклом свете комнаты, как воронье крыло под луной, обещая и грацию, и власть. Вейма замерла, глядя то на туфли, то в лицо брата, пытаясь прочитать в его каменном выражении хоть что-то. — Думаешь, стоит?.. — тихо спросила она, и в её голосе прозвучала не уверенность оперативника, а неуверенность женщины. — Они же такие… вызывающие. — Конечно стоит, — тихо, но очень чётко сказал он, наконец посмотрев ей прямо в глаза. В его взгляде не было ни братской нежности, ни командного тона. Была лишь абсолютная, неопровержимая уверенность. — Ты в них невероятна. И выше него. Надень. Пусть сдохнет от зависти и понимает, с кем связался. Она взяла туфлю, и на её усталом, напряжённом лице впервые за этот бесконечный, кошмарный день появилась настоящая, тёплая, почти девичья улыбка, озарившая её карие глаза изнутри. Она кивнула, коротко, решительно. Хорошо. Особый случай. Дверь распахнулась, и в комнату, как ураган, ворвалась Вика. Она была в удобных, но безупречно стильных чёрных кюлотах и шёлковой блузке цвета охры, с огромной профессиональной косметичкой через плечо, похожей на саквояж хирурга. — Мико, солнышко моё ненаглядное! Бегом ко мне на финальный грим и проверку костюма! У нас ещё причёска и последние штрихи! — Увидев Мари, Вейму и Елену, она всплеснула руками, и её лицо озарилось восторгом истинного художника, нашедшего новые холсты. — О, боже правый, какие прелестные, интересные лица! Девчонки, я умоляю вас, на коленях молю, дайте я вас хоть немножко преображу для праздника! Тушь, лёгкий тон, капелька хайлайтера, блеск для губ — чтобы вы сияли изнутри, как и должны в такой день! Это же праздник, в конце концов, мы не на похоронах! Мико, уже полностью одетая в свою традиционную красную кейкоги и тёмные, ниспадающие складками хакама для выступления, молча, но с едва заметным согласием в глазах, кивнула и пошла за Викой. Мари после секундного колебания смущённо, но с проблеском любопытства согласилась — макияж мог помочь скрыть следы слёз и стресса. Вейма, взвесив все «за» и «против», также кивнула — профессиональный, качественный макияж мог стать частью её легенды, частью маскировки. Елена лишь пожала плечами с лёгкой, усталой улыбкой: «Почему бы и нет? Может, и правда поможет не выглядеть как живой труп». Август, молча наблюдавший, как Вика уводит женщин в соседний пустой класс, превращенный в импровизированную гримёрку, повернулся к Саше. Тот стоял посреди комнаты, неуверенно теребя манжет своей новой, простой серой водолазки, поверх которой была надета тёмная джинсовая куртка. Он выглядел потерянным и очень молодым. — Иди с ними. Саша удивлённо моргнул, будто не расслышал. — Куда? На… на грим? Ты серьёзно? Мне это совсем не нужно. Я буду выглядеть как клоун. — Нужно, — твёрдо, не оставляя пространства для возражений, сказал Август. Он подошёл ближе, понизив голос так, чтобы его слова были слышны только Саше. — Потому что если Вейма будет рядом с тобой, в одной комнате, мне будет спокойнее. Я буду знать, что ты под присмотром. — Он сделал микропаузу, и его взгляд стал ещё тяжелее. — И потому что я не хочу, и не собираюсь, оставлять тебя одного. Ни на минуту. Не после сегодняшнего. В его словах не было паники или сантиментов. Была только холодная, кованная из стали решимость. После сегодняшнего провала в лесу, после того, как он позволил тени ускользнуть и осознал всю хрупкость их положения, он не намерен был упускать из виду тех, кого считал своей прямой ответственностью. Особенно его. Особенно Сашу. Саша сглотнул, почувствовав странное, тёплое покалывание где-то глубоко в груди, смешанное с леденящим пониманием всей серьёзности ситуации и того, что эта «опека» — не выбор, а необходимость. Он кивнул, коротко. — Ладно. Но только никакой туши и блеска для губ. Я серьёзно. И никаких разговоров о «сиянии изнутри». Уголок губ Августа дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем почти что улыбку. И Саша пошёл следом за женщинами в импровизированную гримёрку, оставляя за собой комнату, наполненную тяжёлым воздухом, запахом страха, земли и предвкушения чего-то неотвратимого, что должно было случиться с наступлением вечера. Они готовились к балу. Но каждый из них, до самого последнего нервного окончания, знал — это будет бал, на котором один неверный шаг, одна фальшивая нота, одна замешкавшаяся секунда могут стать последними в их жизни. И грим, и костюмы, и даже эти чёрные лакированные туфли на шпильке — всё это было не более чем блёстками на броне перед решающей битвой. Импровизированная гримёрка, устроенная в пустом кабинете информатики, напоминала улей перед роением. Воздух здесь был густ, почти осязаем, от смеси запахов тональной основы, рассыпчатой пудры, лака для волос и того особого, электрического напряжения, что витает между людьми, готовящимися к опасному спектаклю. Полуденный свет, пробивавшийся сквозь пыльные, полуспущенные шторы, ложился косыми, пыльными лучами на разложенные по столам профессиональные косметички, зеркала с лампочками по периметру и расставленные стулья. В центре этого организованного хаоса, на самом удобном стуле перед большим, светящимся зеркалом, сидела Вейма. Её поза была безупречно прямой, почти по-военному, но глаза она закрыла, позволив Вике творить своё волшебство без помех. Вика, преобразившаяся из режиссёра-урагана в сосредоточенного, почти хирургически точного художника, лёгкими, уверенными движениями наносила тональную основу, мастерски сглаживая синеватые, глубокие тени под глазами Веймы — немые отметины бессонных ночей, стресса и неподъёмной ответственности. — Совсем чуть-чуть, солнышко, не морщись, — бормотала она, её пальцы, обычно такие стремительные и размашистые, сейчас двигались с удивительной, почти материнской нежностью. — Тебе нужна не маска, не штукатурка. Тебе нужна лёгкая, но неуязвимая броня. Чтобы сверкать в толпе, привлекать взгляды, но не ослеплять, не выдавать внутреннюю сталь. Ты должна выглядеть… неприступно-прекрасной. В углу, спиной к суете и отражениям в зеркалах, Мари тихо, почти благоговейно щёлкала тумблерами и колёсиками на своём профессиональном зеркальном фотоаппарате. Каждое движение — проверка баланса белого, калибровка автофокуса, оценка уровня заряда батарей — было частью знакомого, успокаивающего, почти медитативного ритуала. Она вслушивалась в тихие, чёткие щелчки затвора в тестовом режиме, пытаясь этими механическими, предсказуемыми звуками заглушить навязчивый, гулкий шум собственного страха, колотящегося в висках. Объектив увидит правду, повторяла она про себя, как мантру. Он должен. Он не обманет. Он зафиксирует всё. У противоположной стены, в свободном от мебели углу, Мико, уже полностью облачённая в своё боевое облачение — красное кейкоги и тёмные, ниспадающие строгими складками хакама, — отрабатывала плавные, выверенные до микрон движения с воображаемым боккэном. Её лицо, уже обработанное Викой в сдержанном, но поразительно эффектном гриме с акцентом на чёткую линию бровей и слегка подведённые, делающие взгляд бездонным, глаза, было непроницаемой, восковой маской абсолютной концентрации. Каждое движение руки, каждый микро-поворот стопы, каждый контроль дыхания были для неё медитацией в движении, отчаянной попыткой обрести внутренний, незыблемый покой и сосредоточенность перед надвигающейся бурей. На её губы был нанесен бесцветный блеск, а ресницы, деликатно подчеркнутые тушью, казались ещё более длинными и чёрными на фоне бледной, почти фарфоровой кожи, лишённой румянца. Рядом с ней, на простом табурете, сидел Саша, чувствуя себя крайне неловко и не в своей тарелке. Над ним, как учёный над важным экспериментом, склонилась Елена с сосредоточенным, бесстрастным лицом. В её руках, одетых в тонкие латексные перчатки, были не кисти и пудра, а миниатюрные, плоские как бумага, электронные пластыри — датчики GPS и компактные передатчики. — Здесь не жмёт? Не чувствуешь дискомфорта? — деловито, без эмоций спросила она, прикрепляя плоский, гибкий сенсор под левую ключицу Саши, прямо на кожу. Клей был холодным и липким. — Это «маячок» повышенной точности. Мы будем видеть каждое твоё перемещение на карте в реальном времени с точностью до полутора метров. А это, — её ловкие пальцы вшивали почти невесомый, замаскированный под обычную заплатку чип в шов его джинсовой куртки у лопатки, — акселерометр и микрофон с фильтрацией шума. Если ты резко упадёшь, если частота твоего сердцебиения превысит критическую отметку, или если мы услышим в эфире подозрительные звуки — крик, угрозы, — система даст немедленный сигнал тревоги. И главное, — она взяла его руку и показала на пуговицу на манжете, выглядевшую абсолютно обычно, — три коротких, последовательных нажатия. Сигнал «паника». Мы вылетим на позицию, как из катапульты. Не раздумывая. Саша молча кивал, ощущая под пальцами холод прикосновения клеящих полосок и неподъёмную, давящую тяжесть ответственности, ложившуюся на его плечи с каждым новым датчиком. Каждый из этих кусочков пластика и микросхем был холодным, бездушным, но беспощадным напоминанием: он не просто участник. Он — живая, ходячая, разумная приманка, которую сейчас экипируют и ведут в самую гущу праздника, в клетку к невидимому, но абсолютно реальному тигру. И от его действий, от его выдержки, от того, сумеет ли он сыграть свою роль, теперь зависело не только его собственное выживание, но и судьбы всех остальных. Эта мысль была горькой пилюлей, которую он должен был проглотить и смириться с ней. Потому что другого выхода, как и всегда в последнее время, не было. В подсобке актового зала, превращенной в импровизированную гримерку, витал густой, почти осязаемый воздух. Он был соткан из сладковатой пыли рассыпчатых теней, едкого аромата лака для волос, воска для бровей и чего-то острого, первобытного — страха, замаскированного под сосредоточенность. Свет ламп вокруг зеркал был безжалостно ярким, он выхватывал каждую пору на коже, каждую дрожь ресниц. Вика работала над скулой Веймы, нанося румянец легкими, почти воздушными касаниями. Но её собственная рука, обычно такая твердая и уверенная в своём ремесле, сегодня предательски вибрировала. Она смотрела не на лицо подруги, а куда-то сквозь него, в отражение собственных мыслей. Ей нужно было говорить, нужно было заполнить эту гнетущую тишину, что звенела в ушах громче любой музыки. — Знаешь, я… я просто обожаю наш фестиваль, — нарушила она молчание, и её голос прозвучал хрупко, как тонкое стекло. — Это не просто мероприятие. Это… живое существо. Ты чувствуешь? Весь этот творческий хаос, эти огни, что пульсируют в такт сердцу, этот гул голосов, смеха, музыки из динамиков… Он дышит. И мы все в нем — не гости, а клетки. Кровь в его жилах. — Кисть замерла в воздухе. Она опустила ее, сжала пальцы, пытаясь усмирить дрожь. — Но сегодня… Сегодня от одной мысли, что он где-то здесь, среди этих огней и песен, что он вплетен в этот гул, как ядовитая нить… У меня внутри все превращается в лед. А потом этот лед трещит и колется, впиваясь осколками под ребра. Будто я выхожу на сцену, а из темноты зала на меня смотрят не глаза, а дуло. И палец уже на спуске. Она замолчала, ожидая — не ответа, а подтверждения, что её страх не безумен. Вейма не открывала глаз. Ее лицо под умелыми пальцами Вики было маской невозмутимости, но в уголках губ залегла тень предельной усталости. — Дрожь — это топливо, — произнесла она тихо, и каждый слог падал четко, как капля ледяной воды, призванная потушить внутренний пожар. — Страх обостряет нервы, делает слух чутким, а зрение — зорким. Не дай ему стать твоим господином. Запри его в клетку и используй как энергию. Сосредоточься на материи. На оттенке этой помады — он должен быть идеально кровавым. На линии стрелки — она должна быть острее бритвы. На текстуре тонального крема — он должен быть безупречным щитом. — Она наконец подняла веки, и её карий взгляд в зеркале встретился с испуганным взглядом Вики. В нем не было утешения. В нем была холодная, неумолимая правда. — Он — всего лишь человек. Плоть, кости, синапсы в мозгу, которые могут дать сбой. А у нас есть нечто большее. У нас есть план. Алгоритм. Команда. И серьезное преимущество в огневой мощи. Твоя задача — сделать нашу маску безупречной. Наша — сорвать его и убедиться, что твои пальцы больше никогда не дрожат, просто собирая кисти. Слова Веймы действовали не как плед, а как струя ледяной воды — шокирующе, болезненно, но возвращающе к реальности. Вика вдохнула, глубоко и с присвистом, ощущая, как холодный воздух наполняет легкие и прогоняет туман паники. Она кивнула — короткий, резкий жест солдата, получившего приказ. Пальцы вокруг кисти сомкнулись крепче, увереннее. — Спасибо, — выдохнула она, и в этом слове была благодарность не за мягкость, а за жестокую ясность. Потом, любопытство, вечный спутник её натуры, снова подняло голову. Она присмотрелась к чертам Веймы в отражении, сравнивая их с образом, живущим в её памяти. — Вы с Августом… вы удивительно похожи. Эти скулы, будто высеченные из гранита, этот разрез глаз — холодный, оценивающий. И этот… стальной стержень во взгляде, который не гнется. Но когда вы вместе, — ее губы тронула теплая улыбка, — вы такие… милые. Защищаете друг друга спиной, переговариваетесь полувзглядами. Такая преданность — это сейчас архаика. Редкая, красивая. Вейма позволила углам своих губ дрогнуть на миллиметр. Это была не улыбка, а её тень, воспоминание о чем-то давнем. — Нас жизнь выковала в одной печи, под одним молотом, — прошептала она, глядя на свое отражение, будто видя в нем не только себя. — Общие шрамы — лучший и самый прочный клей. Крепче крови. — А он… — Вика наклонилась ближе, и её шепот стал конфиденциальным, полным девичьих, наивных и оттого еще более трогательных догадок. — Знаешь, хоть мы с ним почти одного роста, и я, если честно, на сантиметр-другой выше… и он, ну, эта ходячая ледяная скульптура… я бы за ним приударила. Сила, которая в нем чувствуется, этот ум, который все просчитывает, эта… хищная амбиция. Это магниты. И я видела, как он с вами, с Мико, даже со мной, когда я паникую — всегда железная галантность, всегда броня между тобой и миром. Рядом с таким чувствуешь себя… в неприступной крепости. Можно расслабиться. Саша, сидевший в трех шагах и пытавшийся не слушать, а сосредоточиться на собственном неровном дыхании, не выдержал. Горькая, едкая волна подкатила к горлу. Он не повернул головы, уставившись в трещинку на линолеуме, и пробормотал так, чтобы слова повисли в воздухе, но без адресата: — Да, просто эталон рыцаря без страха и упрека. Особенно впечатляет, когда его методы решения проблем напоминают работу бульдозера в хрустальной лавке. Очень романтичный образ. Прямо сердце замирает. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь шипением аэрозоля из баллончика в руках Елены. Вика медленно, как в замедленной съемке, обернулась. Ее глаза, широкие от изумления, вдруг сузились, а в их глубине вспыхнули веселые, догадливые огоньки. На её губах расцвела улыбка — не злая, а понимающая, даже немного торжествующая. — Ой-ой-ой, — протянула она сладким, медовым голосом. — Кажется, мои слова задели чьи-то рыжеволосые и очень чувствительные струны души! Не кипятись так, tesoro mio! — Она повернулась обратно к Вейме, взяв новую кисть, но её взгляд уже играл. — Все мои гипотетические фантазии разбиваются вдребезги об один неоспоримый факт. У нашего северного айсберга, оказывается, уже есть свой личный, исключительно эффективный ледокол. И сравниться с Романовым, — она бросила на Сашу быстрый, оценивающий взгляд, на этот раз с легкой, почти сестринской жалостью, — тому, кто привык, что все фанфары звучат только в его честь из-за толщины родительского кошелька, а не из-за… скажем так, личных душевных качеств, будет ох как непросто. «Понял, бедняга, — думала Вика, легкими мазками подводя Вейме глаза. — Ему кажется, что его блеск меркнет. Что он — привычная звезда вечеринки — вдруг оказался на вторых ролях. Ревность к чужой славе, к чужим качествам. Бедный, избалованный мальчик. Не понимает, что деньги здесь — последнее, что имеет значение». Ее слова, сказанные с добрым намерением, ударили Сашу с неожиданной силой. Он почувствовал, как по его щекам разливается жгучий румянец стыда и ярости. «Кошелек? Она думает, дело в кошельке? Что я переживаю из-за того, что не я центр вселенной?» Он хотел закричать, что дело не в внимании Вики или кого бы то ни было. Дело в этом колючем, невыносимом ощущении беспомощности. В том, что он, с его связями и счетами, здесь — всего лишь груз, приманка, слабое звено. А этот «айсберг» с его стальным спокойствием, с его смертоносной эффективностью… Он вызывал не зависть, а жгучую, неловкую досаду, смешанную с нежелательным, унизительным восхищением. Он открыл рот, чтобы выпалить что-то колкое, но… Но его взгляд наткнулся на Августа. Тот стоял в проеме двери, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемой маской. Но глаза… Серые, холодные глаза, поймавшие взгляд Саши, вспыхнули на мгновение. В них промелькнуло нечто острое и быстрое: удивление, затем — тень какого-то мрачного, глубокого удовлетворения, и в конце — немой, но отчетливый вопрос. Он слышал. И, что было самым страшным, он, казалось, прочел в этой вспышке ревности совсем не то, что Вика. Он увидел не борьбу самолюбий, а нечто иное. Нечто, что касалось лично его, Августа, и его места… рядом с Сашей. Саша сглотнул ком в горле и потупился, чувствуя, как этот взгляд прожигает его насквозь, выворачивая душу наизнанку. Елена в это время закончила свою работу, с силой хлопнув его по плечу, выводя из оцепенения. — Готово, принц. Теперь ты официально наш. Не дай себя поцарапать. Вейма поднялась. Ее движение было плавным и полным скрытой силы, как у крупной кошки. Она бросила последний взгляд в зеркало. Отражение было безупречным: холодная, отточенная красота, элегантное оружие в лакированной оправе. Она кивнула Вике — жест командира, принявшего доклад. — Спасибо. И, Вика… сегодня будь на виду. Рядом с Лоренцо, рядом со своими. Ни шага в одиночку. — Да брось, — махнула рукой Вика, но ее глаза стали серьезными, почти суровыми. — Я буду за кулисами. Там лучшая точка обзора. И, кстати, — она наклонилась, и ее шепот стал конспираторским, — там же, между ящиками с реквизитом, у меня припрятана одна маленькая, но очень увесистая монтировка. Подруга-стабилизатор. На всякий… художественный непредвиденный случай. Она улыбнулась, но улыбка не дотянула до глаз, оставшись лишь напряженной гримасой на лице. Схватив свою огромную, похожую на чемоданчик косметичку, она выпорхнула из комнаты, оставив за собой шлейф аромата — цветы и тревога. А в воздухе, густом от невысказанного, осталось висеть напряжение. Оно вибрировало между Сашей и Августом, невидимой, натянутой струной. Приготовления закончились. Маски — и театральные, и настоящие — были надеты. Датчики под одеждой жужжали тихой, механической жизнью. Осталось только выйти на сцену этого абсурдного, страшного спектакля, где зритель был также и палачом, а цена провала измерялась не свистом, а тишиной, которая уже однажды воцарилась в подвале. Фестиваль вздымался и опадал, как гигантское, разноцветное легкое, втягивая в себя смех, музыку, крики и выдыхая волны беззаботной, липкой радости. Главная площадь кампуса, убранная в тыквенно-золотые тона, пылала огнями. Гирлянды трепетали на вечернем ветру, словно стайки светлячков, запутавшихся в ветвях. Сердцем этого ада был запах — густой, соблазнительный коктейль из жареного миндаля, пряного глинтвейна, сахарной ваты и влажной осенней листвы. И над всем этим — гул. Голоса, сливающиеся в единый мощный поток, ритмичный топот ног, взрывы аплодисментов. На сцене, залитой ослепительным светом софитов, у микрофона стояла Анна Викторовна. Ее голос, усиленный до металлического звона, вещал о традициях, творчестве, единстве. Слова были правильными, пафосными, праздничными. Но те, кто стоял близко, видели, как белеют её костяшки на пальцах, сжимающих кафедру. Она создавала иллюзию нормальности — хрупкий мыльный пузырь, надутый над бездной вчерашнего ужаса. Это был первый акт их плана: притвориться, что ничего не случилось. Что мир прочен и ясен. После её речи сцена ожила. Музыкальный клуб обрушил на толпу кавер, и площадь затряслась в такт мощному биту. Море голов начало колыхаться, руки взметнулись вверх. Энергия была почти животной, языческой. Но под этим ярким, шумным покровом, словно корни ядовитого растения под цветущим лугом, тихо и неумолимо работал другой организм. Лоренцо в своем бархатном жилете цвета бургундиского вина был душой зоны угощений и ее безупречным стражем. Он парил между столами, ломящимися от яств, с легкостью жонглера поправляя скатерть, подливая напитки, отпуская изящные комплименты волонтерам. Его улыбка была теплой и приглашающей. Но глаза… Его глаза были двумя холодными сканерами. Они безостановочно скользили по толпе, выискивая аномалии: слишком неподвижную фигуру у края, слишком пристальный взгляд, слишком частые броски глаз в одну точку. Он был живым перископом, замаскированным под хлебосольного хозяина. За кулисами, в походной палатке, царила иная вселенная — вселенная сосредоточенной тишины. Здесь, в позе лотоса на складном стуле, сидела Мико. Белая кейкоги и темные хакама делали её похожей на строгую, готовую к битве жрицу. Вокруг, как верные оруженосцы, замерли её девушки. Они не суетились. Они дышали. Глубоко, ровно, настраивая ритм сердца на предстоящий танец-бой. Лиам и его ребята стояли у входа, широкоплечие и молчаливые, — живая стена, щит из плоти и мышц. Тут же крутилась Вика со своей командой из театрального. Они уже не гримировали — они инспектировали. Каждый ремешок на традиционных костюмах, каждую застежку, каждую деревянную копию оружия. Вика, с кистью в волосах и мини-рацией в кулаке, была нервным узлом, связывающим этот тихий штаб с безумством площади. Ее смех стал тише, деловитее, а взгляд то и дело метнулся к тени за пологом палатки. Оливер и Мария двигались по площади, как два синхронных спутника. Они не цеплялись друг за друга в панике, а образовали идеальный тандем наблюдателей. Мари с камерой на шее была воплощением увлеченной студентки-документалиста. Но её объектив, будто случайно, выхватывал не улыбки, а тени. Темные проходы между палатками, одиноких наблюдателей на скамейках, слишком пустые уголки. Непрерывная запись стекала на планшет Елены, превращая праздник в карту потенциальных угроз. Оливер был её тенью и щитом. Он наклонялся, что-то шептал ей на ухо с улыбкой, указывал взглядом на «интересный ракурс». Его шутки звучали вовремя и естественно. А его правая рука, засунутая в карман куртки, не отпускала холодный цилиндр баллончика. Его ладонь была влажной от пота. И на краю этого моря, на самом рубеже света и тени, стояла Вейма. Ее черное платье поглощало блики фонарей, делая её силуэт строгим и невесомым. Она не двигалась, лишь медленно, будто смакуя, отхлебывала из бумажного стаканчика холодный чай. В ее ухе мерцала крошечная жемчужина наушника. Ее глаза, подчеркнутые викиной работой до скульптурной четкости, были не просто глазами. Это были радары, сканеры, приборы ночного видения. Она видела свою сеть: Бориса, с пивной кружкой и нарочито громким смехом у стойки Адама, «забывшего» инструменты у столба с гирляндами. Каждый из её людей был булавкой на этой живой карте. И каждый тихий щелчок в эфир ложился в её сознании, складывая мозаику безопасности. Она была мозгом, холодным и безошибочным. И у этого мозга, по правую и левую руку, стояли его защита и его уязвимое место — Август и Саша. Август был воплощением расчетливого, почти бесчеловечного контроля. Он не смотрел — он анализировал. Его взгляд метался от сцены к зоне Лоренцо, от палатки Мико к невидимым постам своих людей, сравнивая реальную картину с идеальной схемой в голове. Он искал сбой, малейшую фальшь в симфонии их плана. Каждая мышца его тела под черной рубашкой была напряжена, но это была не скованность, а готовность пружины, сжатой до предела. Он стоял так близко к Саше, что тот чувствовал исходящее от него тепло и слышал его ровное, слишком ровное дыхание. А Саша… Саша чувствовал себя марионеткой, у которой отняли все нити, кроме одной — самой опасной. Его роль была пассивной и мучительной: быть. Быть маяком. Быть живой приманкой, на которую должен клюнуть хищник. Каждый взгляд, скользнувший по нему в толпе, заставлял его сердце бешено колотиться: «Это он? Этот, что смотрит слишком долго? Или тот, что только что отвел глаза?» Его собственное тело, нашпигованное датчиками, казалось ему чужим, хрупким сосудом, наполненным тревогой. Единственными точками опоры в этом плывущем мире были два плеча рядом: одно — узкое, женственное, но твердое, как сталь Вейма другое — такое родное, мужское, излучающее почти физическое напряжение Август. Их тихие, отрывистые реплики, их взгляды, которыми они обменивались поверх его головы, были якорями. Они напоминали, что он не один. Что он часть машины, страшной, но работающей. Так и стояли они — три немые фигуры на авансцене грядущей драмы. Вейма — неприступная дозорная башня. Август — часовой, не моргающий и не дышащий. Саша — знамя, воткнутое в землю под вражескими стенами, трепещущее на ветру. А вокруг них бушевал праздник. Пели, танцевали, целовались, смеялись. Фестиваль был прекрасен в своём наивном, ярком безумии. И никто из сотен этих раскрасневшихся, счастливых лиц не подозревал, что они веселятся на тонкой корке льда, под которой чернеет холодная, безмолвная глубина. Что среди них, притворяясь одним из них, движется тень. И что прямо сейчас, под этот какофоничный гул жизни, тихо и безошибочно заводится механизм охоты, где добычей может стать любой, а охотник уже выбрал свою цель. Вернувшись в подсобку за якобы забытой сумочкой, Вика застала последние минуты перед выходом. Воздух здесь сгустился еще больше. Август стоял у двери, не просто наблюдая, а впитывая обстановку, как губка. Его спина была прямой, плечи — отведенными назад. Но Вике, знавшей толк в образах, показалось, что в этой позе была не только готовность, но и… тяжесть. Та тяжесть, которую носят на себе те, кто отвечает за всех. Тишина в подсобке после ухода Вики была особого рода — густой, напряженной, как воздух перед разрядом молнии. Она звенела в ушах Саши навязчивым гулом, в котором ему чудились шаги в темноте, скрип открывающейся двери, сдавленный шепот. Он сидел, сгорбившись, и его тело помнило. Помнило холод бетона под спиной, запах сырой земли и крови, беззвучный ужас, когда мир сузился до размеров ямы. Он сжимал и разжимал кулаки, пытаясь ощутить в них не дрожь, а хотя бы тень силы. Но пальцы предательски подрагивали. Его взгляд, блуждающий и несфокусированный, наткнулся на Августа. Тот стоял у двери, спиной к нему, наблюдая за суетой в коридоре. Но его поза была не просто наблюдательной — она была поглощающей. Казалось, он впитывает каждый звук, каждый отблеск света, каждую вибрацию воздуха, пропуская их через невидимый внутренний фильтр. В его неподвижности была невероятная концентрация. Саша вдруг осознал: этот человек не просто ждет. Он рассчитывает. Просчитывает вероятности, как шахматист за несколько ходов до эндшпиля. И в этой мысли было одновременно и успокоение, и новая, более глубокая тревога. Что, если его расчеты ошибочны? Что, если эта холодная логика разобьется о безумие того, кто ждет их в толпе? — Он ждет зрелища, — раздался голос Августа, нарушая тишину. Он не обернулся, говоря скорее в пространство, но каждое слово падало четко, как гвоздь, вбиваемый в стену сомнений. Его голос был ровным, лишенным каких-либо эмоциональных вибраций — чистый инструмент убеждения. — Но мы держим режиссуру этого зрелища в своих руках. План остается в силе, просто… с поправкой на живую реакцию зала. После номера Мико, Лиам и вся их группа сойдут со сцены. Под аплодисменты. Их будет пятнадцать человек, Саша. Которые в случае чего тебя защитят. Он наконец повернулся, и его карие глаза, холодные и ясные, впились в Сашу. — Он это видит. Чувствует дислокацию сил. Он не самоубийца. Он — тактик. Хищник высшего порядка. Он не полезет в самую гущу, где его сразу вычислят и скрутят. Его добыча — слабое, дрожащее, отбившееся от стаи. Тот, кто паникует и бежит в одиночку. — Август сделал короткую паузу, давая словам осесть. — А ты не один. Ты никогда не был так защищен, как будешь через десять минут. Мы превратили тебя из потенциальной жертвы в неприступную крепость. Понял? Его слова были выстроены с безупречной, почти математической логикой. Они не обещали чуда. Они рисовали схему, чертеж обороны, где каждая линия была продумана. И эта холодная ясность начала медленно, преодолевая панический туман, доходить до сознания Саши. Он не перестал бояться. Страх был слишком глубок, слишком личен. Но к нему добавилось что-то еще — понимание структуры. Он был не просто брошенной на произвол судьбы пешкой. Он был ключевой фигурой в построенной вокруг него системе защиты. Он кивнул — коротко, резко, больше для себя, чем для Августа. Воздух, который он вдохнул, показался чуть менее ледяным. — А теперь смотри, — Август жестом, точным и уверенным, указал на узкую щель за кулисами, откуда был виден краешек сцены и море затылков в зале. — Сейчас начнется их номер. Ты должен не просто видеть его. Ты должен почувствовать их силу. Впитать её. Это не просто представление. Это демонстрация мощи. Нашей мощи. Напоминание тебе и всем остальным, на чьей стороне вес, скорость и решимость. И словно по мановению его руки, номер начался. Грохот тайко-барабанов, похожий на биение гигантского сердца, потряс воздух. Электронная музыка, наложенная на традиционные ритмы, создавала пульсирующий, почти агрессивный саундтрек. И в этот звуковой вихрь ворвалась группа. Это был не выход, а выброс энергии. Мико и Лиам вели за собой шеренгу из десяти человек — девушек и парней, чьи тела были не просто натренированы, а заточены, как клинки. Что последовало дальше, было гипнотическим зрелищем организованного хаоса. Синхронные удары ногами, разрезающие воздух со свистом акробатические сальто, выполняемые с каменными лицами броски, когда тело партнера летело по дуге, чтобы быть мягко пойманным на плечи или спину. Это был танец, где партнерами были дисциплина, доверие и невероятная физическая мощь. Зал ревел. Каждый удар в унисон вызывал взрыв аплодисментов. Саша, прильнув к щели за кулисами, разжал пальцы, впившиеся в деревянную панель. Его собственное дыхание выровнялось, подстраиваясь под ритмичный грохот барабанов. Он смотрел, завороженный. Они настоящие, — пронеслось у него в голове. Не притворяются. Они могут сломать дверь, вышибить стекло, остановить нападение. И они здесь. Ради меня. Эта мысль была горьковатой и сладкой одновременно — осознание собственной уязвимости, прикрытой такой силой. Все шло с безупречной, почти пугающей точностью. До одного, казалось бы, незначительного момента. В программе был сложный связочный элемент: Мико и Юми, самая миниатюрная и гибкая из девушек, исполняли элемент «взлет-посадка». Юми, разбежавшись, должна была оттолкнуться от сцепленных рук партнеров, взлететь, перевернуться в воздухе и приземлиться на плечи другого участника, стоящего в трех метрах, — демонстрация абсолютного доверия и расчета. Мико, координирующая элемент, сделала все безупречно. Юми взмыла вверх, как перышко, подброшенное ветром. Ее полет был красив и точен. Но в момент касания, когда её ноги должны были найти опору на плечах товарища, что-то пошло не так. Может, она зацепилась взглядом за слепящий луч софита. Может, плечо под ней на микрон дрогнуло. Ее стопа соскользнула, тело перекосилось. Вместо мягкой, уверенной посадки последовала резкая, неконтролируемая коррекция позы. Юми спрыгнула на гимнастический мат, и на её лице, обращенном к залу, на миг вспыхнула не улыбка, а гримаса острой, кусачей боли. Она мгновенно замаскировала её, вскинув руку в победном жесте. Гром музыки и рев толпы поглотили её сдавленный выдох. Но заметили двое. Август, чей взгляд всегда искал сбои в любом механизме, уловил неестественный, осторожный способ, которым она прижала правую руку к телу, и легкую асимметрию в положении плеча. И Саша, потому что он смотрел на происходящее не как на шоу, а как на систему безопасности. И в этой системе только что мигнул красный индикатор. Их взгляды встретились через полумрак закулисья. Ни слова не было сказано, но в этом мгновенном контакте было полное взаимопонимание: Сбой. Уязвимость. Боль. Номер продолжался, переходя в финальную часть — сольный выход Мико с катаной. На сцене осталась только она, островок сосредоточенной тишины в бушующем море звуков. И именно в этот момент из темноты за кулисами вырвался Лиам. Он был бледен, на его лбу блестел пот, не от физической нагрузки, а от паники. — Юми! — выдохнул он, хватая Августа за предплечье с такой силой, что кости хрустнули. — Она в артистической. Правая рука… она не двигает ей. Что-то с плечом, возможно, ключица. Говорит, что пройдет, что она выйдет… но она не сможет держать катану! А через три минуты их дуэтный финал! Август не ответил. Его лицо стало каменным. Он лишь резко кивнул Саше — «за мной» — и рванул вглубь закулисья, к маленькой комнатке, служившей артистической. Саша последовал за ним, чувствуя, как холодная полоса страха снова сжимает ему горло. «Не сейчас. Только не сейчас, когда все почти получилось…» В тесной, пропахшей мазью и пылью комнате они нашли Юми. Она сидела на деревянной скамье, сгорбившись, левой рукой обнимая правую, которая безвольно лежала на коленях. Ее лицо было белым, как бумага, по щеке скатилась единственная предательская слеза, которую она не успела смахнуть. — Всё… всё нормально, — залепетала она, увидев их, пытаясь встать и снова побледнев от боли. — Просто задела, сейчас разомнется… Я выйду, я должна… — Не выйдешь, — перебил её Август, и в его голосе не было места для дискуссий. Он не подошел ближе, оценивая ситуацию с расстояния. — Признаки вывиха акромиально-ключичного сочленения, возможно, отрыв связок. Ты не поднимешь руку выше пояса. О дуэте не может быть и речи. В дверь влетела, словно ураган, Вика. Ее глаза метались от Юми к Августу. — Что происходит?! У нас на часах две с половиной минуты до финального выхода! Дуэт на катанах — кульминация! Мико одна на сцене остаться не может, это разрушит всю динамику, всю энергетику! Тишина, наступившая после её слов, была оглушительной. Она была наполнена гулом толпы за стенами, музыкой, доносящейся со сцены, и тиканьем невидимых часов, отсчитывающих время до провала. Паника, тяжелая и липкая, разлилась по комнате, сковывая движения и мысли. Все смотрели друг на друга, видя в глазах собеседника то же самое отражение надвигающейся катастрофы. Срыв номера на глазах у всего университета. Потеря лица. И, что гораздо страшнее, — внезапная, зияющая брешь в их плане, в их демонстрации силы. Август стоял, сцепив руки за спиной так крепко, что суставы побелели. Его взгляд, обычно такой острый и направленный вовне, был устремлен внутрь, в хаос быстро сменяющих друг друга расчетов. Замена? Нет, некого. Отменить дуэт? Слишком заметно, вызовет вопросы, нарушит ритм. Мико одна? Недостаточно эффектно, теряется посыл единства… Варианты отбрасывались один за другим, как битые стекла. И тогда его взгляд упал. На черное кимоно с красной подкладкой на девушке. На две катаны в шеллаховых ножнах, прислоненные к стене. На свое собственное отражение в пыльном, старом зеркале. Решение пришло не как озарение, а как единственно возможный, пусть и безумный, ход в безвыходной позиции. Он повернулся к Вике, и его голос прозвучал с ледяной, парадоксальной четкостью: — Сними с нее костюм. Всё, кроме нижнего белья. Кимоно, пояс. Быстрее. — Что? — Вика замерла, не в силах понять. — Ты слышала. Одежду. Сейчас же. И принеси мне. Затем он развернулся к Саше, который смотрел на него с немым вопросом. — Не вздумай влезать в неприятности пока меня нет. Сам Август тяжело опустился на табурет перед зеркалом, спиной к отражению. Его плечи на мгновение ссутулились, выдав чудовищное напряжение, но тут же распрямились. Вика, преодолев шок, рванула к Юми. Она и её подружки, действуя с нежностью и скоростью хирургической бригады, освободили травмированную девушку от верхней части костюма, стараясь не задеть больную руку. В то же время другие девушки уже несли к Августу сложенное кимоно и длинный красный пояс. Пока его переодевали — натягивая черную ткань на плечи, запахивая полы особым образом, — Вика схватила свою профессиональную косметичку. Она встала перед ним, взяв его за подбородок, и подняла его лицо к свету. — Боже, ты бледный, как призрак, — пробормотала она, но в её голосе уже звучал азарт, интерес художника к сложной задаче. — Тональник, чтобы убрать синяки под глазами… Губы… нет, оставим как есть, они и так напряженные, это работает. Но глаза… глаза нужно подчеркнуть. Сделать жестче. Стрелки. — Она окунула тончайшую кисть в черную подводку. — Не шевелись. Дыши ровно. Август сидел недвижимо, как скала, пока её уверенная рука выводила по его веку идеальную, резкую линию, удлиняющую разрез глаз, придающую взгляду хищную, сосредоточенную остроту. Кто-то из помощниц уже работал над его волосами, смачивая их, зачесывая назад и фиксируя лаком невероятной фиксации, превращая обычную аккуратную стрижку в стильную, слегка небрежную, но безупречно контролируемую прическу воина. Прошло не больше двух минут. Перед зеркалом уже не сидел глава студсовета в черной рубашке. На табурете сидел призрак самурая. Черное кимоно сидело на его широких плечах безупречно, подчеркивая узость талии. Лицо, очищенное от следов усталости и подчеркнутое стрелками, казалось высеченным из мрамора — жесткие скулы, напряженная линия губ, высокий лоб. Он встал, и Вика, ловко обернув его талию длинным красным поясом, завязала сложный, плоский узел сзади — тайко-мусуби. Ему в руки вложили катану — не тренировочный боккэн, а настоящую иайто Мико, затупленную, но тяжелую, с балансом настоящего оружия. Вес клинка в ладони был чужим, но… знакомым. Как эхо давно забытых, но не потерянных навыков. Со сцены донеслись последние, затихающие ноты сольной композиции Мико. Наступала та самая пауза — тридцать секунд молчания и полумрака перед кульминационным финалом. Зал замер в почтительном, напряженном ожидании. Август встретился взглядом с Сашей, который смотрел на него, затаив дыхание. В глазах Саши читался целый вихрь: недоверие, тревога, страх… и зарождающееся, дикое любопытство. — Не делай ничего глупого, — только и сказал Август, его голос был низким и твердым. — Держись своего сектора. Он повернулся и шагнул в темноту за кулисами, по направлению к противоположной от Мико стороне сцены. Свет на сцене угас до одного-единственного узкого луча, в котором, застыв в ритуальной позе с опущенной катаной, стояла Мико. Увидев из темноты приближающуюся фигуру в черном, её глаза на миг расширились от чистого, немого шока. Но уже через секунду в них вспыхнуло понимание. Быстрая, почти незаметная оценка его внешнего вида, позы, хватки катаны — и кивок. Короткий, решительный. Не просто согласие. Принятие в партнеры. Доверие, выданное в экстремальных обстоятельствах. И когда первые, низкие, вибрационные ноты финальной композиции — смесь традиционного сякухати и современного баса — поползли по залу, из темноты с противоположной стороны в луч света шагнул он. Тишина в зале стала абсолютной, физически ощутимой. Тысяча человек задержали дыхание. Потому что вышел не просто другой исполнитель. Вышел архетип. Высокий, собранный, закованный в черное с кроваво-красным поясом, с рукоятью катаны у бедра. Его лицо, освещенное снизу, было лишено привычной холодной вежливости. Оно было чужим, древним, неумолимым. Этот контраст с его публичным образом был настолько оглушительным, что на секунду зал просто остолбенел. А затем взорвался. Не аплодисментами — гулом. Гулом изумления, недоумения, который, нарастая, перешел в шквал дикого, восторженного рева. Кто это? Вернер? Невозможно! Но это же он! И началось. Это не был бой. Это был диалог. Диалог, ведущийся на языке стали, грации и смертельной опасности. Две тени — Мико и Август — начали двигаться. Их движения были зеркальны и в то же время дополняли друг друга. Катаны, никогда не соприкасаясь, выписывали в воздухе сложные, идеально симметричные узоры — круги, восьмерки, резкие прямые линии. Шаги были скользящими, бесшумными, полными сдержанной мощности. Каждый поворот, каждый взмах был выверен до микрона, наполнен невероятным доверием к партнеру. Одно неверное движение — и блестящее лезвие могло нанести травму. Но они двигались как единый организм, как две половинки одного целого. Это была история. История битвы и гармонии, противостояния и неразрывной связи. Зал замер, завороженный. Даже самые шумные зрители притихли, втянув головы в плечи, боясь пропустить малейшее движение. Саша, глядя из-за кулис, забыл о своём страхе, о датчиках, о преследователе. Он видел откровение. Он видел не Августа Вернера, занудного стратега и администратора. Он видел ту самую суть, тот скрытый пласт, который лишь угадывался за его холодным спокойствием. Эту яростную, дисциплинированную, древнюю силу. Это было пугающе. Это было невероятно, почти сверхъестественно красиво. И это вызывало в нем невольное, глубокое уважение, смешанное с новой, щемящей тревогой. Что еще скрывается за этим фасадом? Когда последняя, протяжная нота флейты растворилась в тишине, слившись с финальным, синхронным движением — резким взмахом клинков вверх и затем быстрым, звонким щелчком возврата катаны в ножны — в зале повисла абсолютная тишина. А потом её разорвал шквал. Овации, крики, свист, топот ног. Люди вскакивали с мест, неистово аплодируя. Это был не просто успех. Это был триумф. На сцене, в слепящем свете софитов, Август и Мико стояли друг напротив друга. Они склонились в низком, почтительном поклоне сначала друг другу, благодаря за партнерство, а затем — залу. И в глазах Мико, когда она подняла голову и встретилась взглядом с Августом, читалось нечто большее, чем благодарность за спасение номера. Читалось глубокое, безоговорочное уважение. Признание равного. А за кулисами царил тихий, потрясенный шок. Вейма стояла, прижав руку ко рту, её карие глаза были огромными. Она смотрела на брата, будто видя его впервые. Оливер и Мари переглядывались, не в силах вымолвить ни слова. Лиам ухмылялся своей широкой, медвежьей ухмылкой, качая головой и что-то бормоча про «темных лошадок». Вика ликовала тихо, по-детски подпрыгивая на месте и шепча себе под нос: «Я же говорила! Я знала, что в нем это есть! Я гримировала божество!» Глава студсовета только что совершил нечто, лежащее далеко за гранью его обязанностей и даже понимания большинства присутствующих. Он не просто подстраховал номер. Он изменил повествование. Тот, кто наблюдал из толпы, теперь видел не просто защищаемую жертву в лице Саши. Он видел силу, сплоченность, готовность каждого подставить плечо. Видел, что цель охраняется не просто телохранителями, а воинами. И что самый холодный и расчетливый из них только что продемонстрировал, что его холодность — это лишь вершина айсберга, под которой скрывается океан нерастраченной, смертоносной ярости. Игра изменилась. Теперь охотник, глядя на свою добычу, должен был видеть не только её, но и тень черного кимоно с красным поясом, мелькавшую на ослепительно яркой сцене. Спустя час после ледяного ада в лесу, в крошечной, захламленной гримерке при актовом зале царила сюрреалистичная, хрупкая тишина. Воздух здесь был другим — густым от запахов театра: сладковатой пудры, воска для грима, краски со старых декораций и пыли, въевшейся в бархат штор. За стенами бушевал фестиваль, музыка доносилась приглушенным, далеким гулом, напоминая о мире, который они должны были изображать: мир беззаботных студентов, увлеченных праздником. Но внутри этой комнаты, освещенной резким светом ламп вокруг зеркала, реальность была иной, обожженной холодом и страхом. Август сидел на табурете перед зеркалом, откинув голову назад. Его лицо под слоем сценического грима — искусственными синяками, подчеркнутыми скулами для «реалистичности» бойца — было непроницаемой маской. Но маской усталой. Глаза были закрыты, и только легкое подрагивание век выдавало напряжение. Саша, стоя за его спиной, смачивал ватный диск в мицеллярной воде. Его пальцы, все еще не совсем уверенные, дрожали легкой рябью. Каждое прикосновение к теплой коже Августа, к его виску, скуле, напоминало о контрасте. О том, как холодна и безжизненна была эта кожа там, в лесу, когда он сидел над ним в темноте, слушая тиканье часов в его груди и думая, что оно вот-вот остановится. — Ты знаешь, — тихо начал Саша, пытаясь разорвать молчание, которое было громче любой музыки. Его голос звучал хрипло от усталости и сдерживаемых эмоций. Он смотрел в зеркало, ловя в нем отражение закрытых глаз Августа. — Ты… как хамелеон. Или эта многослойная картина. С гримом — этакий брутальный, неприступный воин, от одного взгляда которого у девочек мурашки по спине, а у противников ноги подкашиваются. — Он аккуратно стер полосу «синяка» со скулы, обнажая бледную, чистую кожу под ней. — А под всем этим… — он сделал еще одно движение, смывая последние следы темного тона, — просто очень уставший парень с умными, слишком серьезными глазами. Который, между прочим, сегодня добровольно бежал навстречу маньяку без всякого оружия, а теперь сидит тут с таким видом, будто у него просто затянулась планерка в офисе и нужно срочно доделать отчет. В зеркале уголок губ Августа дрогнул. Это была не улыбка, а её тень, легкая рябь на поверхности спокойного озера. — Комплимент, хоть и странный, принимаю, — произнес он, не открывая глаз. Голос его был глуховатым от усталости. — Хотя «просто уставший парень» — это, по-моему, точное описание тебя в данный момент. Потому что «богатенький наследник с трагическим, задумчивым взглядом и благородной бледностью» у тебя получается сегодня куда убедительнее любого моего грима. Заметил, как на тебя смотрели девчонки из фотоклуба у фонтана? Как на героя из старого черно-белого фильма, который вот-вот произнесет что-нибудь роковое. Саша покраснел, почувствовав, как жар разливается по его щекам. Он ткнул Августа мокрым ватным диском чуть ниже уха, в чувствительное место на шее. — Заткнись, идиот. Это не смешно. Я до сих пор… — его голос внезапно сорвался, стал тише, — до сих пор чувствую тот запах. Сырости. Хвои. И… железа. Он въелся в одежду. В волосы. Я, кажется, никогда его не забуду. Он замолчал, глядя на свое отражение в зеркале, на лицо, которое и правда казалось сейчас бледным и изможденным. Август в зеркале открыл глаза. Карие, усталые, но предельно ясные. Он повернулся на табурете, скрипящем под его весом, чтобы смотреть на Сашу не через отражение, а прямо. Без грима он казался моложе. Гораздо моложе. Бледность, глубокие тени под глазами, тонкий, почти невидимый шрам над левой бровью, о котором Саша раньше не замечал. Все это делало его не холодным стратегом, а… человеком. Очень уставшим и несущим на своих плечах что-то невероятно тяжелое. — Знаю, — сказал Август тихо. Голос его потерял всю иронию. — Я тоже. Он в ноздрях. На языке. Но сейчас мы должны его заглушить. Вытеснить другими запахами. Жареного миндаля, конфетной ваты, ночного воздуха. Потом… потом будем чувствовать. Разберемся с этим. Если, — он сделал небольшую, но значимую паузу, — если выживем. Он сказал это так просто, так буднично, что от этих слов стало не по себе. Но в них же была и странная сила. Признание ужаса, но не капитуляция перед ним. — Спасибо, — неожиданно произнес Август, все так же глядя прямо на него. Саша моргнул, сбитый с толку. — За что? — За то, что побежал тогда. В лес. За мной. — Август произнес это четко, отчеканивая каждое слово. — Это было идиотски. Безрассудно. Нарушение любого плана и любой логики. Ты подверг себя смертельной опасности без всякой на то необходимости. — Он замолчал, и в его глазах что-то промелькнуло. Что-то сложное. — Но… спасибо. Саша замер. В груди у него что-то ёкнуло — теплое, острое, болезненное. Ком в горле сдавил дыхание. — Я же не мог тебя там оставить… одного… — выдохнул он. — Мог, — резко, почти жестко перебил его Август. — И должен был. Это был прямой приказ. Твоя безопасность была приоритетом. Ты нарушил субординацию и поставил под угрозу всю операцию. — Он снова сделал паузу, и его взгляд смягчился, стал менее суровым. — И… я чертовски рад, что ты это сделал. Они смотрели друг на друга в тесной, ярко освещенной комнатке. Шум фестиваля за стенами стал далеким, нереальным фоном. В этом мгновении не было ни плана, ни преследователя, ни ролей, которые они играли. Были только они двое: измотанные, напуганные, связанные теперь не просто обстоятельствами, а чем-то более глубоким. Невысказанным пониманием. Доверием, оплаченным риском. Этим хрупким, новорожденным мостом через пропасть их различий. Именно в этот момент, когда напряжение между ними начало таять, сменившись чем-то тихим и странно мирным, у Августа из носа хлынула кровь. Это не было легким носовым кровотечением. Это был внезапный, яростный поток. Алая, яркая струйка вырвалась из его левой ноздри, побежала по его верхней губе, перевалилась через край и тяжелой, темно-красной каплей упала на безупречно белый воротник его черной футболки, расплываясь отвратительным ржавым пятном. — Август! — Саша ахнул, отпрянув так, будто его ударили током. Его глаза расширились от внезапной, животной паники. Он инстинктивно потянулся к полке, хватая горсть чистых ватных дисков. — Боже, что это?! Ты ударился? Или… — Ничего страшного, — перебил его Август, но его голос прозвучал уже иначе — сдержанно, быстро, с легкой хрипотцой. Он резко наклонил голову вперед, зажимая нос пальцами, стараясь остановить поток. — Подай мою сумку. Черный спортивный рюкзак. Справа, под столом. Саша, не сводя с него тревожного взгляда, нашел под столом черный рюкзак. Он протянул его. Август, все еще зажимая нос одной рукой, другой расстегнул главный отсек рюкзака. Он не рылся в карманах в поисках салфеток. Его пальцы двигались уверенно, на ощупь найдя в боковом кармашке маленький, жесткий, полупрозрачный пластиковый контейнер для таблеток, похожий на те, что носят астматики или аллергики. Щелчок — и крышка отскочила. Внутри лежало с десяток круглых таблеток белого цвета, без всяких опознавательных знаков, полосок или логотипов. Анонимные, как пули. Быстрым, отработанным движением он вытряхнул две на ладонь, сунул в рот и сглотнул, не запивая, лишь напряг мышцы горла. — Приступ? — спросил Саша, и его голос стал тише, но в нем появилась новая, острая нота. Не паника уже. Подозрение. Ледышка, медленно растущая в груди. Он смотрел на контейнер, на эти безликие таблетки, на кровь, сочащуюся сквозь пальцы Августа. — Да, подступает, — машинально, не глядя на него, ответил Август, все еще склонясь. Кровь, казалось, немного замедлила темп. Он потянулся в рюкзак дальше, достал небольшую бутылку с водой, отпил глоток, смывая привкус крови и таблеток. — От чего? — Саша сделал шаг вперед. Его взгляд прилип к бледному, испачканному кровью лицу Августа. — От падения с крыши? Или от того, что ты сегодня полчаса носился как одержимый по лесу, выжимая из себя все соки? Или… — он сделал паузу, и слова прозвучали тихо, но неумолимо, — может, это не первая сегодня таблетка? Август, — Саша опустился перед ним на корточки, пытаясь поймать его взгляд, — тебе нельзя было сегодня так себя нагружать. После всего… После леса. Твоему организму нужен покой, а не… не выход на сцену с катаной и не эти чертовы пилюли! Он высказал это. Высказал вслух то, что копилось и грохотало в нем с того момента, как он увидел Августа бледным и дрожащим в машине. Страх не только за себя, но и за этого человека, который взял на себя роль щита. Август наконец поднял на него взгляд. Казалось, потребовалось огромное усилие, чтобы оторвать глаза от красноватых разводов в раковине. Его взгляд, который еще секунду назад в зеркале казался мягким, почти уязвимым, снова превратился в две узкие, ледяные щели. В них не было ни тепла, ни усталости — только непроницаемый, отполированный до блеска лёд. Он молча взял последний чистый ватный диск, смочил его под струей и вытер остатки крови с кожи под носом и верхней губы. Движения были резкими, почти болезненными, как будто он стирал с себя не грязь, а свидетельство слабости. — Не твое дело, Саша, — прозвучал его голос. Он был низким, плоским, лишенным каких-либо интонаций. — Выпей воды. Успокой нервы. Это просто… нормально. Для меня. Ничего особенного. — Не мое дело? — Саша не поверил своим ушам. Слова прозвучали так нелепо, так чудовищно несправедливо, что на секунду в голове воцарилась пустота. А потом пустоту заполнила волна. Горячая, кислая волна обиды, страха и щемящего разочарования поднялась из самой глубины груди, сжимая горло. — После всего? После того, как мы… — он запнулся, не решаясь произнести слова о поцелуе, о том внезапном, хрупком мостике, что возник между ними в туалете, — …после всего, черт возьми, это «не мое дело»?! Он говорил, повышая голос, не замечая этого. Голос дрожал, срывался на хрип. Август медленно поднялся с табурета. Стоя, он всё равно был ниже. На его лице, подсохшая кровь образовала темные, потрескавшиеся корки, похожие на боевой раскрас дикаря. Это контрастировало с мертвенной бледностью остальной кожи. — Давай ты не будешь касаться этого, — его голос сорвался на низкий, сдавленный рык, в котором клокотала едва сдерживаемая ярость. — Этого конкретного момента моей жизни. Потому что он тебя не касается. Не надо лезть туда, где тебе не место. У меня всё под контролем. Всё. Они стояли друг против друга в крошечной, душной комнате, дыхание у обоих сбитое, неровное. Воздух был насыщен запахом крови, мицеллярной воды и немой, раскаленной конфронтации. В глазах Августа бушевала буря, которую он отчаянно пытался сдержать за ледяным шлюзом. Ярость — не на Сашу, а на ситуацию, на боль, на необходимость объясняться. Усталость, копившаяся неделями, быть может, годами. Физическая боль, которую он глушил таблетками. И что-то еще, самое страшное — стыд. Стыд за эту слабость, выставленную напоказ. Стыд за то, что его, всегда безупречного и сильного, застали в момент, когда броня дала трещину. Саша смотрел на него, и его собственный гнев, горячий и обиженный, начал медленно таять, сменяясь леденящим, пронизывающим до костей ужасом. Он видел. Видел не высокомерного, холодного немца, которого все боялись и уважали. Он видел загнанного в угол зверя. Зверя, который из последних сил глушит боль и усталость, чтобы продолжать стоять на страже, потому что от этого зависит чья-то жизнь. Возможно, его собственная. Этот человек был готов разорвать себя на части, лишь бы система защиты работала, и сейчас он отчаянно защищал последний бастион — право на свою личную боль, свою слабость, которую он считал недопустимой. — Хорошо, — прошептал Саша, отводя взгляд. Словно не в силах выдержать эту бурю, эту смесь ярости и отчаяния. Его голос дрогнул, стал тихим, почти детским. — Не мое дело. Пусть. Но… обещай мне одну вещь. Август молчал, тяжело дыша, его грудь поднималась и опускалась резкими рывками. Он не соглашался, но и не уходил. — Обещай, что когда все это кончится… — Саша поднял на него глаза, и в его зеленых глазах стояли непролитые слезы, — ты позволишь кому-то стать твоим делом. Позволишь помочь. По-настоящему. Не затыкать дыру таблетками в одиночку, а… найти причину. Вылечиться. Позволишь мне… или кому угодно, но позволишь быть рядом. Когда не нужно будет быть железным. Обещай. Август замер. Буря в его глазах поутихла не сразу, но постепенно угасла, сменившись глубокой, бездонной, всепоглощающей усталостью. Усталостью, которая была старше его лет. Он смотрел на Сашу, и в его взгляде было что-то невыразимо грустное. Он не сказал «обещаю». Это слово, видимо, было для него слишком тяжелым, слишком обязывающим. Он просто медленно кивнул. Один раз. Почти незаметно. Это не было согласием. Это было признание: «Я услышал». Потом он развернулся, подошел к маленькой раковине в углу и снова открыл кран. Он наклонился, умывая лицо холодной водой, смывая с кожи последние следы грима и запекшейся крови. Он смотрел в струю, как будто пытался смыть не только физическую грязь, но и тяжесть этого разговора, и горечь боли, и необходимость лгать, отгораживаться от того единственного человека, который, против всех правил и логики, начал волноваться о нем не как об элементе системы, а как о человеке. По-настоящему. Фестиваль за стенами подсобки набирал обороты, превращаясь в огромный, яркий, оглушительно громкий живой организм. Грохочущий бит с главной сцены глушил все остальные звуки, заставляя вибрировать даже стаканы на столах. Воздух на площади был густым, как сироп, от смеси запахов: жареного лука и колбасы, сахарной ваты, пряного глинтвейна, влажной осенней листвы и парфюма сотен людей. Толпы студентов смеялись, танцевали, кричали что-то друг другу на ухо, обнимались, целовались. Это была картина кричащей, почти нарочитой идиллии — идеальная, сияющая декорация для тихого, скрытого кошмара. Саша сидел в гримёрке, рядом с одним из длинных, грубо сколоченных столов. Перед ним стоял бумажный стакан с остывшим глинтвейном, но он не чувствовал ни его пряного аромата, ни остаточного тепла. Его пальцы, бледные и нервные, судорожно перебирали бумажную салфетку, разрывая её на мелкие, мокрые от пота клочья, похожие на снег. Внутри него бушевал собственный, тихий ураган. Перед глазами, как навязчивая кинопленка, прокручивалось одно и то же: синевато-багровая, мраморная кожа на скуле, светлые, запачканные грязью волосы, и тот всепроникающий, сладковато-медный запах смерти. Он пытался дышать ртом, неглубоко, но казалось, что эта вонь въелась в самые глубины легких, отравляя каждый вдох. Он был здесь, среди смеха и музыки, но его сознание было там, в холодной, темной чаще. Рядом с ним, как яркий, неугомонный тропический попугай, щебетала Вика. Ее посадили «присмотреть» за ним — мягкий, ненавязчивый присмотр под видом дружеской болтовни, пока Вейма ненадолго отлучилась координировать действия своих людей по периметру, а Август с Анной Викторовной в административном шатре готовили торжественную вступительную речь и в последний раз сверяли списки и протоколы безопасности. Вика была идеальным прикрытием — шумным, естественным, отвлекающим. — … и вот тогда я, понимаешь, осознала, что синий ультрафиолетовый свет — это полная катастрофа для его типажа! — Вика говорила, размахивая руками, её глаза блестели от возбуждения и нескольких глотков глинтвейна. — Он просто выбеливал его, делал похожим на привидение! Пришлось на ходу, прямо перед выходом, менять всю световую схему на теплые, янтарные оттенки! Паника, крики, но зато какой результат! Ты видел, как его рыжие волосы буквально вспыхнули, будто изнутри? Просто волшебство! Я… Она замолчала, наконец заметив, что Саша не смотрит на нее. Он уставился куда-то в пространство между столами, его взгляд был стеклянным, пустым, направленным внутрь себя. Он не слышал ни слова. — Эй, эй, планета Земля вызывает Сашу Романова! — Вика щелкнула пальцами перед его лицом. — Прием! Ты меня вообще слышишь? Он вздрогнул, моргнул несколько раз, пытаясь вернуться в реальность. — Что? А, да, да, слышу. Синий свет… плохо. Очень плохо. Вика наклонилась к нему через стол, отодвинув свой стакан. Ее веселая, театральная маска на мгновение сползла, обнажив неожиданную, острую проницательность, которую она обычно прятала за макияжем и смехом. — Слушай, милый, я все понимаю, — сказала она тише, ее голос потерял игривые нотки. — Я знаю, каково это — быть в центре всеобщего внимания, когда тебе этого не хочется больше всего на свете. Все эти взгляды, ожидания, требование улыбаться и быть душой компании… Даже если ты сидишь за красивым столиком с самым вкусным глинтвейном на фестивале. Это выматывает. Давит. Я права? Саша кивнул, с глухой, почти животной благодарностью ухватившись за это простое, человеческое, понятное объяснение его состояния. — Да… именно. Что-то вроде того. Давит. — Но это ведь не просто давление толпы, правда? — Вика положила подбородок на сложенные руки, её взгляд стал мягким, но неумолимо изучающим. Она была как хирург, осторожно вскрывающий защитные слои. — Что-то другое тебя гложет изнутри. Я вижу по глазам. По тому, как ты сидишь — весь сжался, будто ждешь удара. Хочешь выговориться? Я, между прочим, не только в световых фильтрах и оттенках помады смыслю. Я еще и профессиональная «жилетка» и доверенное лицо для половины театрального цеха. Умею слушать. И не осуждать. Саша колебался. Мысль о том, чтобы говорить о главном — о холодном теле в листве, о всепоглощающем страхе, о маньяке, который, возможно, смотрит на него прямо сейчас — была немыслимой, опасной. Но напряжение внутри искало хоть какой-то выход. И он нашел обходной путь. Правду, спрятанную внутри другой правды. Ту боль и неопределенность, которая тоже терзала его душу. — Это… Август, — выдохнул он наконец, глядя в темно-красную глубину своего стакана. — Мы… вроде как стали ближе. После всего, что случилось. Но это… это адски сложно. Непонятно. — Ага, «ближе», — Вика произнесла это слово с такой легкой, знающей, почти певучей интонацией, что Саша почувствовал, как жар разливается по его щекам. — Ну-ну, продолжай. И что же в этом «сближении» такого тревожного, что даже на фестивале не дает тебе покоя? — Он говорит одно, а делает другое, — Саша говорил, сам не зная, куда клонит, но слова лились сами, будто прорвало плотину. — То он холодный, отстраненный, будто между нами ничего не было. То вдруг… становится другим. Близким. А потом снова отдаляется, ставит стену. И говорит, что я… что я, возможно, все себе навоображал. Что путаю адреналин от всей этой чертовщины с… с чем-то еще. — Навоображал? Насчет чего именно? — Вика приподняла одну искусно выщипанную бровь, ее взгляд стал еще более заинтересованным. Саша смутился еще больше, поняв, в какую сторону завел разговор. Он покраснел так, что его веснушки почти исчезли. — Насчет… всего. Насчет того, что между нами может быть что-то… ну, вы понимаете. Ай, да ладно, неважно. Забудь. — Хм, — Вика откинулась на спинку пластикового стула, скрестив руки на груди. Ее взгляд стал оценивающим, аналитическим. — А ты сам-то догадываешься, почему я, такая яркая, неудержимая и всегда голодная до красивых лиц, внезапно перестала к тебе подкатывать, мой рыжий красавчик? Еще пару недель назад я была готова разбить о тебя свою новую помаду и спеть серенаду под твоим окном. Саша удивленно посмотрел на нее. Он и правда не задумывался. Вика всегда была для него частью шумного, пестрого, несерьезного фона университетской жизни. Приятным, но не затрагивающим душу, фоном. — Нет… честно, не знаю. — Потому что я вижу, как ты на него смотришь, — тихо, почти шепотом сказала Вика, наклоняясь снова. — И, что еще важнее, я вижу, как он смотрит на тебя. Даже когда он со всеми груб, холоден и непробиваем, как ледник, его взгляд, когда он ищет тебя в толпе, или когда думает, что ты не видишь… он совершенно другой. В этом нет ничего от простой дружеской заботы или ответственности, Саш. В этом есть тревога. Одержимость. И что-то очень… личное, притяжательное. Я в людях, в их жестах, мимике, разбираюсь. Это моя профессия. Читать невербальные сигналы. И то, что происходит между вами на этом уровне… это не игра его воображения. Это есть. Слова Вики обожгли его, как раскаленное железо. Кто-то еще это видел. Это не было плодом его воспаленного сознания, игрой страха и одиночества. Это была объективная реальность, замеченная сторонним, проницательным наблюдателем. — Да, мы вроде как… больше чем просто знакомые, но его поведение… — пробормотал Саша, запутавшись. — Он сам сказал, что я путаю выброс адреналина с… с чувствами. — А ты? — Вика наклонилась так близко, что он почувствовал запах её фруктовой помады. Ее голос стал совсем тихим, интимным, предназначенным только для него. — Ты сам-то в себе уверен? В том, что тебе… вообще интересны мальчики? Или это просто он — такой особенный, единственный, загадочный, и все твои чувства, страх, благодарность, зависимость — все сбилось в один тугой, неразборчивый клубок? Саша закрыл глаза. Это был самый страшный вопрос, который он задавал себе в тишине ночи, глядя в потолок общежития. Вопрос, на который у него не было ответа. — Я не знаю, — честно, с облегчением и болью признался он. — У меня… не было никакого опыта. Ни с кем. Ни с девушками, ни с… парнями. И сейчас, в этой ситуации… Боже, сейчас явно не до экспериментов и поисков себя. — Отсутствие опыта — не приговор и не показатель, — философски заметила Вика, отпивая глинтвейн. — Сердце и тело часто знают больше, чем разум. Но иногда разуму нужны доказательства. Тактильные, конкретные. Чтобы понять, отзывается ли что-то внутри на самом деле, или это просто игра ума и эмоций. — Она вдруг лукаво улыбнулась, и в её глазах вспыхнул знакомый озорной огонек. — Вот, смотри, чисто в гипотетических, научно-исследовательских целях. Хочешь потрогать женскую грудь? Чтобы хотя бы на базовом уровне понять, есть ли там хоть какая-то физическая, природная реакция? У меня, знаешь ли, — она даже слегка выпрямилась, — весьма достойный, по общему мнению, экземпляр. Исключительно для науки, конечно же. — Она говорила это с театральным пафосом, но в её тоне сквозила искренняя, хоть и странная, готовность помочь. Саша остолбенел. Он почувствовал, как кровь отливает от лица, а потом приливает обратно, заливая щеки густым, стыдливым румянцем. Он огляделся по сторонам, но их вполголоса беседа тонула в общем гуле. — Вика! Нет, что ты! Я не могу… Это же… это… — Неприлично? Неловко? Противно? — подсказывала она, наблюдая за его реакцией. — Да ладно тебе, мы же взрослые люди! И друзья! Это просто маленький, безобидный эксперимент для твоего же блага! Никаких обязательств, последствий, и я никому ни слова. Ну, давай же! Смелей! Она взяла его дрожащую, нерешительную руку — ту самую, что час назад стирала кровь с лица Августа — и с театральным, но на удивление аккуратным жестом, приложила её поверх своей объемной вязаной кофты к груди. Саша замер, словно парализованный. Его ладонь ощущала под мягкой шерстью упругость, теплоту, отчетливую женскую форму. Но внутри него не бушевали страсти, не вспыхивало низменное вожделение или хотя бы смутное любопытство. Было только глубокое, тотальное, всепоглощающее неловкость. Неловкость от самой ситуации, от её нарочитости, от неприличия жеста здесь, посреди толпы, от ощущения, что он касается чего-то глубоко личного, но абсолютно чуждого ему. Не отвращение. Не влечение. Просто — нейтрально-неловко. Как если бы ему предложили потрогать незнакомый, но эстетически приятный объект искусства, вынесенный на всеобщее обозрение. — Ну что? — шепотом спросила Вика, не отпуская его руку, внимательно изучая каждую черту его лица, каждое движение глаз. — Есть искра? Буря? Хоть какое-то шевеление ниже пояса, если уж на то пошло? — Я… мне просто неловко, — честно, с облегчением выдохнул он, осторожно, но настойчиво отводя руку. Его ладонь казалась ему чужой, он убрал её под стол. — Просто очень неловко. И все. Вика рассмеялась — не злорадно, не обидно, а с теплым, почти материнским пониманием. Она похлопала его по руке. — Ну вот, видишь! Никаких внутренних бурь, потрясений или открытий. Значит, дело, скорее всего, не в поле как таковом. Дело в личности. Конкретной, единственной, чертовски сложной личности. В твоем случае — в личности некоего Августа Вернера. Теперь ты это знаешь, а не гадаешь. Ценность эксперимента, хе-хе. Именно в этот самый момент, когда смех Вики еще звенел в воздухе, а Саша пытался осмыслить только что полученные «научные данные», на их стол упала длинная, холодная тень. Они оба вздрогнули, как школьники, застуканные за шалостью, и подняли головы. Над ними стоял Август. Он замер, увидев сцену: его пронзительный, моментально все схватывающий взгляд зафиксировал, как рука Саши только что отдёрнута от груди Вики. Как их головы были близко наклонены друг к другу. Как на лице Вики играла смеющаяся, довольная улыбка, а Саша выглядел смущенным, но не отторгающим. Лицо Августа, уже напряженное и бледное после изматывающих переговоров с директором и скрытого шока от утренней находки в лесу, стало совершенно непроницаемым, вырезанным из белого мрамора. Но в его серых глазах, прежде чем он успел наглухо захлопнуть ставни, промелькнуло что-то быстрое, острое — вспышка какого-то темного, непонятного чувства. Не гнев. Не ревность в чистом виде. Скорее, леденящее разочарование, смешанное с горьким пониманием и мгновенно воздвигнутой стеной отстраненности. Он выглядел так, будто только что увидел подтверждение чему-то, в чем и так был внутренне уверен, и это подтверждение причинило ему короткую, острую боль, которую он тут же задавил в зародыше. Теперь он смотрел на них, как на случайных, малознакомых людей, чьи игры его абсолютно не касаются, но почему-то вызывают легкое, брезгливое раздражение. — Вика, — произнес он ровным, бесцветным, административным голосом, словно ничего не видел и не придавал значения их близости. — Тебя будут награждать в категории «Лучшее театральное оформление». Через десять минут у малой сцены. Будь готова к выходу и паре слов у микрофона. — Ой, правда? Боже, ура! — Вика вскочила, мгновенно переключившись с роли психоаналитика на роль номинантки. Ее лицо озарилось искренней радостью. — Я побежала, нужно срочно поправить макияж и принять победную позу! — И она умчалась, бросив на Сашу на прощание быстрый, многозначительный, полный понимания взгляд. Остались они вдвоем. Шум фестиваля — музыка, смех, гул голосов — бушевал вокруг, праздничный и безразличный. Но между ними двумя возникла пустота. Густая, ледяная, звонкая пустота, в которой слова теряли смысл. — Ты… как? Все в порядке? — наконец спросил Саша, не в силах выдержать это давящее молчание. Его голос прозвучал слабо, неуверенно. Август медленно перевел на него взгляд. Его глаза были тяжелыми, усталыми до самого дна и какими-то бесконечно далекими. В них не было ни тепла из гримерки, ни ярости от разговора про таблетки. Была только пустота и непробиваемая стена. — Все идет по плану. Скоро вступительная речь Анны Викторовны. — Он сделал крошечную, почти незаметную паузу. Его взгляд скользнул по Сашиному лицу, по его все еще розовым от смущения щекам, и в уголке его губ дрогнул призрак чего-то, что могло быть сарказмом, но было лишено даже энергии для него. — А ты… развлекался, вижу. Приятного времяпрепровождения. Последние слова он произнес с ледяной, отточенной вежливостью, в которой, однако, угадывалась тончайшая, как лезвие бритвы, примесь чего-то горького и отстраненного. Затем он развернулся на каблуке и пошел прочь, не оглядываясь, растворяясь в пестрой, шумной толпе, направляющейся к сцене. Он оставил Сашу сидеть за столом с разорванной салфеткой и остывшим глинтвейном, с гнетущим, тошным чувством, что пропасть между ними, которую они начали было с таким трудом преодолевать, снова разверзлась. И на этот раз она стала шире и глубже, чем ту аллея в лесу, где лежало немое свидетельство ужаса. Теперь в ней плескалась еще и мутная, ядовитая вода не случившегося, но увиденного и неправильно истолкованного жеста — жеста, который в воспаленном, уставшем, защищающемся сознании Августа мог означать только одно: предательство хрупкого доверия и возврат к безопасным, простым, привычным играм. Шум фестиваля превратился в оглушительный, бессмысленный гул в ушах Саши. Он видел, как прямая, негнущаяся спина Августа растворяется в толпе у шатра с наградами, и что-то внутри него, долго сжимаемое в тисках страха, стыда, неопределенности и этой новой, несправедливой обиды, лопнуло. Тихий, внутренний щелчок — и плотина рухнула. Он не мог больше сидеть. Не мог ждать, пока эта ядовитая неловкость, это ледяное непонимание отравят и без того шаткое, хрупкое равновесие перед надвигающейся бурей. Он должен был говорить. Сейчас. Он рванулся со стула так резко, что тот с грохотом упал на землю, привлекая недоуменные взгляды соседей. Он не обратил внимания. Он бежал, расталкивая смеющихся студентов, не слыша окликов Вики, которая обернулась на шум. Он не видел ничего, кроме того места, куда ушел Август. Он нашел его не у сцены, не в толпе. Он нашел его в узком, темном служебном проходе между двумя высокими палатками, где пахло мокрым брезентом, сырой землей и одиночеством. Здесь почти не было света, только отсветы разноцветных гирлянд где-то вдалеке. Август стоял, прислонившись лбом к холодной, мокрой от начинающегося дождя стене палатки, его плечи были неестественно прямыми, будто выточенными из камня, но в этой неподвижности читалась предельная усталость. — Август, — голос Саши прозвучал резко, срывающе, нарушая тишину закоулка. Тот медленно, будто с огромным усилием, оторвался от стены и обернулся. Его лицо в полумраке было бледной маской. На нем не было ни гнева, ни усталости — только пустота и ожидание очередной проблемы. — Что, Романов? — его голос был низким, безжизненным. — Не нагулялся в компании? Вика, кажется, уже свободна после награждения. Можешь продолжить… исследования. — Это был не… Это ничего не значило! — выпалил Саша, шагнув вперед, сокращая дистанцию. Его щеки горели, сердце колотилось где-то в горле. — Она предложила «эксперимент», дурацкий, детский эксперимент, чтобы я сам понял! Понял что-то про себя! Я ничего к ней не чувствую! Никакого… интереса! Ни капли! — Меня это не интересует, — холодно, отчеканивая каждое слово, перебил его Август. Он сделал движение, будто собирался обойти Сашу и уйти, отгородиться от этой сцены физически. — Твои личные эксперименты и прозрения — твое личное дело. Я не твой духовный наставник. Это равнодушие, эта нарочитая, убийственная отстраненность, после всего, что было между ними — после шепота в темноте, после того единственного, шокирующего поцелуя в туалете, который перевернул все с ног на голову, после тихих, половинчатых признаний, после того, как он держал его, спасая от падения с крыши, чувствуя биение его сердца у своей груди — взорвало Сашу изнутри с такой силой, что мир на миг померк. — Ага, не интересует! — закричал он, его голос сорвался на хриплый, надрывный вопль. Он схватил Августа за рукав куртки и с силой, которой сам от себя не ожидал, рванул на себя, заставляя того развернуться и вновь встретиться с ним лицом к лицу. Тонкий, холодный дождь, начавший накрапывать, запеленал их, капли смешивались со слезами ярости и отчаяния на лице Саши. — Зато тебя интересовало целовать меня?! Говорить, что ты… что ты не дашь меня в обиду никогда? Что я твоя… твоя слабость и твоя ответственность? Это тоже был эксперимент?! Тактика?! Холодный расчет, часть твоего чертового, безупречного плана по защите ценного актива?! Август попытался вырвать руку, его глаза в полумраке сверкнули опасным, хищным блеском. Но Саша держал мертвой хваткой. — Отстань, Саша, — прошипел он, и в его голосе впервые зазвучало не равнодушие, а сдерживаемая, кипящая ярость. — Сейчас не время и не место для твоих истерик. Выпусти. — Для истерик?! — Саша задохнулся от горечи, которая поднималась комком в горле. — А когда время, Август?! Когда все это кончится и ты снова спрячешься за свою высокую, неприступную стену изо льда, сарказма и служебного долга?! Ты сам все начал! Сам вломился в мою жизнь, в мои мысли, в мою… в мою личную территорию! Целовал, а потом делаешь вид, будто ничего не было! То я для тебя «дорогой», «Саша», то внезапно — «Романов, не мешай, отстань, не твое дело»! — Он тряс его за рукав, не в силах остановиться. — Ты что, играешь со мной в какую-то больную игру?! Или сам настолько запутался в своих чувствах и этой своей железной дисциплине, что даже не знаешь, чего на самом деле хочешь?! Боишься признаться, что я для тебя не просто «актив»?! Боишься, что это сделает тебя уязвимым?! Август замер, словно его вколотили в землю внезапным ударом молнии. Дождь, который начался как робкое накрапывание, теперь обрушился на них сплошной, холодной, шумящей стеной. Он превратил мир вокруг в размытую, серо-золотую акварель, где огни фестиваля расплывались болезненными пятнами. Звуки — музыка, смех, гул голосов — потеряли четкость, стали далеким, приглушенным гулом, словно их слушали из-под толстой воды. Толпа вокруг, еще секунду назад плотная и веселая, теперь с визгом и смехом разбегалась, как стая испуганных воробьев, ища укрытия под навесами палаток, в актовом зале, в любом сухом месте. Они остались одни посреди внезапно опустевшей площади — два островка боли в бушующем водовороте стихии. — Да! — голос Августа наконец сорвался, прорвав плотину самоконтроля. Он звучал хрипло, надорванно, и в нем бушевала та самая ярость, отчаяние и боль, которые он так тщательно замуровывал в себе. — Да, черт возьми, я запутался! И ты запутался, Саша! Ты… ты хороший. Добрый. Ты, вопреки всему, что с тобой сделали деньги и эта проклятая избранность, все еще способен на что-то чистое. Искреннее. Ты как… как солнечный зайчик в подвале. Яркий, неожиданный, слепящий. И ты цепляешься за меня, потому что я оказался рядом! Потому что в этом кромешном аду я стал твоей единственной стеной, твоим щитом, твоей точкой отсчета! Но это не то, что ты вообразил! Это благодарность пленного к тюремщику! Это зависимость жертвы от своего защитника! Подставь на мое место кого угодно — Лиама, какого-нибудь выдуманного героя, любую сильную личность — и твое сердце забилось бы так же! Это не я! Это — функция, которую я исполняю! Он верит в это, — пронеслось в воспаленном сознании Августа, пока он выкрикивал эти слова. Он должен верить. Это единственный способ остаться твердым. Он привязан к идее спасителя, а не ко мне. Ко мне, с моими таблетками, моими призраками, моей неспособностью защитить даже себя. Я должен разбить эту иллюзию. Для его же блага. — Ты так думаешь? — голос Саши прозвучал не как крик, а как стон, полный такого отчаяния, что его было слышно даже сквозь шум ливня. В его глазах, широко раскрытых и полных дождевой воды, читался не просто гнев, а глубокая, ранящая обида. — Ты настолько низко меня ценишь? Считаешь настолько инфантильным, слабоумным, что я не способен отличить простую благодарность от… от того, что сжигает меня изнутри каждый раз, когда ты рядом? А ты?! — Он шагнул вперед, его лицо было в сантиметрах от Августа. — Что ты чувствуешь на самом деле, Август Вернер? Кроме этого вечного, всепоглощающего желания всех контролировать, всех расставить по полочкам и от всех отгородиться своей ледяной крепостью?! Что скрывается за этой стеной? Страх? Боль? Или там просто… пустота? И ложь? Они стояли посреди пустеющей, залитой водой площади, словно два гладиатора на арене, где вместо песка была грязь, а вместо зрителей — слепые струи дождя. Вода уже промочила их насквозь, тяжелая одежда липла к телам, волосы Августа темными прядями прилипли ко лбу и вискам, вода ручьями стекала по его резкому, бледному лицу, скрывая все, кроме боли, что бушевала в его глазах — серых, как сама гроза. — Я чувствую, что совершаю роковую, непростительную ошибку! — крикнул он, и в его голосе впервые за все время их знакомства прозвучала неподдельная, дикая, неконтролируемая агония. Не гнев, а мука. — Ошибку, которая может тебя убить! Я не могу… Я физически, морально не могу позволить себе быть слабым сейчас! Не могу позволить себе чувствовать то, что я… что я начинаю чувствовать! Потому что это ослепляет! Это затуманивает рассудок, лишает хладнокровия, заставляет принимать решения сердцем, а не головой! — Он говорил быстро, отрывисто, и каждое слово было вырвано из самой глубины, где копились годы самодисциплины и страха перед уязвимостью. — Я видел, к чему это приводит! К опрометчивым поступкам, к провалам, к крови на руках! — Он, вероятно, имел в виду Мико и её ярость, свою собственную беспомощность в прошлом, но смысл был универсален и страшен. — Ты для меня — не просто слабость, Саша. Ты — самая опасная, самая глубокая брешь в моей обороне! И я обязан её заделать! Любой ценой! Понимаешь?! Любой! Любой ценой, — эхом отозвалось у него в голове. Даже ценой его глаз, полных такого доверия, которого я не заслуживаю. Даже ценой этого хрупкого тепла, которое я впервые почувствовал за долгие годы. Это слишком большая роскошь. Слишком опасная. — Так что, это все? — прошептал Саша, и его голос дрожал уже не от гнева, а от леденящего, пронизывающего до костей ужаса. Ужаса не перед маньяком, а перед тем, что он слышал. Перед бездной, которая внезапно разверзлась между ними. — Ты просто… отказываешься? Отбрасываешь все, что было? Как ненужный хлам? Как… как еще одну тактическую ошибку? Август отвернулся. Медленно, с нечеловеческим усилием. Его взгляд устремился в сторону залитого ярким, приветливым светом актового зала, куда, смеясь и отряхиваясь, скрывалась последняя кучка промокших студентов. Там было тепло, сухо, безопасно. Там был порядок. Его профиль в полумраке, освещенный отблесками тех далеких огней, казался высеченным из гранита — резким, бескомпромиссным, не оставляющим надежды. — Да. — Он сказал это тихо. Всего одно слово. Но оно прозвучало с такой четкой, безжалостной окончательностью, что заглушило даже грохот дождя по брезентовым крышам. Оно упало между ними, как приговор. — Я не люблю тебя, Саша. — Он произнес это, глядя в темноту, будто обращаясь к кому-то другому, к своему собственному отражению в луже. — То, что было между нами… это была иллюзия. Спутанность чувств на фоне адреналина, стресса, экстремальной ситуации. Химия страха, которую твой мозг выдает за что-то большее. — Он сделал паузу, вбирая в легкие холодный, влажный воздух, словно готовясь к последнему, смертельному броску. — Как только все это закончится, я уже договорился с Анной Викторовной. Освобождается комната среди первокурсников, на другом крыле. Я попросил её оформить тебе переселение. В отдельную. Без соседа. Нам… — его голос на миг дрогнул, но он заставил себя продолжить, — нам необходимо прекратить этот фарс. Ради твоей же безопасности. И ради… моей эффективности. Слова повисли в промозглом воздухе, тяжелые, как свинцовые слитки, и холодные, как потоки дождя, что хлестали по их спинам и лицам. Фарс. Иллюзия. Переселение. Саша почувствовал, как мир вокруг него рассыпается. Не метафорически. Буквально. Краски сплылись в серо-коричневую муть, звуки заглохли, огни превратились в слепящие, бессмысленные круги. Земля под ногами перестала быть твердой, она поплыла, закачалась. Его колени, внезапно ставшие ватными, предательски подкосились. Он едва устоял, схватившись за холодный металл стойки от ближайшего, уже пустующего ларька. Пальцы скользнули по мокрому железу. Переселение. Все, что было между ними — панические, шокирующие поцелуи, который перевернул все с ног на голову тихие, половинчатые признания, вырванные страхом и темнотой это немое, но такое яркое обещание в его глазах, когда он держал его на крыше даже эта мучительная, но живая связь во время ссоры в гримерке — все это сводилось к этому. К административной мере. К холодному, безличному решению «переселить». Как нерадивого студента. Как проблемный актив. Как ошибку, которую нужно изолировать. Он не нашел слов. Во рту был горький привкус дождевой воды и собственного отчаяния. Он просто смотрел на Августа. На этого человека, который минуту назад кричал о своей агонии, о невозможности быть слабым, а теперь, стиснув зубы, возводил новую, еще более высокую и неприступную стену из рациональных аргументов и служебного долга. И самое страшное было в его взгляде. В нем не было лжи. Не было злого умысла. Была страшная, выстраданная, до мозга костей искренняя убежденность в своей правоте. Он верил каждому своему слову. Он делал это, как ему казалось, во спасение. И от этого было в тысячу раз больнее. Август, не выдержав этого немого, раздавленного взгляда, полного вопросов, на которые у него не было ответов, кроме тех, что он только что выдавил из себя, резко развернулся. Его движение было резким, почти механическим, будто им управляли не мышцы, а невидимые тросы долга. Он зашагал прочь. Не побежал. Именно зашагал. Твердыми, размеренными шагами по лужам, к свету и теплу актового зала, к своему посту, к своей роли, к своему холодному, но такому понятному одиночеству. Он оставил Сашу одного. Посреди пустой, залитой ледяным осенним ливнем площади, под безразличным, свинцовым небом. Стоять под слепыми, хлесткими струями, с разорванным в клочья сердцем и с полным, оглушающим пониманием. Пониманием того, что самая страшная, самая беспощадная битва в этот день развернулась не с призрачным маньяком где-то в лесу. Она бушевала здесь, между ними, в пространстве размером в пару метров, залитом дождем и болью. И он только что её проиграл. Не потому что был слаб. А потому что его противник сдался раньше, отступил в свою неприступную крепость, оставив его одного на поле боя, где не было ни победителей, ни побежденных. Только ледяная пустота и эхо последнего слова, которое теперь будет звучать в его голове, как набат: «фарс». Безнадежно. Окончательно. Актовый зал, этот храм науки и торжественных линеек, сегодня утратил свое обычное достоинство. Он напоминал гигантский, перенаселенный корабль-ковчег, внезапно нашедший спасение от потопа. Воздух здесь был не воздухом, а густым, влажным бульоном, замешанным на десятках запахов: промокшей шерсти курток, влажной земли с подошв, сладкой ваты, принесенной с площади, терпкого аромата мокрого дерева старых скамеек и электрического заряда всеобщего возбуждения. Сотни голосов сливались в непрерывный, оглушительный гул, в котором тонули отдельные слова, оставляя лишь шум прибоя человеческих эмоций. Студенты, похожие на стаю пестрых, промокших птиц, толпились повсюду: сидели на подоконниках, стояли в проходах плотной стеной, усаживались прямо на ступени амфитеатра, создавая живописный, хаотичный амфитеатр из джинсов, кроссовок и смеющихся лиц. Прожекторы, обычно освещавшие сцену для академических отчетов, сегодня заливали её яростным, почти осязаемым желтым светом, выхватывая из полумрака зала пылинки, кружащиеся в воздухе. За высокими витражными окнами бушевала своя драма — ливень хлестал по стеклам косыми, яростными струями, рисуя на них текучие, искаженные картины ночного кампуса, погруженного во мрак и воду. На авансцене этого импровизированного убежища, у скромного деревянного подиума с микрофоном, стояла Анна Викторовна. Буря за стенами будто подчеркивала ее невозмутимость. Ее строгий костюмный пиджак цвета морской волны был слегка помят, на левом плече темнело небольшое, но заметное мокрое пятно — отметина от спешного перехода под дождем. Но её осанка — прямая, как струна, подбородок чуть приподнят — излучала такое спокойствие и контроль, что, казалось, могла усмирить саму стихию. Она слегка постучала ногтем по головке микрофона. Резкий, усиленный щелчок прорезал гул, как нож. Шум начал стихать, волна за волной, переходя в приглушенное, оживленное бормотание, полное любопытства. — Дорогие друзья, студенты, уважаемые коллеги! — её голос, усиленный звуковой системой, обрел в зале теплые, бархатные обертоны. — Кажется, сама природа решила проэкзаменовать нашу сплоченность и умение импровизировать! Но разве настоящий праздник можно остановить каплей дождя? Мы не разбежались — мы собрались здесь, под крышей нашего гостеприимного зала, чтобы продолжить! Зал ответил ей дружным, одобрительным гулом, смешками, аплодисментами. Она улыбнулась — улыбкой не просто официальной, но и слегка уставшей, человечной, — и сделала паузу, давая энергии зала немного улечься. — И пока за нашими окнами разыгрывается настоящая симфония непогоды, у нас есть прекрасная возможность сделать то, на что в суматохе праздника часто не хватает времени: сказать спасибо. Отметить тех, чьими руками, умом, талантом и потом создавалась сама душа этого фестиваля. Она начала зачитывать список. Благодарности сыпались, как конфетти: музыкальным клубам, чьи каверы зажигали толпу танцевальным коллективам, чьи выступления сводили с ума организаторам ярмарочных рядов, чьи палатки стали очагами веселья. Каждое имя встречалось всплеском аплодисментов, свистом, радостными выкриками. Но для Саши, стоявшего, прислонившись к прохладной кафельной стене у самого выхода, эти звуки доносились, как из-под толстого слоя ваты. Он был мокр до нитки. Холодная вода с его темно-рыжих волос медленными, назойливыми каплями скатывалась за воротник футболки, вызывая мурашки. Но внутренний холод был куда глубже. Внутри него бушевала своя, тихая и разрушительная гроза. Он стоял, скрестив руки на груди — жест, одновременно защитный и сжимающий собственную боль. Его взгляд был прикован к полу, к мокрому, грязному следу от его кроссовок на полированном паркете. А в ушах, заглушая все — и речь директора, и музыку, и смех — гудело, навязчиво и безжалостно, эхо всего двух слов: «Фарс. Переселение». Они кружились в его сознании, как осенние листья в вихре, выжигая все на своём пути. Он чувствовал себя не человеком, а пустой, хрупкой скорлупой. Разбитым сосудом, из которого вытекло все: леденящий страх последних дней, яростная обида сегодняшней ссоры и та самая нелепая, хрупкая, болезненная надежда, которая теплилась где-то в глубине, несмотря ни на что. Теперь и её не было. Осталась только ледяная, звонкая пустота. — … и, конечно же, в номинации «Лучшее театральное оформление и грим», без чьих волшебных рук наши артисты остались бы просто людьми в костюмах, мы с огромным удовольствием отмечаем нашу блестящую Викторию Соколову! — голос Анны Викторовны стал особенно теплым, почти материнским. — Вика, дорогая, твой художественный гений, твоя безудержная фантазия и твой неиссякаемый энтузиазм превратили сцену в сказку, а наших ребят — в настоящих героев и богинь! Вика, успевшая за короткий промежуток не просто переодеться в сухое платье-футляр изумрудного цвета, но и заново создать на своем лице маленький шедевр макияжа, буквально взлетела на сцену. Ее каблучки отчаянно зацокали по деревянному полу. Она приняла из рук директора изящную грамоту в рамке и небольшой, но яркий букет осенних хризантем. Ее улыбка, брошенная в зал, была ослепительной — смущенной, радостной, триумфальной. Она что-то быстро и звонко проговорила в микрофон, благодаря свою «банду волшебниц», родителей и даже непогоду, «согнавшую всех в одну кучку, чтобы оценить их труды». Ее взгляд, скользя по залу, на мгновение — выстрелом — нашел Сашу в толпе. В её глазах, обычно таких беззаботных, мелькнуло что-то быстрое и острое: не просто сочувствие, а понимание и безмолвный вопрос: «Держишься?». Но Саша не выдержал этого взгляда. Он опустил глаза, словно его уличили в чем-то постыдном. — Однако, — продолжила Анна Викторовна, когда Вика, сияя, сошла со сцены под очередной взрыв аплодисментов, — любой праздник, а особенно такой масштабный и сложный, как наш фестиваль, — это не только творческий полет. Это еще и титанический, часто невидимый постороннему глазу труд. Труд по организации, логистике, обеспечению безопасности, согласованию тысячи больших и малых деталей. И вся эта махина легла на плечи нашего Студенческого совета. Ребята, вы — настоящие герои «невидимого фронта». Те, кто работает, пока другие отдыхают, решает проблемы, пока другие веселятся. От всего сердца благодарю каждого из вас! Аплодисменты в этот раз были другими — более сдержанными, но не менее теплыми, полными уважения. Члены студсовета, рассеянные по залу — смущенно кивали или просто поднимали руку в знак приветствия. Это были их скромные минуты славы. — И, как всегда, во главе этого сложного, отлаженного механизма стоит человек, чья ответственность, хладнокровие и организаторский гений, кажется, не знают границ. Человек, который, я уверена, в эти дни забыл, что такое сон, лишь бы у нас все было идеально. Наш бессменный глава студенческого совета — Август Вернер. Август, выходи к нам, тебя ждут! Аплодисменты стали громче, обрели плотность, к ним добавились уважительные возгласы и даже пара свистов. Из тени боковой кулисы, где он, невидимый, наблюдал за всем, словно часовой, сделал шаг в свет Август. Он тоже успел привести себя в порядок. Темно-серая, плотно облегающая водолазка подчеркивала плечи, черные классические брюки были безупречны. Его волосы, еще влажные, были аккуратно зачесаны назад, открывая высокий, умный лоб. Но самое поразительное было его лицо. На нем не было ни следа недавней бури — ни боли, ни гнева, ни той животной агонии, что искажала его черты под дождем. Только привычная, легкая, вежливая сдержанность. Легкая бледность могла сойти за усталость. Он подошел к Анне Викторовне с безупречной, почти военной выправкой, чуть склонил голову в благодарственном кивке и принял из её рук еще одну грамоту. — Спасибо, Анна Викторовна. И спасибо всем, — произнес он в микрофон. Его голос был ровным, чуть глуховатым от усталости, но абсолютно контролируемым, без единой фальшивой ноты. Каждое слово звучало взвешенно и искренне. — Это не моя заслуга. Это результат работы сплоченной команды, в которую я верю. Без каждого из вас ничего бы не получилось. «Играет, — с горькой, едкой горечью, резанувшей изнутри, подумал Саша, не отрывая взгляда от этой безупречной картины. — Играет свою роль безупречного лидера. Холодного, собранного, благодарного. Как будто не было этого ливня. Как будто он не кричал мне в лицо о своей агонии. Как будто… как будто между нами ничего не было. Ничего, кроме «фарса». — И в этом году, — продолжила Анна Викторовна, положив руку на плечо Августа в дружеском, почти материнском жесте, — в работе нашего главы произошло приятное и важное нововведение. У Августа впервые за все время его… скажем так, доблестной службы, появился официальный помощник. Молодой человек, который, несмотря на все трудности и вызовы этого непростого семестра, проявил недюжинную волю, ответственность и готовность работать. Помощник главы студенческого совета — Александр Романов. Саша, выходи к нам, пожалуйста! Тишина, наступившая в зале, была настолько плотной и внезапной, что в ней стало слышно шипение усилителей и чей-то сдавленный кашель где-то с галерки. Потом раздались первые, робкие хлопки — недоуменные, осторожные. Они быстро нарастали, обрастая гулом удивленных голосов и шепотом. Романов? Тот самый Романов? Сын Романова? Помощник Вернера? Но они же… они же, кажется, на ножах? Это что, шутка? Сотни пар глаз, полных любопытства, недоверия и интереса, устремились на него. Саша почувствовал этот взгляд физически — будто его ударили по лицу теплой, тяжелой волной. Его колени, только что обретшие твердость, снова предательски ослабели, стали ватными. Ему хотелось, чтобы пол разверзся и поглотил его. Но годы тренировок — бесконечные светские рауты, презентации, интервью — сработали. Его тело, помимо воли, выпрямилось. На лице, будто само собой, возникла натянутая, бледная, но узнаваемая улыбка — та самая, что красовалась на обложках бизнес-журналов. Он заставил себя сделать шаг. Потом еще один. Он шел через толпу, ощущая, как каждый шаг отдается глухим стуком в висках, как каждый взгляд прожигает его насквозь. Он поднялся по трем ступенькам на сцену, и свет софитов — ослепительный, безжалостный — ударил ему в глаза, заставив на миг ослепнуть. Когда мир снова обрел очертания, он оказался рядом с Августом. Между ними было не более полуметра — расстояние, которое раньше казалось таким естественным, даже тесным. Теперь оно ощущалось как ледяная, непреодолимая пропасть. Саша почувствовал исходящее от Августа холодное, плотное поле абсолютного напряжения. Это была не просто отстраненность. Это была стена. Невидимая, выстроенная из стали и воли, стена, от которой веяло таким леденящим безразличием, что стало физически тяжело дышать. Саша механически взял из рук Анны Викторовны грамоту и небольшой металлический значок с эмблемой студсовета. Его пальцы, обычно такие уверенные, предательски дрожали, и он сжал бумагу так, что она хрустнула. — Поздравляю, Саша, — тихо, так, что только он мог расслышать, сказала ему Анна Викторовна. В её глазах, обычно таких строгих, читалась не просто формальная поддержка, а что-то вроде сочувствия и ободрения. Потом она громко, в микрофон, добавила: — Вот они, два наших лидера! Надеюсь, это продуктивное партнерство станет залогом новых успехов и продлится долгие годы! Они стояли рядом, как того требовал протокол и объектив воображаемого фотографа. Август не смотрел на него. Его взгляд был устремлен куда-то в дальние ряды зала, поверх голов, лицо оставалось каменной маской, лишенной каких-либо эмоций. Саша же чувствовал его присутствие каждой клеточкой своего существа, как ощущают близость раскаленной печи или края пропасти. Он чуял легкий, чистый, чуждый ему запах его одежды — стиральный порошок с холодным, почти медицинским ароматом. Он видел, как напряжена мышца на его скуле, как пульсирует тонкая жилка на виске. Он вспомнил, как эта скула была под его пальцами в тесной уборной, когда мир сузился до точки их соприкосновения… и снова, с новой силой, ощутил внутри ледяную, зияющую пустоту, которую не могла заполнить даже эта близость. «Продуктивное партнерство, — с горькой, циничной иронией повторил он про себя. — Да. До конца этого фестиваля. До того момента, как он «переселит» проблемный актив подальше от себя. Какие уж тут годы». Аплодисменты, наконец, стихли, сменившись общим гулом ожидания. Казалось, церемония исчерпала себя. Но Анна Викторовна снова поднесла микрофон к губам, и ее лицо озарила легкая, почти заговорщицкая улыбка. — И прежде чем мы отдадим сцену нашим музыкантам и продолжим праздник уже здесь, в уюте, у меня есть еще одна маленькая, но добрая традиционная просьба к нашему главе. Август, ты же помнишь, каждый год ты находишь несколько слов специально для наших новобранцев — первокурсников. Думаю, сейчас, когда мы все здесь, в сборе, — самый подходящий момент. А заодно… — она сделала театральную паузу, — ты же, как шпион какой-то, всегда проводишь среди студентов свой анонимный опрос. Не пора ли принародно огласить результаты и объявить, кто же в этом году удостоился звания «Преподаватель года»? В зале поднялся оживленный, радостный гул. Эта часть церемонии всегда была самой неформальной и любимой. Август, казалось, на секунду замер, будто переключая внутренние тумблеры с одного режима на другой. Затем он кивнул, коротко и четко, и принял из её рук микрофон. Его пальцы сжали металлическую рукоять так крепко, что костяшки побелели. — Спасибо, Анна Викторовна, — сказал он, и его голос снова зазвучал четко, деловито, без тени лишних эмоций. Он повернулся к залу, и его взгляд — тот самый, сканирующий, оценивающий, заставляющий невольно выпрямиться, — медленно прошелся по рядам, будто фиксируя каждого. — Первокурсники. Вы — не просто новые лица в стенах этого университета. Вы — свежая кровь. Вы принесли сюда свой, еще не остывший пыл, свои, порой совершенно безумные с точки зрения устава, идеи и свое, еще не запыленное шаблонами, видение мира. За этот месяц вы уже успели и натворить дел, за которые ваши кураторы теряли последние волосы, и удивить нас так, что мы сами задумались о многом. — В зале прокатилась волна смешков и одобрительного гула. — Запомните: университет — это не конвейер по штамповке дипломов. Это, в первую очередь, люди. Это связи — прочные и хрупкие, — которые вы создаете прямо сейчас. Это команды, которые вы учитесь строить из совершенно разных деталей. И это ответственность — не только за свой учебник, но и за того, кто сидит с тобой в одной аудитории, за общее пространство, за атмосферу. Цените это. Не бойтесь лезть в гущу событий, предлагать, спорить, менять то, что кажется незыблемым. Но… — он сделал крошечную, но очень выразительную паузу, и в его серых глазах, поймавших луч софита, на миг мелькнула тень чего-то глубоко личного, выстраданного, — но и помните о дисциплине ума и поступков. Ибо, — его голос стал чуть тише, но оттого еще весомее, — хаос, лишенный структуры, так же губителен и опасен, как и структура, умерщвленная в сердце своём отсутствием души. Искренне добро пожаловать в нашу большую, странную, вечно недовольную и безумно любимую семью. Аплодисменты, на этот раз, были особенно теплыми и продолжительными, особенно со стороны первокурсников, которые чувствовали, что к ним обратились не с формальной речью, а с чем-то настоящим. Август стоял, терпеливо дожидаясь, пока шум уляжется, его лицо снова было бесстрастным. — Что касается звания «Преподаватель года»… — он неспешно вынул из кармана брюк сложенный в четверо аккуратный листок, развернул его. В зале воцарилась напряженная, полная ожидания тишина. — По сложившейся традиции, этот титул получает отнюдь не самый лояльный или снисходительный преподаватель. Чаще всего — тот, кто своей страстью, требовательностью и неуемным умом заставляет ваши извилины шевелиться, спорить с учебником, вылезать из уютной раковины собственных представлений и делать то, что вы сами от себя не ждали. В этом году, с абсолютным и безоговорочным отрывом, победителем становится… мистер Джефферсон, наш преподаватель права и криминалистики. Взрыв! Не просто аплодисменты — овация. Громовая, искренняя, сопровождаемая свистом, топотом ног и радостными выкриками. Из первого ряда, с почетного места среди преподавательского состава, поднялся, немного кряхтя, высокий, грузный мужчина с пышной седеющей шевелюрой, зачесанной назад, и умным, добродушным лицом, исчерченным сеткой морщин, которые становились особенно глубокими, когда он улыбался. Мистер Джефферсон был живой легендой. Его лекции по истории холодной войны или политологии ближневосточного региона собирали полные аудитории даже у тех, кто не был обязан их посещать. Его сарказм был точен, как скальпель, эрудиция — бездонна, а страсть к предмету — заразительна. Он неспешно поднялся на сцену, обнял Анну Викторовну — объятие было теплым, почти отеческим. Затем, широко улыбаясь своим знаменитым асимметричным smile, повернулся к Августу. Он обнял и его, похлопал по спине тяжелой, мягкой ладонью — жест мужской, прямой, лишенный подобострастия. — Спасибо, спасибо, черт возьми! — крикнул он в зал, его голос, густой и немного хрипловатый, легко перекрыл шум. — Честно говоря, я ожидал, что в этом году вы, наконец, опомнитесь и выберете кого-нибудь помягче! Видимо, мазохистские наклонности в нашем студенчестве только крепнут! Зал взревел от смеха. Джефферсон, все еще улыбаясь, наклонился к Августу. Он сказал ему что-то на ухо, быстро и тихо, так, что даже ближайшие микрофоны ничего не уловили. Но Саша, застывший в полуметре от них, все еще на сцене, уловил обрывки, просочившиеся сквозь общий гам: «…Август, слушай… после того, как всех отпустят… это крайне важно… зайди ко мне в кабинет. Номер 112… Не затягивай». Август в ответ лишь коротко кивнул. Его лицо, обращенное к залу, сохраняло вежливую, почтительную улыбку, но Саша, стоявший сбоку, увидел, как в его глазах — всего на долю секунды — промелькнула не просто тень внимания, а острая, быстрая искра тревоги. Он что-то так же тихо ответил, губы едва шевельнулись: «Хорошо. Понял». Мистер Джефферсон отпустил его, взял из рук Анны Викторовны смешную, но милую статуэтку в виде совы с дипломом и, помахав ею залу, под все те же нестихающие овации, неспешно сошел со сцены обратно в объятия коллег. Церемония, наконец, окончательно завершилась. Из динамиков полилась заранее подготовленная фоновая музыка — что-то джазовое и ненавязчивое, сигнализируя о начале неформальной части вечера. Анна Викторовна облегченно вздохнула и жестом показала Августу и Саше, что они могут спускаться. Они сошли со сцены вместе. Их плечи почти касались в узком проходе за кулисами. Но они не смотрели друг на друга. Не обменялись ни словом, ни взглядом. Они двигались, как два корабля-призрака в густом ночном тумане, расходясь на опасной дистанции, чтобы избежать столкновения, которое, казалось, уже неизбежно. Напряжение, висевшее между ними, было почти осязаемым — густым, колючим, как статическое электричество перед ударом молнии. И теперь, к этой гнетущей тишине и стене отчуждения, добавилась новая, тревожная нота. Тихий, конфиденциальный, срочный вызов от мистера Джефферсона. Он прозвучал не как просьба, а как мягкий, но не допускающий возражений приказ. И этот приказ, висящий в воздухе между ними невысказанным вопросом, был похож на тихий, но настойчивый сигнал тревоги, прозвучавший прямо в самом сердце этого вымученного, хрупкого праздника. Как только их ноги коснулись деревянных половиц закулисья, отделяя их от ослепительного света сцены, Август совершил почти физически ощутимый переход. Он не просто перестал быть награжденным лидером. Он исчез, растворившись в роли машины, чьи шестеренки начали вращаться с бешеной скоростью. Воздух здесь был другим — густым, неподвижным, пахнущим вековой пылью, затхлостью старого бархата кулис и слабым, едким запахом перегретой электроники. Его движения, еще секунду назад плавные и церемониальные, стали резкими, угловатыми, экономящими каждую миллисекунду. Он не обернулся. Не бросил и тени взгляда на Сашу, застывшего в двух шагах, все еще ощущающего в ладони холодный металл значка. Его взгляд, острый и безжалостный, как лезвие скальпеля, уже прорезал полумрак, выискивая единственный нужный силуэт. Он нашел ее у пульта звукорежиссера, где мерцали разноцветные лампочки. Вейма стояла, слегка склонившись к монитору камеры, наблюдая за танцполом через электронное око. Рядом, опершись о стену, мрачновато бубнил что-то Лиам. Разговор их был тихим, деловым. — Вейма, — его голос прозвучал негромко, но с такой сжатой, стальной плотностью, что она обернулась мгновенно, будто её дернули за невидимую нить. Все её существо сфокусировалось на нем. — У меня срочное. Джефферсон. Кабинет 112. Он не спрашивал, он констатировал. Но в последней фразе прозвучал беззвучный вопрос, замаскированный под утверждение: «Здесь всё под контролем? Могу ли я уйти?» Вейма не ответила сразу. Ее взгляд — быстрый, диагностический — скользнул по его лицу. Она увидела безупречную маску, но и то, что скрывалось под ней: чрезмерный блеск в серых глазах, выдававший адреналиновый всплеск, и едва уловимую, но упругую как тетива напряженность в мышцах вокруг сжатых губ. Она прочитала в этом не просто срочность, а тревогу. Ту самую, холодную и рациональную, которая бывает опаснее паники. — Под контролем, — выдохнула она, кивнув раз, коротко и четко. Ее голос был низким, успокаивающе-ровным. — Борис уже на периметре зала. Ничего необычного. Иди. Ее взгляд, почти не меняя выражения, на микросекунду переместился к Саше, замершему в тени. Она увидела его бледность, широко раскрытые глаза, полные немого вопроса и боли. Ей не потребовались слова. История была написана на их лицах — на сжатом, уходящем в себя лице брата и на потерянном, разбитом лице рыжеволосого мальчика. Она все поняла. И, поняв, решила не вмешиваться. Не сейчас. Ее дело — обеспечить тыл. Август ответил ей таким же коротким, почти невидимым кивком. Это был не благодарственный жест, а подтверждение полученной информации. И затем он исчез. Не ушел, а растворился в темном зеве служебного прохода, ведущего куда-то в глубь здания, к лестницам и кабинетам. Его шаги по бетонному полу были быстрыми, твердыми, беззвучными. Он уносил с собой всю свою сосредоточенность, весь свой холодный разум, будто они были единственным оружием в надвигающейся битве, о которой пока не знал никто, кроме него и седовласого преподавателя истории. Саша, наблюдая, как серая водолазка тает в темноте, почувствовал резкий, животный порыв — броситься вслед. Его ноги сами напряглись, сделав короткое, порывистое движение вперед. «Стой! Объяснись! Скажи, что это не конец! Скажи, что Джефферсон знает что-то важное, и ты боишься за меня, а не отталкиваешь!» Но мысль не успела оформиться в действие. На него обрушилась стена. Не метафорическая. Осязаемая, шумная, дышащая жарким возбуждением стена из тел, голосов и протянутых телефонов. — Саш! Романов! Братан, поздравляю, помощник! — Эй, дайте пробиться! Саша, можно с тобой селфи? Для сториса! — Правда, что тебя лично Вернер в помощники взял? Как договорился? Дай секрет успеха! Его окружили. Знакомые и не очень лица, сияющие от праздника, слегка подвыпившие, любопытные. Их смех звенел у него в ушах фальшивыми колокольчиками, вопросы сливались в неразборчивый гул. Инстинкт, выработанный годами жизни под прицелом папарацци и светских тусовок, сработал мгновенно. Мышцы лица сами собой натянулись в знакомую, безупречную улыбку — немного смущенную, благодарную, «свою». Он автоматически повернулся к ближайшей камере, принял расслабленную позу. Но его глаза, за стеклянным блеском вежливости, метались, цепляясь за последние проблески темного прохода. «112 кабинет. Но где? В новом корпусе? В старом? На каком этаже? Почему я не знаю план этого проклятого университета как свои пять пальцев?» — Ну же, рыжий, улыбнись по-настоящему! Ты же звезда вечера! — кто-то хлопнул его по плечу дружески, но от этого прикосновения Саша вздрогнул, как от удара током. Воздух вокруг стал густым, спертым, сладким от смеси духов, пота и выдохов. Звуки — музыка, смех, крики — сплелись в единый оглушительный рокот, который давил на барабанные перепонки. Ему снова стало трудно дышать. Коротко, прерывисто. Каждый вспышка камеры перед лицом была похожа на удар хлыста, ослепляя и оставляя после себя цветные пятна в глазах. «Надо уйти. Сейчас. Вырваться. Найти его. Узнать, что сказал Джефферсон. Это как-то связано… это должно быть связано с тем, что в лесу. С телом. С маньяком. Он что-то знает. И Август… Август испуган. Я видел это в его глазах, прежде чем он все спрятал. Он испуган не за себя. Он…» И в самый пик этого хаотичного удушья, словно спасательный круг, брошенный в бурное море, появилась она. Вика. Не прошла, а пробилась. Как торпеда, рассекая волну тел, она возникла перед ним, её цепкие, уверенные пальцы впились в его локоть с силой, не оставляющей сомнений в намерениях. — Ой, простите, простите, народ! — её голос, звонкий и невероятно естественный, перекрыл все остальные. Она сияла улыбкой, полной легкого смущения и деловой озабоченности. — У нас тут небольшой кризис в отделе пиара! Героя нашего срочно требуют на экстренную планерку за кулисы! Все фотосессии — в следующем акте, обещаю! Она не спрашивала разрешения. Она владела ситуацией. Смеясь, кивая, извиваясь, она протащила его сквозь плотное кольцо, как опытный проводник через заросли. Ее хватка была железной, но в ней не было агрессии — только решимость. И через мгновение тяжелый, пыльный бархат занавеса упал за их спинами, отсекая шум, свет, любопытные взгляды. Тишина, наступившая здесь, была почти гнетущей. Она была густой, как вата, нарушаемой лишь приглушенным, далеким гулом зала, доносившимся словно шум океана из раковины. Воздух пах старыми красками, древесной пылью и холодным металлом каркасов декораций. Свет просачивался тусклыми лучами через щели, выхватывая причудливые тени. Как только они оказались в этой капсуле тишины, улыбка с лица Вики испарилась, словно её и не было. Она повернулась к нему, не отпуская его руки, и пристально, почти безжалостно вгляделась в его лицо. В её глазах не осталось и следа веселья — только тревога, острая и безоружная. — Саш, — произнесла она тихо, и её голос в тишине прозвучал громко. — Ты выглядишь так, будто тебя только что вытащили из-под колес не просто грузовика, а целого автопоезда. Что, черт возьми, случилось? Ты в порядке? Это… — она сглотнула, и её взгляд стал виноватым, испуганным. — Это из-за той дурацкой, идиотской сцены с «экспериментом»? Он увидел? Я клянусь, я просто хотела помочь, чтобы ты сам разобрался, я не думала, что он появится именно в этот… — Нет, Вик, — перебил он её, и его собственный голос прозвучал чужим — хриплым, выжженным, лишенным энергии. Он выдернул руки из её хватки, словно её прикосновение было раскаленным, и провел ладонями по лицу, с силой растягивая кожу, пытаясь стереть маску благополучия, которая уже начала прирастать. — Ты ни при чем. Абсолютно. Это… это между нами. Только. Мы… мы разошлись. Окончательно и бесповоротно. Он сказал это настолько просто, настолько без эмоций, что у Вики буквально перехватило дыхание. Она видела его после сцены под дождем — разбитого, мокрого, злого. Но это… это было что-то другое. Это была капитуляция. Тихая и страшная. — Разошлись? — прошептала она, её глаза стали огромными. — Как? Почему? Но он же… я же видела, Саш, я видела, как он на тебя смотрит, даже когда целится взглядом в кого-то другого! Это не взгляд к «помощнику» или «подопечному»! Это… — Он сказал, что это был фарс, — перебил Саша, и его голос наконец дрогнул, обнажая боль. — Грубая ошибка. Спутанность чувств на почве стресса. Что я, наивный дурак, путаю благодарность спасителя с… с чем-то большим. И что… — он замолчал, сжав зубы, чувствуя, как жгучий стыд поднимается к горлу, — что он уже договорился с Анной Викторовной. О моем переселении. В другую комнату. На другом крыле. После фестиваля. Чтобы «прекратить этот фарс» и не мешать «эффективности». Вика ахнула, прикрыв рот ладонью. Ее глаза наполнились не просто сочувствием, а ужасом. Ужасом от холодной, расчетливой жестокости этого поступка. — Нет, — выдохнула она. — Он не мог. Это же… это бесчеловечно. После всего, что вы… — Это — Август, — с горькой, искривленной усмешкой закончил за нее Саша. Он отвернулся, уставившись в темный угол, где лежали свернутые холсты. — Логично. Рационально. Во имя «высших целей безопасности и операционной эффективности». — Он резко выдохнул, снова обретая тень решимости. — Мне нужно найти его. Сейчас. Джефферсон что-то сказал ему на ухе. Что-то очень срочное. Он ушел. В 112 кабинет. — Саш, подожди, может, не стоит сейчас? — Вика схватила его за рукав, ее голос стал умоляющим. — Дайте друг другу остыть. Он в своем режиме «железного человека», ты… ты на взводе. Ничего хорошего не выйдет. Но Саша уже не слушал. Он отстранил тяжелую, пыльную ткань занавеса, и волна шума и света снова хлынула на него. Он шагнул в этот водоворот, не оглядываясь. Он не видел, как Вика осталась стоять в тишине закулисья, с лицом, полным беспомощной тревоги и чувства вины за то, в чем она была не виновата. Зал встретил его оглушительным какофоническим гимном праздника. Музыка сменилась на что-то с тяжелым битом, пол зала превратился в бурлящий котел из танцующих тел. Смех, крики, визги — все сливалось в единый, радостный рев. Освещение притушили, оставив лишь разноцветные прожекторы, которые выхватывали из полумрака мелькающие улыбки, блеск глаз, движения рук. Саша, словно призрак, поплыл вдоль стены, его взгляд, острый и беспокойный, выискивал в этой мешанине один-единственный силуэт — строгий, неподвижный, наблюдательный. Он нашел её. Вейма. Она стояла у массивной каменной колонны, сливаясь с ней, как изваяние стражника. Ее руки были скрещены на груди, карие глаза, лишенные какого-либо выражения, медленно, методично скользили по танцполу, сканируя лица, фиксируя аномалии. Она была островком ледяного спокойствия в море веселья. Он подошел, почти на цыпочках, боясь нарушить её концентрацию, эту гипнотическую связь с толпой. — Вейма, — его голос был тише шепота, но она услышала. Она повернула голову, не меняя позы. Ее взгляд упал на него — тяжелый, оценивающий, лишенный тепла, но и лишенный осуждения. Он просто фиксировал факт его присутствия. — Саша. — Куда ушел Август? — спросил он, пытаясь не выдать внутренней дрожи. — Ты говорила, 112? — Да, — ответила она без тени колебаний. Ее голос был ровным, как поверхность озера в безветренный день. — К мистеру Джефферсону. — Она сделала едва заметную паузу, её взгляд задержался на его лице, прочитав бледность, тени под глазами, легкое дрожание нижней губы. — Не переживай. С ним пошел Борис. Он обеспечит прикрытие. Эти простые слова подействовали на Сашу как глоток крепкого спиртного — обжигающе, но снимающе остроту паники. Борис. Не просто большой парень, а скала. Человек, чье молчаливое присутствие было гарантией. Если Август взял с собой Бориса, значит, дело серьезное, но и меры предосторожности приняты. Его физической безопасности, по крайней мере, ничего не угрожает. Маленький, жалкий лучик облегчения проник в ледяную пустоту внутри. — Спасибо, — выдохнул он, и это было искренне. Вейма в ответ лишь кивнула, едва заметно, и снова устремила свой взор в танцующую толпу, возвращаясь к своей вахте. Разговор был исчерпан. И тут до него дошло. Гнаться сейчас — бессмысленно и опасно. Ворваться в кабинет к Джефферсону, ломая их разговор, — значит, окончательно доказать свою «неадекватность» и «помеху эффективности». Он останется здесь. Будет ждать. Как он… как он решил. Не как обещал. Обещаний больше не было. Он отступил к стене, прислонился спиной к прохладной, шершавой штукатурке, пытаясь стать частью тени. Но покой не приходил. Музыкальный бит отдавался болезненной пульсацией в висках. Взрывы смеха резали, как стекло. Каждое проявление радости вокруг казалось ему циничным фарсом, пародией на то, что творилось у него внутри. Он чувствовал себя призраком, застрявшим на пиру, где все пили вино, а он не мог ощутить даже его вкуса. Его глаза, против воли, выискивали выходы, окна, лестницы — мысленно прокладывая маршрут к загадочному кабинету 112. И тогда, отчаянно нуждаясь в якоре, в любой задаче, которая выдернет его из трясины собственных мыслей, он заметил его. В самом дальнем углу зала, у аварийного выхода, где свет почти не достигал, сидел Адам. Он был сгорблен над открытым ноутбуком, синее свечение экрана выхватывало из мрака его тонкие, нервные пальцы, быстро мелькающие по клавишам, и половину лица, погруженного в цифровую бездну. Он напоминал алхимика, колдующего над тайными формулами. Саша подошел. Адам не вздрогнул, не поднял головы. Лишь когда тень упала на клавиатуру, он медленно, словно возвращаясь из далекого путешествия, перевел взгляд на гостя. На его обычно непроницаемом лице дрогнули уголки губ в подобии улыбки. — О, — произнес он сухо, но без привычного сарказма. — Персона нон грата, превратившаяся в официальное лицо. Поздравляю с инсталляцией в систему. Граммоту получил? — Спасибо, — кивнул Саша, стараясь соответствовать тону. — Не мешаю? Копаешься в сетях? — Мониторю кое-какие потоки, — уклончиво бросил Адам, его пальцы не прекращали свой танец. Но его взгляд, скользнув по лицу Саши, задержался на секунду дольше. — А ты, между тем, выглядишь так, будто тебя только что номинировали не на грамоту, а на роль в фильме ужасов. Все в ажуре? Старый, глубоко въевшийся рефлекс — «все хорошо, спасибо» — сработал на автопилоте. — В порядке. Просто громко. Устал за день. Адам хмыкнул, не выражая ни веры, ни неверия. Он снова уткнулся в экран, но через мгновение, не отрывая взгляда от мелькающих строк кода, произнес настолько небрежно, что это могло показаться случайным: — Кстати, насчет того запроса… номерок тот. Который дал координаты на труп. Саша замер. Весь мир вокруг — музыка, смех, цветные огни — на миг отступил, сжавшись до размера синего свечения экрана. Он действительно почти забыл. Забыл в водовороте личной драмы, страха, дождя и боли. — И? — его голос прозвучал резко, сдавленно. — Пробил, — Адам щелкнул по клавише с такой филигранной точностью, будто делал хирургический надрез. На экране, среди водопада шифров, хешей и IP-адресов, появилась отдельная вкладка с текстом. — Лабиринт был, что сказать. Фейковая регистрация через пять прокси-серверов, цепочка из подставных лиц в трех странах… красивый пасьянс. Но кто-то оказался слегка… неаккуратен. Или, — его голос стал еще тише, почти шепотом, — или оставил визитку специально. На имя, под которое когда-то, в другой жизни, эта карточка была оформлена. Он медленно развернул ноутбук, чтобы Саша мог видеть. В центре экрана, выделенное жирным шрифтом, горело имя:

D. COBBLEPOT

— Кобблпот? — переспросил Саша, и по его позвоночнику пробежал ледяной, точечный озноб, как будто кто-то приложил к коже острие иглы. Имя не вызывало никаких ассоциаций. Оно было пустым, как склеп. Но сама его реальность, материализовавшаяся из цифрового небытия, была чудовищно весомой. Это была первая зацепка. Первая тень, отброшенная невидимым монстром. Не призрак, а имя. Имя — это уже личность. Личность — это уже уязвимость. — Д. Кобблпот, — подтвердил Адам, наблюдая за его реакцией поверх экрана. Его глаза в холодном синем отблеске казались бездонными, как ночное небо, полное далеких и безразличных звезд. — Кто это, откуда, зачем — хрен его знает. Пинг идет из нескольких точек одновременно, что похоже на мистификацию. Но теперь у нас есть слово. Слово, за которое можно зацепиться. Или… или это крючок, на который нас хотят поймать. В этот самый момент диджей в зале плавно перевел трек. Громкий бит сменился на тягучую, томную, чувственную мелодию. Свет упал еще ниже, оставив лишь бархатный полумрак, в котором силуэты танцующих пар стали почти неразличимы, сливаясь в едином, медленном движении. Вокруг воцарилась атмосфера интимности, романтики, легкого флирта. А Саша стоял перед синим окном в цифровую бездну, в котором светилось имя призрака. И понимал, с леденящей ясностью, что его собственная трагедия — разбитое сердце, отвергнутые чувства, страх одиночества — это лишь крошечная, ничтожная вспышка на радаре в сравнении с огромной, темной тучей, которая надвигалась на них всех. И где-то в кабинете под номером 312, за глухой дверью, Август, возможно, прямо в эту секунду узнает что-то, что превратит это имя из призрака в реальную, дышащую угрозу. А ему, Саше, оставалось только одно: ждать. Стоять в толпе веселящихся людей, с холодом в груди и именем убийцы на экране перед глазами, и ждать, когда его личный страж, ставший палачом для его чувств, вернется из тьмы с новыми вестями. Сцена: Мозаика Кошмара Тишина после имени «Кобблпот» длилась всего несколько секунд, но для Саши она растянулась в вечность. Мозг, оглушенный личной болью, начал судорожно работать, вылавливая обрывки, соединяя точки. Имя било по сознанию, как молот, пытаясь высечь искру из гранита забытых деталей. И вдруг — щелчок. Громкий, болезненный, как вывихнутая кость. Август Вернер. Его холодность, его отстраненность, его ярость, направленная внутрь. Его шрамы — не только физические. Его приступы. Таблетки. История, которую он так яростно охранял. Грета Майер. Его мать. Элегантная, трагическая фигура, о которой он упоминал разве что сквозь зубы, с таким выражением лица, будто касался раскаленного железа. Доктор Освальд. Отчим Августа и Веймы. И вдруг все сложилось в чудовищную, невозможную картину. Не связь — провал. Провал в самое сердце тьмы. — Адам! — голос Саши сорвался не на крик, а на хриплый, надрывный шепот, полный такой неотложной ярости, что Адам вздрогнул и наконец оторвал взгляд от экрана. — Срочно! Набери в сети… «Погибшие в поместье Розы Майер». Или «Резня в поместье Майер». Быстрее! В его глазах горел не запрос, а приказ. Адам, обычно такой медлительный и саркастичный, увидел в этом взгляде что-то, заставившее его пальцы полететь по клавиатуре с непривычной скоростью. Он не задавал вопросов. Он вбил запрос. Первая же ссылка вела на архивную статью из местной газеты пятнадцатилетней давности. Черно-белые, зернистые фото. Фотография усадьбы в стиле неоготики. Лица. — Листай, — прошептал Саша, впиваясь взглядом в экран, его сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Адам прокручивал. Текст пестрел формулировками: «семейная трагедия», «бывший отчим», «доктор Освальд…» — Стой! — Саша вонзил палец в экран, указывая на фамилию. — Здесь. Освальд Кобблпот. Тишина снова сгустилась, но теперь она была звонкой, наполненной гулом приближающейся беды. Саша чувствовал, как по его спине бегут мурашки. — Теперь найди все, что можно, про Освальда Кобблпот, — его голос стал жестким, как сталь. — Быстро, Адам. Это не игра. Пальцы Адама снова замелькали. Он погрузился в темные глубины сети, в архивы, в заброшенные форумы, в сканы старых судебных документов. Картина проступала, как проявитель на фотобумаге, и с каждой новой строчкой в воздухе становилось холоднее. Доктор Освальд Кобблпот. Психиатр. Руководитель частного «Центра восстановительной терапии для детей с особыми потребностями». Блестящая репутация. Благотворитель. И затем — другая сторона. Слухи. Расследования, закрытые на ранних стадиях. Показания бывших сотрудников, данные анонимно. Опыты. Неутвержденные препараты, которые он тестировал на своих «пациентах» — детях с аутизмом, тяжелыми фобиями. Видеозаписи. Не для науки. Для… наслаждения? Для изучения границ боли и страха? Биография была тщательно отредактирована, но факты проступали, как кровь сквозь бинты. И тогда, в самом низу одного из сканов, они увидели это. Семейные связи. Жена: Грета Майер. Пасынок: Август Вернер. И… младший брат Освальда: Джефферсон Кобблпот. Криминалист. Эксперт по девиантному поведению. Преподаватель. Слово «Джефферсон» ударило по Саше с такой физической силой, что он отшатнулся. Зал с его музыкой, танцами, смехом перевернулся, поплыл. Все встало на свои места с ужасающей, леденящей душу ясностью. Не просто убийца. Семейное дело. Брат маньяка. Криминалист. Человек, который знает все методы, все ловушки, все способы остаться в тени. Который мог годами наблюдать, планировать, подпитываться злом брата, а потом… продолжить династию. Или отомстить миру за него. Или просто потому, что это было в крови. И этот человек только что ушел с Августом. С племянником. С живым напоминанием о его брате-чудовище и о женщине, которая, вероятно, была свидетельницей. С тем, кого он мог ненавидеть всей душой. Или… или видеть в нем идеальный объект для продолжения «работы» брата. Страх, который пронзил Сашу, был уже не за себя. Он был острым, чистым, выжигающим все остальные эмоции. Август. Он в ловушке. С ним тот, кто знает, как ломать людей. Кто, возможно, ждал этого годами. — Елена! — он рванулся с места, с такой силой, что чуть не опрокинул стул Адама. Его глаза метались по залу, выискивая стриженую блондинку в форме. Он увидел её у входа, разговаривающую с Оливером. — Елена! Срочно! Он подбежал, почти сбив с ног пару проходящих студентов. Его лицо было искажено такой паникой, что Елена мгновенно насторожилась, её рука инстинктивно потянулась к рации на поясе. — Саша? Что случилось? — Всем! Спроси по рации у всех! Где Август? Сейчас же! — его голос был хриплым, срывающимся, в нем не было места для просьб, только для приказа. — Что? Почему? Ты внятно можешь объяснить? — попыталась урезонить его Елена, но увидев его глаза — дикие, полные ужаса, — она не стала настаивать. Она щелкнула рацией. — Внимание всем на канале. Немедленный отклик. Местоположение Августа. Кто видел? В динамике рации один за другим послышались голоса, перебивая друг друга: — У выхода из зала, минуту назад. — отозвался Лиам. — Не видела. — подала голос Мари. — Я у сцены, его нет. — голос одного из ребят студсовета. — Не здесь. — Мико, её голос был ровным, но в нем послышалась первая ниточка напряжения. И тогда, тонко, пробиваясь сквозь шум, голос Веймы: — Он… он ушел с мистером Джефферсоном, … и Борис с ними. Это было минут десять назад. Борис не отвечает на рацию, я уже пробовала… Борис не отвечает. Словно ледяная рука сжала сердце Саши. — Ты поняла? — выдохнул он, хватая Елену за руку. — Джефферсон. Он брат. Брат того маньяка. Он убийца. Август с ним. Один. Борис… Борис, возможно, уже не в строю. Елена побледнела. Ее профессиональное спокойствие дало трещину. Она снова поднесла рацию ко рту, но Саша уже не слушал. Он выхватил телефон из рук Адама, который замер в оцепенении перед экраном с биографией монстра, и с дрожащими пальцами набрал номер Августа. Гудки. Длинные, бесконечные гудки, каждый из которых отдавался в его висках молотом. «Возьми трубку. Возьми трубку, черт тебя дери. Ответь. Дай знать, что ты жив.» И вдруг — щелчок. Связь установилась. — Саша? — голос в трубке был странным. Приглушенным. И это был голос Августа, но в нем не было привычной стальной уверенности. Было что-то… подавленное. Сдавленное. — Саша? Ты где? — Ох, Август, слава богу… — Саша захлебнулся от кратковременного облегчения, которое тут же сменилось новой волной ужаса. — Срочно, скажи, где ты? Ты в порядке? — Саша, где ты? — повторил Август, и в его голосе прозвучала явная, неконтролируемая тревога. Не за себя. За него. — Саша, ответь! — Август, слушай меня, я знаю, кто убийца! Это Джефферсон! Он брат того… того Кобблпота! Ты слышишь? Он опасен! Скажи, где ты! На другом конце провода повисла тишина. Не просто пауза. Густая, тяжелая, зловещая тишина. Потом, тихо, почти ласково, раздался другой голос. Низкий, бархатный, с легкой, воспитанной хрипотцой. Голос, который он слышал всего час назад, произносящий благодарственную речь. — Интересно… кто же этот проницательный юноша, раскрывший мою скромную персону? — произнес Джефферсон Кобблпот. Его тон был полон почти отеческого любопытства и леденящего душу удовольствия. Кровь застыла в жилах Саши. — Где Август? — его собственный голос стал низким, плоским, лишенным всякой дрожи. В нем была только сталь. — Что ты с ним сделал? — Август? О, не волнуйся, мой дорогой. Он в полном порядке. Пока что. Мы еще даже не начали нашу… беседу по душам. Ему нужно отдохнуть, собраться с мыслями. А ты, я вижу, мысли собрал весьма проворно. — Если ты тронешь его… — начал Саша, но его перебил тот же бархатный, ядовитый голос. — Тш-ш-ш-ш… — звук был похож на шипение змеи. — Не надо таких резких слов. Не стоит так разговаривать с тем, в чьей руке сейчас находится нож, приставленная к горлу твоего… друга. Или как там вы это называете? Ты же не хочешь, чтобы этот изящный разрез стал последним, что он почувствует? Саша стиснул телефон так, что треснул пластик корпуса. Бешенство, холодное и ясное, вытеснило страх. — Что ты хочешь? — Разумный вопрос. Я хочу встретиться. Наедине. На той самой поляне… помнишь? Где нашли бедную Лизоньку. Такая живописная, уединенная локация. Мы будем ждать тебя там. — Пауза. — Но, Саша… если я увижу хоть одну лишнюю тень, услышу малейший шорох, который покажется мне подозрительным… то считай, что смерть Августа, и весьма болезненная, будет на твоей совести. Понял? Слова «Лизонька» и «поляна» пронзили его, как нож. Но последняя фраза… «хоть одну лишнюю тень». Вика. Борис. Их тоже нет. Значит, они уже у него. Заложники. Или хуже. — Я понял, — сквозь зубы выдавил Саша. — Умный мальчик. Не заставляй себя ждать. — Связь прервалась. Саша опустил телефон. Его не трясло. Страх испарился, оставив после себя пустоту, заполненную только холодной, фокусированной яростью и леденящей решимостью. Они взяли его. Они взяли Августа. И Вику. И Бориса. Этого он допустить не мог. Он повернулся и быстрыми, твердыми шагами направился к служебному помещению, которое они использовали как временный штаб. Его разум работал с четкостью автомата. Оружие. Ему нужно оружие. Войдя в комнату, он увидел разбросанные вещи, планы, рации. И в углу, на стуле, лежала кобура. Вейма. Она всегда была рядом. Он подошел, открыл кобуру. Там лежал тот самый пистолет, «Кольт 1911», который он видел у Августа, а потом Вейма забрала его «на хранение». Тяжелый, холодный, смертоносный кусок стали. Он никогда не держал в руках ничего тяжелее теннисной ракетки. Но сейчас вес оружия казался естественным, правильным. Он вынул пистолет, проверил обойму, с щелчком вернул её на место и снял предохранитель с движением, которое видел сотни раз в фильмах, но которое сейчас было интуитивно понятным. Он сунул пистолет за пояс, под свитер, на спину. Холод металла прижался к коже, но он почти не чувствовал этого. Он вышел из комнаты, не оглядываясь. Мимо Елены, которая пыталась что-то сказать ему в рацию. Мимо Адама, смотревшего на него расширенными от ужаса глазами. Он прошел через зал, где все еще танцевали и смеялись, не подозревая, что в нескольких сотнях метров от них разыгрывается ад. Он вышел в ночь. Дождь почти прекратился, оставив после себя промозглый холод и хлюпающую под ногами грязь. Он не бежал. Он шел. Твердым, неотвратимым шагом по направлению к лесу. К поляне. Туда, где лежала Лиза. Туда, где ждал монстр. И туда, где был Август. Его Август. И он вытащит его оттуда. Или умрет, пытаясь. Пистолет у спины отдавал холодом, но внутри Саши пылал огонь, который был готов сжечь все на своём пути. Лес встретил его ледяным, влажным дыханием. Воздух был густ от запаха сырой земли, гниющих листьев и чего-то еще — тревожного, звериного. Саша двигался медленно, крадучись, каждый шаг по хлюпающей грязи казался ему оглушительно громким. Сердце колотилось в такт этому навязчивому звуку. Он не чувствовал холода — только жар адреналина и ледяную тяжесть пистолета за поясом. Поляна должна была быть впереди, за очередной стеной елей. И тогда он услышал. Не крик. Стон. Низкий, сдавленный, вырванный из самой глубины. Звук страдания, упакованный в тряпку. Саша замер, инстинктивно прижавшись к шершавой коре сосны. Он заставил себя выглянуть. Луна, пробивавшаяся сквозь разрывы туч, бросала на поляну призрачное, синеватое сияние. И в его свете он увидел. У мощного, скрюченного дуба, похожего на гигантского страдающего исполина, была привязана еще одна темная масса. Борис. Его огромное тело бессильно провисало на толстой веревке, руки грубо заломлены за ствол. Голова была опущена, но Саша увидел, как его плечи судорожно вздымаются в попытке вдохнуть сквозь кляп — грязный, темный комок ткани, насильно заткнутый в рот. И самое страшное — его глаза. Они были широко открыты, и в них не было ни страха, ни надежды. Только отчаянное, яростное предупреждение. Увидев Сашу в просвете между деревьями, Борис не кивнул. Он начал мотать головой. Резко, с такой силой, что казалось, вот-вот свернет себе шею. «Нет! Назад! Не иди сюда! Это ловушка!» Холодный ужас, острый как игла, пронзил Сашу от макушки до пят. Он понял. Слишком поздно. Его мозг только начал подавать сигнал отпрянуть, развернуться, бежать, когда мир взорвался белой, беззвучной вспышкой боли. Удар пришелся сзади, чуть ниже основания черепа. Не тупой — точный, профессиональный. Что-то тяжелое и жесткое. Не было времени на крик, на мысль, на страх. Только внезапная, всепоглощающая темнота, нахлынувшая, как черная вода, и утянувшая его на дно. Первый враг — запах. Он жил в этом месте, был его плотью и кровью. Сладковато-медовая вонь разложения, смешанная с резкой, химической остротой хлорки и всепроникающим, ржавым запахом старой крови. Этот смрад въелся в стены, в земляной пол, в самый воздух, превратив его в густой, ледяной сироп. Он ударил в ноздри Саши, пробиваясь сквозь пелену беспамятства, заставив его желудок сжаться в тугой, болезненный узел. Он застонал, пытаясь открыть глаза. Голова раскалывалась, в висках стучал тяжелый молот. Попытка пошевелить руками наткнулась на холодное, неумолимое сопротивление. Металлическое кольцо, грубое и тяжелое, впивалось в запястья. Цепь. Короткая, толстая, прикованная к массивному крюку, вбитому в утоптанную землю пола. Он моргнул, заставив зрение сфокусироваться. И тогда место открылось ему во всей своей чудовищной славе. Он уже видел это. В кошмарах. В самых темных уголках воображения. Но реальность была в тысячу раз хуже. Разделочная доска, почерневшая от въевшейся в дерево жизни и смерти. Цепи, все еще хранящие память о весе. Топор, с лезвием, отполированным до зловещего блеска. И стена. Алтарь. Галерея ужаса. Фотографии Елизаветы, Эмилии, Макса. Снимки, сделанные не полицией, а художником. Даты. Календарь. Воздух вырвался из его легких коротким, прерывистым всхлипом. Паралич ужаса сковал тело. Его мозг, перегруженный, отказался принимать эту картину. Это здесь. Все здесь. На этой доске. Этим топором. И тогда, сквозь гул в ушах и тошнотворный запах, он различил другой звук. Приглушенное, хриплое, отчаянное мычание. Близко. С огромным усилием он повернул голову, цепь звякнула. В центре подвала, на простом деревянном стуле, сидел Август. Его фигура, обычно такая прямая и собранная, была согнута, сломлена. Руки жестко привязаны за спиной к спинке, ноги — к ножкам. Но не это было самым страшным. Во рту у него была туго набита серая тряпка, концы которой грубо завязаны на затылке, превращая любое слово в это самое, душераздирающее мычание. Его светлые волосы были слипшимися, на лице — ссадины и грязь. Но глаза… Его глаза были открыты. В них не было паники. Была ледяная, всепоглощающая ярость, смешанная с чем-то еще — с мукой. И когда его взгляд встретился с взглядом Саши, в этой ярости вспыхнула новая, острая нота — животный, немой ужас. Не за себя. За него. «Ты здесь. Боже, ты здесь. Из-за меня.» Мычание Августа стало громче, отчаяннее. Он мота головой, пытаясь что-то сказать, предупредить, но тряпка превращала все в нечленораздельный звук. Саша попытался крикнуть его имя, но его собственный рот был пуст и сух. Он рванул цепь изо всех сил — звонкий, бесполезный лязг железа. Кольцо в полу не дрогнуло. И тогда, поверх мычания Августа, он услышал это. Тихий, прерывистый, едва уловимый звук. Не плач. Писк. Как у раненого зверька. И скрип. Металлический, жуткий скрип. Его взгляд, против воли, пополз вверх, к балкам под низким, заплесневелым потолком. И он увидел Вику. Она висела на одной из тех самых цепей, с массивным карабином, вцепившимся в петлю на её шее. Петля была наброшена, но не затянута до конца. Она просто висела, а Вика… Вика держалась. Не руками — руки у нее были связаны за спиной. Она держалась ногами. Носками своих кроссовок она с отчаянной, иссякающей силой упиралась в… в лезвие топора. Того самого. Топор стоял вертикально, воткнутый лезвием в землю, а её ноги, скользя, цеплялись за его верхнюю часть, за самую рукоять, создавая крошечный, невероятно хрупкий противовес. Она висела на этой лезвие, борясь с силой тяжести, которая с каждым мгновением все сильнее затягивала петлю на её горле. Ее лицо было багровым от напряжения и нехватки воздуха, глаза выкатывались из орбит, полные слез и немого ужаса. Из-за тряпки во рту вырывались те самые жалкие, пищащие звуки. Она умирала. На его глазах. Медленно, мучительно, балансируя на острие окровавленного топора. Время для паники, для ужаса, для осмысления кончилось. В Саше что-то щелкнуло. Тот самый внутренний переключатель, который срабатывал в критический момент. Весь страх, вся боль, вся ярость — все спрессовалось в один, кристально ясный, холодный импульс: ДЕЙСТВУЙ. Он не думал. Он двигался. С рычанием, в котором было больше звериной ярости, чем человеческого голоса, он рванул цепь не на себя, а вверх. Не чтобы вырвать кольцо, а чтобы использовать его как точку опоры. Мускулы натянулись до предела, боль в запястьях пронзила острой иглой, но он, согнувшись, уперся ногами в пол и, с немыслимым усилием, поднялся. Цепь, прикованная к полу, не давала ему выпрямиться в полный рост, но он встал на колени, а затем, используя инерцию, рванулся вперед, превратив свое тело в живой таран. Два шага. Коротких, отчаянных. Цепь звенела, натягиваясь, рванула его назад, но он уже был под ней. — Держись! — хрипло крикнул он Вике, хотя был уверен, что она его не слышит. Он не мог поймать ее — руки были скованы. Он подбежал к ней так близко, как позволяла цепь, и резко присел, подставляя под её ноги, скользящие с топора, свое собственное тело. Его плечо пришлось ей под колени. — Падай! На меня! — закричал он, уже не думая о том, что его крик может кого-то привлечь. Его вес и движение нарушили хрупкое равновесие. Ноги Вики соскользнули с топора. Она рухнула на него всей своей массой. Он принял удар плечом и спиной, едва не рухнув сам, но устоял, цепь натянулась, как струна. Петля на её шее дернулась, но не затянулась — падение было слишком быстрым, а её вес теперь лежал на Саше. Он опустился на колени, тяжело дыша, стараясь удержать ее тело. Она была без сознания или близка к тому, тело ее обмякло, но грудь судорожно вздымалась, ловя воздух сквозь тряпку. Слезы текли по ее грязным щекам, смешиваясь с потом и грязью. — Все… Все хорошо, — прошептал он хрипло, бессмысленно, сам не веря своим словам. — Я тебя держу. Он огляделся, его взгляд метнулся к Августу. Тот смотрел на них, и в его глазах, поверх ярости и ужаса, появилось что-то новое — острая, жгучая тревога. Он снова замычал, кивая головой куда-то за спину Саши, туда, где была дверь или другой выход из этого ада. Предупреждение. И тут Саша вспомнил. Пистолет. За поясом. Под свитером. Руки скованы перед ним цепью, но не сведены за спину. Есть шанс. Он начал медленно, осторожно, одной скованной рукой продираться под мокрой тканью свитера к холодному металлу у себя за спиной. Время, которого у них не было, начало свой отсчет. Холодный металл, который Саша искал кончиками пальцев, так и не встретил его прикосновения. Под плотной тканью мокрого свитера была только его собственная, взмокшая от пота и страха кожа. Он поводил прикованной рукой за спиной, цепь звякала, мешая движению. Ничего. Пустота. Гладкая, предательская пустота там, где должен был быть вес и надежда. Осознание ударило не волной, а тихим, леденящим проникновением холода в самое нутро. Он забрал. Конечно, забрал. Он же не дурак. Он вырубил меня, обшарил, нашел и забрал. Оставил нас голыми. Пистолет был не просто оружием. Он был последней иллюзией контроля. И теперь ее не стало. На его плечах Вика зашевелилась. Ее тело, еще минуту назад обмякшее, содрогнулось тихой, беззвучной икотой. Потом её плечи задрожали. Сначала слабо, потом все сильнее. Из-под тряпки во рту вырвался не писк, а глубокий, сдавленный, разбитый всхлип. Она плакала. Не рыдала, а именно плакала — тихо, безнадежно, всем своим существом. Слезы капали ему на шею, горячие и соленые. Она была жива, но в этом тихом плаче было что-то хуже крика — полная капитуляция духа. Она висела на нем, как ребенок, но не просила защиты, потому что не верила, что она возможна. Саша попытался что-то сказать, утешить, но слова застряли в горле комом. Какие могли быть слова? «Все будет хорошо»? Здесь, в этом склепе, пахнущем смертью? Ложь звучала бы еще чудовищнее, чем правда. Его взгляд, полный собственной беспомощной ярости, встретился с взглядом Августа. Тот все так же сидел, привязанный к стулу, но теперь его глаза были прикованы не к двери, не к угрозе, а к нему, к Саше. И в этих карих, обычно таких холодных и нечитаемых глазах, не было ни ярости, ни даже страха. Там была печаль. Глубокая, бездонная, почти невыносимая печаль. Не к себе. К нему. «Я пытался тебя оттолкнуть. Увести подальше от этого. От себя, от своей проклятой семьи, от этого наследственного безумия. Я построил стену, чтобы защитить тебя. А ты проломил её. И пришел. Прямо сюда. И теперь ты здесь, из-за меня. И я не могу тебя спасти. Я не могу даже встать.» Это была печаль человека, сломленного не поражением, а пониманием, что его доспехи стали клеткой для того, кого он хотел защитить. Этот взгляд ранил Сашу больнее любого удара. В нем не было упрека. Было признание. Признание поражения. И прощание. Именно в этот миг гулкой, леденящей тишины, разорванной только прерывистыми всхлипами Вики, снаружи послышались шаги. Не крадущиеся, не скрытные. Твердые, мерные, почти парадные. Они приближались по скрипучей деревянной лестнице, ведущей в подвал. Каждый шаг отдавался в земляном полу, как удар сердца этого проклятого места. Заскрипела тяжелая, неотесанная дверь, откинутая на простых железных петлях. В проеме, заливаемый желтоватым светом керосиновой лампы, которую он держал в одной руке, появился Джефферсон Кобблпот. Он не выглядел монстром. Он выглядел… довольным. На его обычно умном, слегка усталом лице преподавателя играла легкая, почти беззаботная улыбка. Он был в том же твидовом пиджаке, что и на церемонии, только теперь на локте виднелось темное пятно — грязь или что-то еще. В его свободной руке болтался предмет, который заставил кровь Саши замереть в жилах. Его собственный пистолет. Джефферсон держал его небрежно, двумя пальцами за спусковую скобу, будто это была не вещь, способная лишить жизни, а просто любопытная безделушка. — Ах, какая трогательная сцена! — его голос, тот самый, бархатный, лекционный, прозвучал в подвале, наполняя его леденящей душу фальшью. Он сделал несколько шагов внутрь, оглядывая их своим внимательным, изучающим взглядом ученого, рассматривающего интересные образцы. — Воссоединение. Преодоление размолвки в экстремальных условиях. Прямо материал для диссертации по социальной динамике малых групп под давлением. Его взгляд скользнул по рыдающей Вике, по лицу Саши, искаженному яростью и бессилием, и наконец остановился на Августе. — И наш главный… пациент, — произнес он, и в его тоне появилась слащавая, ядовитая нота. — Как твое самочувствие, племянник? Небось, голова раскалывается? Приложил я тебя знатно. Фамильная черта. Август не ответил. Он просто смотрел на дядю, и в его глазах печаль медленно, как ржавчина, проедалась чистой, немой ненавистью. — Ох, не смотри на меня так, — Джефферсон сделал игривое движение пистолетом. — Ты должен гордиться. Ты — живое связующее звено. Между прошлым… — он кивнул в сторону стены с фотографиями, — и настоящим. Освальд был гением, но слишком импульсивным. Слишком… эмоциональным. Я же предпочитаю методологический подход. Научную строгость. Он подошел ближе к Саше и Вике. Саша инстинктивно напрягся, пытаясь прикрыть её своим телом, но цепь держала его на месте. — А ты, юный Романов… — Джефферсон наклонился, его лицо оказалось в сантиметрах от лица Саши. От него пахло дорогим одеколоном, перебивающим запах подвала, и чем-то еще — холодным, химическим. — Ты превзошел все ожидания. Нашел связь. Вычислил. Проявил… настоящую привязанность. Это так редко в наше время. Особенно в вашем, денежном, кругу. Это делает тебя… ценным экземпляром. И максимально тупым, чтобы повесить на записанный голос на диктофон во время звонка. Его рука с пистолетом медленно поднялась и легким, почти ласковым движением коснулась холодным стволом щеки Саши. — Не бойся. Сегодня — не твой день. Сегодня… — он выпрямился и повернулся к Августу, — сегодня мы займемся семейной историей. Наведем порядок в архивах. А вы… — он обвел взглядом Сашу и Вику, — вы будете нашими почетными гостями. Свидетелями эволюции метода. Это бесценный опыт, поверьте. Он улыбнулся своей широкой, дружелюбной, профессорской улыбкой. И в этой улыбке, в этом веселом, почти праздничном настроении, заключалась вся бездна его безумия — холодного, расчетливого, наслаждающегося каждым моментом. — Начнем с разминки, — весело объявил Джефферсон, подходя к столу с топором. — Нужно подготовить инструментарий. Освальд всегда говорил: «Чистота — залог успеха эксперимента». Он поставил керосиновую лампу на стол рядом с почерневшей доской, и при её свете его тень, гигантская и уродливая, заплясала на стене с фотографиями, сливаясь с изображениями его жертв. Игра началась. И они были не игроками, а фигурами на его доске. А единственное оружие, которое у них оставалось, — это отчаянная, хрупкая надежда и холодная ярость, кипящая в глазах Августа Вернера, который смотрел на дядю, будто пытаясь сжечь его одним лишь взглядом. Тишина, наступившая после игривых слов Джефферсона, была хрупкой, как тонкий лед над черной водой. Она треснула от голоса Саши. Его голос, обычно такой светский, бархатный, теперь прозвучал хрипло, выскобленным из самого нутра, из той глубины, где страх переплавляется в ярость. — Ты… ты чёртова, безумная гнида, — прошипел он, и каждое слово было похоже на плевок. — Ты заплатишь. За каждую секунду, которую они провели в агонии. За каждую их слезу. За их потерянные жизни. Ты заплатишь сполна. Джефферсон не нахмурился. Напротив, его лицо озарила широкая, почти детская улыбка. Он приставил палец к губам, изображая удивление, и заговорил тонким, насмешливым голоском, передразнивая подростковый сленг: — Ой-ой-ой! «Заплатишь сполна»! Как драматично! Как в дешевом боевике! — Он снова заговорил своим обычным, бархатным тоном, полным снисходительного презрения. — Ты слишком уверен в своих силах, Романов-младший. Слишком уверен в этой своей… рыцарской позе. Побежал спасать того, кто изначально тебя презирал. Кто считал тебя избалованной игрушкой. Подставил плечи под уже обреченную… — его взгляд с наслаждением скользнул по всхлипывающей Вике. — Думаешь, я вас не убью? Думаешь, твой папочка с приватной армией уже сканирует лес? — Он засмеялся — коротко, сухо, без тени веселья. — Твой маячок, который ты так предусмотрительно прихватил, сейчас мирно покоится на дне лесного ручья. Они обыщутся. А потом будут искать. И найдут. Но найдут… увы, слишком поздно. У меня есть время. И, что важнее, у меня есть план. Саша молчал, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Бессильная ярость клокотала в нем. Он знал, что тот прав. Он был глупцом, который ринулся в ловушку с единственной мыслью — спасти. И попался. — Зачем? — выдохнул он, и в этом вопросе звучала не просто просьба, а попытка понять саму суть этой тьмы. — Зачем тебе все это? Убийства? Эта… эта бойня? Джефферсон вздохнул, как профессор, уставший от вопроса первокурсника. — Ох, знаешь, быть преподавателем… это так утомительно. Вечно что-то объяснять. «Зачем?», «почему?», «какова мотивация?». Это скучно. Скучно до зубной боли. — Он подошел к Августу, все еще сидящему, скованному, на стуле. Его движение было почти ласковым. Он наклонился и аккуратно, почти нежно, развязал узел тряпки во рту племянника и вытащил её. — Давай-ка лучше тебе все объяснит мой… дорогой племянник. Ведь ты, Август, знал. Из самого начала. И молчал. Почему? Август кашлянул, его губы были сухими и потрескавшимися. Он не смотрел на Джефферсона. Его взгляд, полный невыносимой тяжести, был прикован к Саше. — О чем он говорит, Август? — тихо спросил Саша, и в его голосе уже не было гнева, только нарастающее, леденящее недоумение. — Давай, скажи ему, дорогой, — Джефферсон погладил Августа по волосам, как ребенка, и этот жест был отвратительнее любого удара. Он отодвинул в сторону столик, на котором лежали шприцы, пузырьки с таблетками, стеклянный графин с водой и тот самый пистолет. — Поделись правдой. Это же так… очищает душу. Август закрыл глаза на секунду, словно собираясь с силами. Когда он открыл их, в них стояла такая бездонная мука, что Саше стало физически больно смотреть. — Я… мне жаль, — прошептал Август, и его голос дрожал, срываясь. Он не мог смотреть на Вику, чье тихое рыдание стало единственным звуком в подвале. Он смотрел только на Сашу. — Ты не должен был здесь оказаться. Никогда. Я… я знал. Я знал, что сегодня он придет за мной. После фестиваля. После награждения. Это был… план. Слова повисли в воздухе, тяжелые и нелепые. — Что? — Саша не понял. Мозг отказывался складывать пазл. — Что значит «знал»? Значит… эта вся возня вокруг моей безопасности, эти запреты, эта холодность… ты делал это специально? — Да, — выдохнул Август, и это слово прозвучало как приговор самому себе. — Я знал, что Джефферсон — брат моего отчима, Освальда. Я узнал об этом в первый год, когда пропала Елизавета. Она… она была со мной в клубе в тот вечер. И она упомянула, что разговаривала с «мистером Джефферсоном» о каком-то редком издании. Я свел факты воедино. Покупка определенных препаратов его странный интерес к студенческим делам, выходящий за рамки преподавания… Он хотел привлечь мое внимание. Сыграть со мной. Но потом учебный год закончился, шумиха утихла, и все забыли. А я… я молчал. Он сделал паузу, глотая ком в горле. — Шумиха с Эмилией… Это был следующий этап. Эксперимент. Не просто убийство. Исследование. Какую дозу, какую боль может выдержать человеческое тело до потери сознания, до слома психики. Он вел записи. Я нашел их фрагменты в его кабинете, когда искал улики, но не смог ничего доказать — все было зашифровано. А после… после её убили демонстративно. Обезглавили. Вырезали глаза у головы. Это был подчерк. Стиль Освальда. Его «автограф». Но сделал это Джефферсон, чтобы… чтобы почувствовать связь. Чтобы продолжить «работу» брата. Саша слушал, и мир вокруг него медленно переворачивался с ног на голову. Вся его картина реальности трещала по швам. — Макс, — продолжал Август, его голос стал монотонным, будто он зачитывал страшный отчет. — Макса убили, чтобы подставить Маркуса. Потому что Маркус был единственным из той компании насильников Эмилии, кто мог опознать голос Джефферсона — он застал его как-то разговаривающим с Эмилией на повышенных тонах в пустом коридоре. Но, как ты сам понял, мертвые не дают показаний. Я врал тебе, Саша. Я с самого начала подозревал, кто стоит за этим. Но мне нужны были неопровержимые улики. А их… их невозможно было достать, не спугнув его. Он слишком осторожен. Слишком умен. — Август наконец оторвал взгляд от Саши и уставился в пустоту перед собой. — Сегодня… сегодня я хотел пойти на встречу с ним один. Заманить его в логово. Или убить. Или дать ему возможность убить меня. Я думал… я думал, что это прекратится ведь он изначально пришёл за мной. Но… — его голос снова сорвался, и он посмотрел на Вику, — но Вика пришла слишком рано. Она увидела, как он ведет меня, и… и побежала за нами. Ее схватили. А потом… потом пришел ты. Прости. Прости, что впутал вас в это. Тишина, последовавшая за его словами, была оглушительной. В ней было все: горечь предательства, боль обмана, ужас от осознания масштабов лжи и холодное понимание того, что их гибель была не случайностью, а частью чьего-то изощренного, безумного плана. — Как трогательно, — нарушил тишину Джефферсон, и в его глазах вспыхнул восторг знатока, наблюдающего редкий психологический феномен. — Искреннее признание. Чувство вины. Саморазрушение во имя… чего? Любви? Дружбы? Какой милый, бесполезный пафос. Он отошел от Августа и начал медленно расхаживать по подвалу, его тень плясала на стене с фотографиями. — Мотивы, юный Романов, ты спрашивал о мотивах? — Он остановился, повернувшись к ним. — Изначально… да, была месть. Освальд был гением. Непризнанным, непонятым. Его сломала система. И та женщина, — он кивнул в сторону Августа с презрением, — твоя мать, которая отвергла его «терапию». Я хотел завершить его труды. Отомстить этому жалкому миру за то, что он сделал с ним. Но в процессе… — его голос стал задумчивым, почти нежным, — я открыл для себя нечто большее. Искусство. Науку. Наслаждение от созерцания того, как сложная, яркая, живая система — человеческая психика — под давлением распадается на составные части. Страх, боль, отчаяние… это такие чистые, такие мощные эмоции. И наблюдать за тем, как они проявляются в разных… экземплярах… Его взгляд снова прилип к Августу. В нем вспыхнул нездоровый, жадный блеск. — Но он… он всегда был особенным. Единственным, кто выжил в лаборатории Освальда. Кто прошел через его «курс лечения» и не сломался до конца. В нем есть… сталь. И трещины. Такое редкое, такое прекрасное сочетание. Он — живой памятник работе моего брата. И мой… самый ценный экспонат. Джефферсон подошел к столику, взял один из шприцев, уже наполненный мутной жидкостью, и медленно направился к Августу. — Я не могу позволить этому спектаклю продолжаться вечно. Полиция, в конце концов, начнет копать глубже. Но прежде чем я наведу порядок… я хочу провести последний эксперимент. Посмотреть, как глубоко можно загнать эту сталь, прежде чем трещины окончательно разорвут ее. Август попытался отклониться, но веревки держали его мертвой хваткой. Джефферсон сильной рукой зажал ему челюсть, заставляя открыть рот. — Не сопротивляйся, племянник. Это облегчит процесс. Саша рванулся вперед, но цепь дернула его назад. — Нет! Остановись! Вика закричала сквозь тряпку, ее крик был полон чистого, животного ужаса. Джефферсон проигнорировал их. Он с силой впрыснул содержимое шприца в рот Августа, зажав ему нос, чтобы тот сглотнул. Август задрожал, его тело выгнулось в неестественной судороге, глаза закатились, но он подавил рвотный рефлекс, сглотнув яд. — Прекрасно, — прошептал Джефферсон, наблюдая, как по лицу Августа разливается мертвенная бледность. Он отступил на шаг, любуясь своим произведением. — А теперь… пора навести финал. Девочка и рыцарь-спаситель… вы лишние свидетели. Но не волнуйтесь, это будет быстро. А тебя, Август… тебя я оставлю. Ненадолго. До конца. Хочу увидеть, как в твоих глазах погаснет последний огонек. Как сталь окончательно проржавеет изнутри. Он потянулся к топору, который стоял у стены. Его пальцы обхватили потрескавшуюся рукоять. И в этот момент Август закашлялся. Не просто кашлем. Это был глубокий, хриплый, надрывающийся спазм, который выгнул все его тело. И затем… из его рта брызнула кровь. Алая, яркая струйка, а за ней — темная, густая масса. Она хлынула ему на подбородок, на грудь, капли упали на грязный пол. Джефферсон замер с топором в руке. Его самодовольная улыбка сползла с лица, сменившись мгновенным, острым недоумением. «Что? Нет, не должно было быть такой реакции. Доза рассчитана верно. Он должен был впасть в кому, а потом тихо угаснуть. Это… это не по протоколу.» — Что… что ты сделал? — прохрипел Саша, его голос полный ужаса. Август продолжал кашлять, кровь теперь текла и из его носа, тонкими алыми ручейками, смешиваясь со слезами, которые наконец прорвались сквозь его железную выдержку. Его тело билось в конвульсиях, срываясь с стула, насколько позволяли веревки. Джефферсон бросил топор. Он упал на землю с глухим стуком. Мужчина быстрыми шагами подошел к Августу, схватил его за волосы и грубо откинул его голову назад, чтобы посмотреть в лицо. Он светил ему прямо в глаза фонариком, который вытащил из кармана. — Нет, нет, нет… — бормотал он, и в его голосе впервые зазвучала не театральная злоба, а настоящая, профессиональная досада и… страх. Страх перед непредсказуемостью материала. — Почему? Я же все рассчитал! Состояние печени, вес, рост… Это не должно было произойти! Август слабо застонал, его взгляд стал мутным, стеклянным. Кровь продолжала сочиться. Внезапно, Джефферсон схватил графин с водой. Он приставил его к губам Августа, стараясь влить в него хоть немного. — Пей! Пей, черт тебя дери! Вымыть… нужно вымыть излишки… Август безвольно глотнул, вода смешалась с кровью и потекла по его подбородку. Он был слаб, почти беспомощен, его могучий дух, казалось, наконец сломался под тяжестью боли, предательства и яда. И тут, наблюдая за этой сценой, за тем, как его сильный, непоколебимый племянник превратился в хрупкое, разбитое, окровавленное существо, в глазах Джефферсона что-то изменилось. Недоумение и досада стали уступать место другому чувству. Более темному. Более личному. В его взгляде вспыхнул нездоровый, хищный азарт. Возбуждение. Он видел не неудавшийся эксперимент. Он видел власть. Абсолютную, животную власть над тем, кто всегда был для него загадкой, вызовом, живым символом его брата. Август был слаб. Податлив. Он был в его власти. И это зрелище было пьянящим. Он опустился на колени перед Августом, все еще держа его голову, и его дыхание стало тяжелее. Он смотрел на окровавленное, бледное лицо, на полуприкрытые, мутные глаза, и в его собственном взгляде горел странный, отвратительный восторг. — Смотри-ка… — прошептал он, почти с нежностью вытирая платком кровь с губ Августа. — Смотри-ка, до чего ты себя довел… Хриплый, прерывистый кашель Августа разрывал ледяную тишину подвала, каждый спазм выплескивал новые капли алой крови на его бледную, осунувшуюся кожу. Он едва держал голову, но его глаза, затуманенные болью и препаратом, были прикованы к Джефферсону с такой животной, унизительной мольбой, что у Саши сердце оборвалось. — Я… я сделаю всё… — выдавил Август, голос его был хриплым шепотом, смешанным с бульканьем крови в горле. Он с трудом перевел взгляд на Вику, все еще лежащую в полуобморочном состоянии на плече у Саши, потом на самого Сашу. — Всё, что скажешь… Только… не трогай их. Отпусти их. Я останусь. — АВГУСТ, НЕТ! — крик Саши вырвался из самой глубины души, животный, разрывающий глотку. Это был не просто протест. Это было отрицание самой возможности такого выбора. Он не мог позволить этому случиться. Не мог позволить Августу купить их жизни такой ценой. Удар пришел мгновенно. Не кулаком. Пощечина. Резкая, оглушающая, полная презрительной силы. Джефферсон ударил его так, как бьют непослушную собаку, не удостаивая настоящего удара. Саша вздрогнул, голова откинулась назад, на губах выступила кровь, смешавшаяся со вкусом собственного страха и ярости. — Молчи, — прошипел Джефферсон, и в его глазах не было гнева, только холодное, нетерпеливое раздражение. — Или я вырву твой болтливый язык прямо через горло. Понял? Саша, оглушенный, с пылающей щекой, плюнул кровью прямо к ногам мужчины. — Да пошел ты к черту, ублюдок. Но прежде чем Джефферсон успел отреагировать, другой голос, слабый, разбитый, но полный отчаянной команды, прорезал воздух: — Саша… молчи. — Это был Август. Он не кричал. Он почти проскулил, как загнанный зверь, умоляющий другого не лезть под пули. В его голосе была такая безысходная мольба, такая готовность принять любую муку ради этой крошечной отсрочки, что Саша, стиснув зубы, замолчал. Ярость в нем не утихла, но она была скована этим взглядом, этой немой мольбой в глазах Августа. Джефферсон медленно перевел взгляд обратно на племянника. На его губах играла тонкая, отвратительная улыбка. Он присел на корточки перед Августом, грубо взял его за подбородок, заставляя смотреть на себя. — Ты сказал… сделаешь всё, что я скажу? — Его голос был сладок, как сироп, и ядовит, как цианид. Он изучал лицо Августа, как гурман рассматривает изысканное блюдо перед тем, как приступить к трапезе. — Да, — выдохнул Август, и это слово было похоже на последний выдох. Его глаза были пусты, в них не осталось ни гордости, ни огня, только тень человека, готового на всё. — Что ж… — Джефферсон протянул руку к столику, взял заранее приготовленный шприц с прозрачной жидкостью. Игла блеснула в тусклом свете. — Я буду… нежен. Обещаю. И добр. Этот препарат… он уже сейчас начнет действовать. Расслабит мышцы, притупит боль… и волю. Ты ничего не почувствуешь. Только… облегчение. Он не стал искать вену. Он просто резко, почти небрежно, воткнул иглу в шею Августа, прямо в напряженную мышцу, и надавил на поршень. Август вздрогнул, его тело на мгновение стало тетивой, а потом обмякло, плечи опустились. Препарат действовал с пугающей скоростью. Затем, не вынимая иглы полностью, Джефферсон наклонился. Его губы, тонкие и холодные, прижались к окровавленным губам Августа. Это был не поцелуй. Это был акт обладания. Глумление. Август замычал, слабо пытаясь отвернуть голову, но тело его уже плохо слушалось. В его глазах, уже теряющих фокус, вспыхнула последняя искра отвращения и унижения. В судорожном движении он толкнул ногой столик на колесиках, стоявший рядом. Тот с скрипом откатился, оказавшись в полуметре от прикованного Саши. Джефферсон оторвался, слегка удивленный этим слабым сопротивлением. Он вытащил иглу, бросил шприц на пол и занялся веревками, связывающими Августа к стулу. Его движения были быстрыми, практичными. Вот он — его трофей, готовый, покорный. Как только руки Августа были освобождены, он не удержался и рухнул с стула на грязный, земляной пол, как мешок с костями. Он лежал на боку, безвольный, дыхание хриплое и прерывистое. Джефферсон встал над ним, отбрасывая огромную, уродливую тень. Он начал расстегивать свой ремень, его пальцы дрожали от нетерпения и извращенного возбуждения. Он наклонился, его руки, грубые и цепкие, полезли под окровавленную водолазку Августа, жадно ощупывая холодную кожу, ребра, контуры мышц. Август лежал неподвижно, но его глаза… Его глаза были открыты. И они смотрели не на Джефферсона. Они были прикованы к Саше. В них не было мольбы. Было сообщение. Четкое, ясное, отчаянное. Его взгляд метнулся к опрокинутому столику, к осколкам разбившегося графина, которые блестели в луже воды и крови на полу. «Стол. Осколок. Оружие.» Джефферсон, увлеченный своим действием, не заметил этого безмолвного диалога. Но он почувствовал, как тело под ним вдруг не сопротивляется, а… будто подается навстречу? Август слабо повернул голову, его губы, еще влажные от крови и того отвратительного поцелуя, приоткрылись. Он не отталкивал. Он… будто ждал. — Неужели… препарат уже действует? — прошептал Джефферсон, и в его голосе прозвучало дикое, торжествующее изумление. Его внимание полностью переключилось на эту неожиданную покорность. Он был так близко, так ослеплен своей победой, что забыл об остальных. В этот миг Саша понял. Понял все. Этот взгляд. Этот слабый толчок стола. Август не сдавался. Он отвлекал. Он покупал им секунды. Ценой собственного унижения и невыразимой боли он покупал им шанс. Джефферсон, окончательно решив, что препарат победил, наклонился еще ниже, чтобы снять с себя брюки, ослабив хватку. И Саша действовал. Не думая. На автомате. Он изо всех сил рванул цепь, не чтобы вырвать кольцо, а чтобы создать импульс, и со всей силы, какая у него была, пнул столик ногой. Тот, стоявший на колесиках, с грохотом упал, возле Джефферсона. — Что?! — взревел мужчина, отпрянув, его момент эйфории был грубо разрушен. Он потерял равновесие на мгновение, его взгляд метнулся к Саше, полный ярости. Но это мгновение — это все, что было нужно Августу. Казалось бы, беспомощное, разбитое тело на полу вдруг взорвалось последним, отчаянным зарядом адреналина и ярости. Август, лежа на боку, резким, змеиным движением вытянул руку. Его пальцы, окровавленные и дрожащие, нашли на полу то, что искали: длинный, острый, кинжаловидный осколок стекла от графина. Он впился в ладонь, порезав ее до кости, но боли он уже не чувствовал. Джефферсон, оправившись от толчка, уже поворачивался к нему, его лицо исказила гримаса бешенства. Но он опоздал. С тихим, хриплым выдохом, в котором была вся его ненависть, вся боль, вся ярость за все годы молчания и страха, Август с силой, которой никто от него не ждал, взмахнул рукой с осколком. Целью была шея. Яремная вена. Сонная артерия. Быстрый, безболезненный конец. Джефферсон, однако, был профессионалом. Инстинкт и годы изучения анатомии сработали. Он резко отклонился назад, уходя от смертельного удара. Острый край стекла не вонзился в горло, а лишь прошелся по коже, рассекая её по диагонали от ключицы к челюсти. Раздался резкий, болезненный вскрик. Не крик ужаса, а крик обиды и ярости от того, что трофей посмел сопротивляться. Из разреза на шее Джефферсона хлынула кровь. Не смертельный фонтан, но глубокая, обильно кровоточащая рана. Он отшатнулся, схватившись за шею, его глаза вытаращились от шока и боли. Прекрасный, выверенный план дал трещину. И трещина эта была наполнена его собственной, горячей кровью. Кровь из рассеченной шеи Джефферсона была не алым ручьем, а медленным, вязким сочением, окрашивавшим крахмальный воротник в тёмно-бордовый оттенок. Он не вскрикнул от боли — его лицо выразило лишь глубокое, почти профессиональное изумление, как у учёного, наблюдающего неожиданную реакцию в стерильной колбе. Ладонь, прижатая к ране, стала влажной и липкой. — Как… — выдохнул он, не сводя глаз с Августа. Тот, подобно марионетке с оборванными нитями, поднимался с земли. Каждое движение было мучительным, прерывистым. Мускулы, обычно такие послушные и сильные, дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Дыхание вырывалось хриплым, свистящим звуком, будто в лёгких билось стекло. — Как ты смог нанести удар? Ты же… ты уже накачан до предела. «Прометазин» в такой концентрации должен был парализовать двигательную кору, отключить волю. Ты должен был лежать, не в силах пошевелить даже пальцем, лишь наблюдать за происходящим сквозь туман. В его голосе звучало не просто удивление. Звучало восхищение. Больное, леденящее, похожее на восторг коллекционера, обнаружившего у раритета неведомое свойство. Он оторвал окровавленную руку от шеи, разглядывая собственную кровь на кончиках пальцев, будто читая в её оттенке тайну. Его рана была болезненна, но не смертельна — удар осколком был резким, но неглубоким, словно сам Август в последний момент дрогнул, не в силах нанести убийственный удар родной крови, пусть и отравленной. — Поразительно… — прошептал Джефферсон, и его глаза загорелись странным, ненормальным огнём. Азартом первооткрывателя. — Тебя не берёт даже конская доза. Сопротивляемость… феноменальная. Ты… ты действительно уникальный экземпляр. Живое опровержение всех учебников. Совершенный продукт выживания. Какой же редкий, драгоценный фенотип… Август, наконец встав на ноги, качнулся, будто от порыва невидимого ветра. Пол под ним казался зыбким, стены дышали и перетекали. Звон в ушах нарастал, заглушая всё, кроме бешеного стука собственного сердца. Во рту стоял вкус — медно-сладковатый от крови и едкий, химический от препарата, пытающегося сковать его разум ледяными тисками. Он сглотнул, чувствуя, как по жилам растекается не тепло, а холодная, тягучая волна, пытающаяся усыпить, обездвижить. Но глубоко внутри, в самом ядре его существа, тлела иная субстанция — раскалённая добела плазма из стыда, ненависти, ярости и отчаянной, животной потребности защитить тех, кто оказался здесь из-за него. Он медленно, с титаническим усилием повернул голову и плюнул на залитый грязью и кровью пол. Не просто слюну. Густую, тёмно-бордовую массу, смесь слюны, свежей крови и… чего-то мутного, слизистого. — Нет, — прохрипел он, и голос его, хотя и ослабленный, приобрёл твёрдость закалённой стали. — Не конская доза. Просто… я хорошо умею симулировать. — Его взгляд, мутный, но неуклонный, нашёл топор. Тот самый, с отполированным до зловещего блеска лезвием. Он лежал в трёх шагах. Три шага через всю вселенную боли, тяжести и нарастающего химического тумана. Собрав последние остатки воли, Август двинулся. Первый шаг — нога подкосилась, он едва удержался. Второй — мир накренился, но он упёрся. Третий. Его пальцы, окровавленные, с разбитыми костяшками, обхватили шершавую, потную древесину рукояти. Вес оружия, холодный и безжалостный, едва не вырвал его из ослабевающей хватки. Но он удержал. Поднял. Лезвие, всё ещё противоестественно чистое на режущей кромке, блеснуло в тусклом свете керосиновой лампы, отразив в себе искажённое, улыбающееся лицо Джефферсона. Тот, видя поднятое оружие, не отступил. Напротив, его улыбка стала шире, почти блаженной. Он всё ещё прижимал рану на шее, но в его позе читалась уже не боль, а предвкушение. Предвкушение нового, самого пикового акта его извращённой драмы. — Неужели… — прошептал он с искренним, леденящим душу любопытством. — Неужели ты поднимешь на меня руку? Убьёшь меня? Своими собственными руками? После всей нашей… семейной близости? После всех тайн, что мы разделяем? Кровь, знаешь ли, она не водица… Август сделал глубокий, шумный вдох. В этом вдохе была сконцентрирована вся его жизнь — искалеченная, отравленная, пропитанная страхом и ложью. И в ней же — хрупкая, как первый лёд, но несгибаемая решимость положить этому конец. — Уж поверь, — его голос прозвучал тихо, но с такой сокрушительной, безоговорочной окончательностью, что даже Джефферсон на миг перестал улыбаться. — Это единственное, чего ты действительно достоин. Вечного молчания. И он атаковал. Это не было атакой воина. Это был обвал. Движение смертельно раненного зверя, бросающегося в последнюю, самоубийственную атаку. Август, превозмогая накатывающие волны тошноты, головокружения и леденящей слабости, занёс топор и с низким, хриплым рыком, в котором клокотала вся накопленная годами ярость, обрушил его вниз. Джефферсон, несмотря на рану, отреагировал с пугающей, кошачьей грацией. Он не пытался парировать — это было бы безумием. Он отпрыгнул в сторону, лёгкий и быстрый. Топор с оглушительным, сухим треском вонзился в земляной пол там, где он только что стоял, подняв фонтан пыли и крошек засохшей земли. — Ох, как импульсивно! — воскликнул Джефферсон, и в его голосе вновь зазвучали лекционные, поучительные нотки. — Чистая адреналиновая реакция! Без тактики! Без расчёта! Интересно, как долго тёплая печёночная недостаточность и остатки миорелаксанта позволят тебе поддерживать такой темп… Он не закончил. Август, выдёргивая топор из земли с трудом, уже шёл на него, шатаясь, но неотвратимо, как призрак возмездия. Его глаза были двумя тлеющими угольками в маске из крови и грязи. Он замахнулся сбоку, широко, неистово. Джефферсон пригнулся, и лезвие со свистом рассекло воздух у самого его виска, шевельнув седые пряди волос. Последовавший бой был уродливым, примитивным, лишённым всякой эстетики. Это была свалка в преисподней. Август рубил, колол, бил обухом, движимый слепой яростью и агонизирующими остатками сил. Джефферсон уворачивался, парировал корпусом, использовал свою трезвость и доскональное знание биомеханики, чтобы изматывать, уводить удары вхолостую. Он бил не в ответ, а по болевым точкам — в уже повреждённый бок, в солнечное сплетение, по суставам. И он не умолкал, сыпал ядовитыми, точными словами, пытаясь добить и без того шаткий рассудок противника. — Мать твоя… Грета… она бы ахнула! Видела бы, во что превратился её мальчик! В какого зверя! — Освальд был слеп! Он хотел сломать, а следовало воспитать! Направить эту ярость, как я! — Падай, Август! Ты же на краю! Я чувствую, как твоё сердце бьётся, как птица в клетке! Сдайся! Август не слушал. Вернее, слушал, и каждое слово било по сознанию, как молот, но они лишь добавляли свинца в топливо его ненависти. Он дрался в гробовой, зловещей тишине, прерываемой лишь его хриплым дыханием и глухими ударами. И в одном из таких яростных, размашистых замахов, когда Джефферсон ловко подставил подножку и толкнул его под локоть, Август потерял равновесие. Топор, описывая широкую, неуправляемую дугу, вырвался из его ослабевших пальцев и, жужжа, как огромный шмель, улетел в дальний тёмный угол подвала. Раздался глухой удар, затем звон — оружие ударилось о что-то металлическое и замерло где-то в груде теней. На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая только прерывистыми, хриплыми всхлипами Вики и тяжёлым дыханием мужчин. Август стоял на коленях, безоружный, опустошённый. Казалось, последняя капля силы покинула его. Джефферсон, тоже запыхавшийся, но торжествующий, медленно приближался, поправляя окровавленный воротник. — Финал, — прошептал он с почти сожалением. — Жаль. Я надеялся на более… продолжительное изучение. Он наклонился, чтобы схватить Августа за волосы. И в этот миг, когда казалось, что всё кончено, Август, этот, казалось бы, полностью сломленный человек, совершил последнее движение. Его рука рванулась не вперёд, а в сторону — туда, где на полу, в луже воды и крови, сверкали осколки разбитого графина. Его пальцы, уже почти не чувствуя боли, нащупали самый крупный, с длинным, острым, как игла дикобраза, осколком. Джефферсон увидел движение, но снова — на долю секунды — опоздал. Он инстинктивно выбросил вперёд левую руку, чтобы отвести удар, схватить запястье. Осколок вонзился не в грудь или горло. С отвратительным, хрустящим звуком рвущейся плоти и бьющегося стекла, он прошил насквозь ладонь Джефферсона, которая была вытянута для захвата. Острый конец вышел с тыльной стороны, сверкая алмазными гранями в тусклом свете. Это было не смертельно. Но это было калечаще. И невыносимо болезненно. Джефферсон вскрикнул — на этот раз это был полный, неконтролируемый крик чистой, животной агонии. Он отпрянул, дико глядя на свою руку, пронзённую, как булавкой. Кровь хлынула из раны, заливая стекло, пальцы, капая на пол. Боль была ослепляющей, всепоглощающей. Он забыл обо всём — об Августе, о своих планах, о всём на свете, кроме этого жгучего, невыносимого ощущения в своей плоти. Тем временем, в другом конце ада. Саша, прикованный цепью, видел всё. Он видел отчаянную борьбу Августа, видел, как улетел топор, видел этот последний, отчаянный удар осколком. И он увидел свою возможность. Пока Джефферсон был полностью поглощён своей новой раной, Саша начал действовать. Его руки были связаны перед собой, но не сведены за спину. Он изо всех сил потянулся, цепь звякнула, натянулась. Кончики его пальцев едва коснулись края разбитого графина. Один осколок, поменьше, с острым краем, упал ему на колени. Не раздумывая, не боясь порезаться, он схватил его и начал с яростью и отчаянием пилить им толстую, грубую верёвку на своих запястьях. Стекло резало плоть, кровь смешивалась с волокнами пеньки, но боль была ничто по сравнению с яростью и страхом. «Держись, Август. Ради всего святого, держись ещё секунду.» Веревка, перепиленная наполовину, с треском лопнула под его напряжением. Руки были свободны. Он не стал вставать — подполз к Вике. Она висела всё ещё на цепи, но петля была ослаблена после его предыдущих действий. Её глаза были закрыты, лицо синее. Он сорвал с её шеи карабин, и она рухнула ему на руки, безжизненная, холодная. Он уложил её на пол, быстро проверил пульс — слабый, нитевидный, но был. «Жива. Слава богу, жива.» И тут его взгляд упал на её руки. Они тоже были связаны, но в её пальцах, сжатых в кулак даже в беспамятстве, что-то блеснуло. Металл. Ключ. Маленький, простой ключ от карабина её оков, который, видимо, выпал из кармана Джефферсона во время борьбы, и её инстинктивно схватила его. Саша вырвал ключ из её пальцев. Его руки дрожали, но он с первой попытки вставил его в скважину карабина на своих ножных оковах. Щелчок. Ещё один. Цепи с лязгом упали на землю. Он был свободен. Полностью. Его взгляд метнулся к Джефферсону. Тот, стиснув зубы, уже вытаскивал окровавленный осколок из своей ладони, лицо его было искажено гримасой боли и бешенства. Потом его глаза нашли Сашу. И в них, сквозь боль, вспыхнула новая, ещё более опасная ярость. Игра изменилась. Полезут, как тараканы. Но Саша был уже не беспомощной жертвой. Пока Джефферсон выдыхался, Саша рванулся не к топору, который был далеко и в темноте. Он рванулся к столику. Туда, где лежал пистолет. Его пистолет. Тот самый «Кольт», который Джефферсон так небрежно бросил, увлёкшись племянником. Его пальцы обхватили холодную, знакомую рукоять. Вес оружия, которого он никогда в жизни не держал с настоящими намерениями, был шокирующе реальным. Он повернулся, поднял пистолет, снял предохранитель движением, которое видел в кино тысячу раз, и направил его на Джефферсона. Всё это заняло считанные секунды. Джефферсон, только что вытащивший окровавленное стекло, поднял голову. И увидел Сашу. Стоящего на ногах. Свободного. И с пистолетом в руке, направленным прямо в него. Дуло смотрело на него, как чёрный, бездонный глаз. В подвале повисла новая, ещё более зловещая тишина. Прерываемая лишь тяжёлым, прерывистым дыханием Августа, который, окончательно выдохшись, лежал теперь на полу, и тихими всхлипами приходящей в себя Вики. И ровным, незнакомым даже самому Саше голосом, он произнёс: — Не двигайся. Ни сантиметра. Дуло пистолета в руке Саши казалось невероятно тяжёлым, будто оно было вылито не из стали, а из свинца всех его страхов и сомнений. Он стоял, ноги чуть расставлены, руки дрожали мелкой, предательской дрожью, которую он отчаянно пытался сдержать. Чёрный круг ствола был направлен прямо в центр массы — в грудь Джефферсона, который теперь стоял неподвижно, прижимая свою пронзённую ладонь к окровавленному пиджаку. Его лицо, искажённое болью, начало меняться. Боль отступала, её вытесняло что-то иное — холодная, расчётливая оценка новой ситуации. И он улыбнулся. Кривая, окровавленная усмешка растянула его губы. — Ну что, юный Романов? — его голос был хриплым, но в нём снова зазвучали знакомые, лекционные, ядовито-спокойные нотки. — В руках у тебя решение. Сила жизни и смерти. Какой соблазн, не правда ли? После всего, что ты видел. После всего, что он, — кивок в сторону лежащего Августа, — от тебя скрывал. Он использовал тебя. Как приманку. Как разменную монету в своей больной игре. А я… я всего лишь учёный. Искатель истины. Пусть и неприглядной. Саша молчал. Губы его были плотно сжаты, челюсть напряжена до боли. Внутри него бушевала буря. Голос разума кричал: «Выстрели! Выстрели сейчас, пока он говорит! Это монстр! Он убил их! Он пытал Августа! Он хотел… хотел…» Но рука не слушалась. Палец на спусковом крючке был словно парализован. Он видел перед собой не абстрактного «злодея». Он видел живого человека. Стареющего, раненого, с безумием в глазах, но живого. И мысль о том, чтобы нажать на спуск, навсегда стереть эту жизнь, вызывала в нём физическое отвращение и леденящий ужас. Он не был убийцей. Он не мог им стать. Даже ради спасения. — Сделай это, — прошептал Джефферсон, и его шёпот был сладок, как яд. Он сделал крошечный шаг вперёд. — Освободи нас всех. Освободи себя. Отомсти за Лизу. За Эмилию. За Макса. За ту девчонку, что на твоих плечах висела. Докажи, что ты не просто богатый мальчик в дорогой одежде. Докажи, что в тебе есть сталь. Как в нём. — Его взгляд снова скользнул по Августу. — Или… ты так же слаб? Так же сентиментален? Не можешь сделать то, что необходимо? Саша отступил на шаг, пистолет дрогнул. «Нет. Я не слаб. Я просто… не могу. Не могу вот так, хладнокровно…» Его колебание было написано на лице — в широко раскрытых, полных муки глазах, в дрожащей нижней губе. Пока длился этот немой диалог, Вика, придя в себя окончательно, поползла. Не к оружию, не к выходу. К Августу. Её тело ныло, в горле стоял ком, но в глазах горела ясная, холодная решимость. Она доползла до него, обхватила его за плечи. Он был почти без сознания, его тело время от времени вздрагивало в мелких конвульсиях, глаза были полузакрыты, дыхание — поверхностным и хриплым. — Август… Август, держись, — прошептала она, пытаясь оттащить его подальше от линии огня, в тень, к стене. Это было невероятно тяжело — он был гораздо тяжелее, а у неё не было сил. Но она упрямо ползла, цепляясь за неровности пола, её пальцы впивались в его мокрую от пота и крови одежду. Джефферсон видел это краем глаза, но не обращал внимания. Его взгляд был прикован к Саше, к пистолету в его дрожащих руках. И в этом взгляде медленно, но верно, росла уверенность. Уверенность в своей правоте. Он понял. Понял самую суть Саши Романова. — Ты не выстрелишь, — констатировал он, и в его голосе не было ни злобы, ни разочарования. Было лишь холодное, научное заключение. — Ты не способен. В тебе нет этой… животной необходимости. Ты продукт тепличного воспитания. Моральных кодексов и угрызений совести. Жалко. Я надеялся на большее. И тогда он атаковал. Не с криком, а с тихим, стремительным рывком, как пантера. Его раненная рука была прижата к телу, но правая, сильная и быстрая, выстрелила вперёд. Он не шёл на дуло — он шёл на Сашу, на его колебания. Расстояние было небольшим. Саша инстинктивно отпрянул, палец дёрнулся, но выстрела не последовало — его воля была парализована. За долю секунды Джефферсон был рядом. Его пальцы, сильные, цепкие, с хрустом впились в руку Саши с пистолетом и резким, болезненным движением вывернули её. Пистолет с глухим стуком упал на землю и откатился в темноту. Затем те же пальцы обхватили горло Саши. Джефферсон прижал его к стене, мёртвой хваткой, профессионально, перекрывая дыхание. В его глазах, в сантиметрах от расширенных от ужаса глаз Саши, плясали искры безумия и торжества. — Вот и всё, мальчик. Философия — это прекрасно. Но в подвале выживает тот, у кого крепче хватка. Саша задыхался. Он бился, царапал руки Джефферсона, но тот, казалось, не чувствовал боли. Темнота начала наползать на края зрения. Где-то рядом Вика вскрикнула, но не могла помочь — она была слишком слаба, а Август лежал бездвижно. И в этот самый миг, когда мир для Саши сузился до этого багрового, улыбающегося лица и давящих на гортань пальцев, случилось нечто. Август, лежавший, казалось, на грани небытия, вдруг пошевелился. Не просто вздрогнул. Его рука, окровавленная, с разбитыми пальцами, медленно, с нечеловеческим усилием поползла по земляному полу. Не к топору. Не к пистолету. К небольшой, опрокинутой во время борьбы жестяной банке. Она лежала рядом с разбитым столиком, и из неё рассыпались таблетки — те самые, что Джефферсон готовил для своих «экспериментов». Сильные, быстродействующие, в большой дозе — смертельные. Его пальцы нашли банку. Схватили её. Джефферсон, душащий Сашу, увидел это движение. Его торжество мгновенно сменилось леденящим, животным ужасом. Не за себя. За свой «экземпляр». Август был его главным трофеем, живым наследием брата, предметом маниакального изучения и вожделения. Мёртвый Август был бесполезен. Это была бы неудача. Потеря. Крах всего. — НЕТ! — закричал он, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная, чистая паника. Он тут же отпустил Сашу, который, захлёбываясь, рухнул на колени. Джефферсон рванулся через всю комнату, спотыкаясь, протягивая свою окровавленную руку, чтобы остановить Августа. — Не смей! Брось! Это смертельная доза! Но он опоздал. Август, глядя прямо на него, своим мутным, но полным последней, страшной решимости взглядом, откинул крышку банки. Он поднёс её ко рту. И одним движением высыпал себе в рот горсть таблеток. Десять? Пятнадцать? Счёт был неважен. Это была смерть. Быстрая, безболезненная или мучительная — но неминуемая. Он сглотнул. Сухо, с трудом, но сглотнул. И уронил пустую банку на пол, где она зазвенела, катаясь по земле. Тишина в подвале стала абсолютной, звенящей. Даже Саша, давясь кашлем и хватая ртом воздух, замер. Вика прикрыла рот рукой, её глаза наполнились слезами ужаса. Джефферсон застыл в двух шагах от Августа, его рука всё ещё была протянута вперёд в беспомощном жесте. Его лицо стало пепельно-серым. Вся надменность, всё безумное величие исчезли. Остался только ужас потери. И ярость. Чистая, белая, бессильная ярость. Тишина после действий Августа, после отчаянного акта самоуничтожения, была не просто отсутствием звука. Она была сущностью — густой, липкой, пропитанной запахом крови, химикатов и тлеющей надежды. Её разорвал сдавленный, хриплый шёпот Джефферсона. Он стоял, согнувшись, его фигура, ещё минуту назад такая уверенная и опасная, теперь выглядела сломленной, уменьшившейся. Он смотрел на Августа, не видя в нём уже ни противника, ни жертвы, а лишь испорченный инструмент, уничтоженный эксперимент. — Ты… ты полный идиот… — прошептал он, и его голос не дрожал от страха, а вибрировал от чистой, бессильной ярости и горького разочарования учёного, наблюдающего, как уникальный образец саморазрушается у него на глазах. — Что ты наделал… Весь труд… годы наблюдений… понимания… Ты всё испортил! ВСЁ! Ты был венец… и ты превратил себя в мусор! Август, лежа на боку, тело которого уже начинало сотрясать мелкая, предательская дрожь — первые вестники химического шторма внутри, — с трудом поднял голову. Глаза его были остекленевшими, но в глубине всё ещё тлел последний уголёк ярости. Он плюнул на пол, слюна была розовой от крови. — Да… пошёл ты… к чёрту, — выдавил он, каждый слог давался с невероятным усилием. Он попытался отползти, прочь от этого безумного взгляда, но его тело не слушалось, лишь беспомощно дёргалось. Джефферсон резко перевёл взгляд на Сашу, который, откашлявшись, поднимался на ноги, по горлу у него уже проступали тёмные пятна будущих синяков. В глазах мужчины вспыхнула новая, направленная ненависть. — Это ты! — прошипел он, указывая на Сашу окровавленным пальцем. — Это всё из-за тебя! Он пытался спасти такое? Жалкую, наивную, слабую пародию на человека, у которой не хватило духу даже нажать на спуск? Зачем? Ради чего? Ты даже не понимаешь, какую ценность он в себе нёс! Какую историю! А ты… ты просто мусор, который прилип к нему! Он сделал резкое движение, собираясь снова броситься на Сашу, чтобы выместить на нём всю свою ярость за потерянный «экземпляр». Но не успел. Из тени, молчаливой и забытой всеми, вырвалась Вика. Она не кричала. Её лицо было мокрым от слёз и грязи, но глаза горели холодным, ясным пламенем. В её руках был тяжёлый деревянный стул — тот самый, на котором до недавнего времени сидел Август. Она не размахивала им. Она вложила в удар всю свою ярость, весь испуг, всю боль. С коротким, отрывистым выдохом она обрушила стул на Джефферсона сбоку. Удар пришёлся по рёбрам и спине. Раздался глухой, болезненный стук, смешанный с хрустом старого дерева. Джефферсон ахнул, его отбросило в сторону, он споткнулся о неровность пола и рухнул на землю, закашлявшись от боли и нехватки воздуха. Он лежал, хрипя, пытаясь вдохнуть, его уверенность окончательно разбилась вдребезги, как и тот стул. Вика, тяжко дыша, бросила остатки стула. Её взгляд упал на пистолет, лежавший в полумраке. Она подошла, подняла его. Вес оружия в её маленькой руке казался чудовищным, но её пальцы сжали рукоять с неожиданной твёрдостью. Она не держала его, как опытный стрелок. Она просто направила дуло в сторону лежащего Джефферсона, держа на почти вытянутых руках, как что-то опасное и горячее. — Иди, помоги ему, — сказала она Саше, и её голос был тихим, но в нём не было места для обсуждения. Он звучал как приказ, рождённый в самой глубине инстинкта. — Я… я прикрою. Саша, всё ещё потрясённый, с синяками на шее и оглушающим гулом в ушах, послушно кивнул. Он подошёл к Августу, осторожно, стараясь не причинить боли, приподнял его и прижал к себе, пытаясь поддержать его слабеющее тело. Август был холодным и липким от пота и крови, его дыхание стало неровным, прерывистым. Джефферсон, видя это, начал медленно подниматься. Он опирался на локоть, его лицо исказила гримаса физической боли и бешенства, но губы снова растянулись в кривую, кровавую ухмылку, когда он увидел, как Вика держит пистолет. — Ну во-о-от… — прохрипел он, с трудом вставая на ноги. Он покачивался, держась за бок. — Даже у этой… куклы… больше решимости, чем у тебя, богатенький наследничек. Она хотя бы готова держать эту штуку. А ты… — он презрительно фыркнул, глядя на Сашу. — Ты и пистолет-то в руках удержать не смог по-настоящему. Не быть тебе ни лидером, ни защитником. Жалкая пародия на человека. Игрушка. Красивая, дорогая, но пустая внутри. Он сделал шаг назад, потом ещё один, отдаляясь от Вики и направленного на него ствола. Его глаза метались между ней, Сашей и почти безжизненным Августом. Безумие в них боролось с инстинктом самосохранения. Он понимал, что физически ослаб, что «экземпляр» потерян, а ситуация вышла из-под контроля. — Держи его крепче, куколка, — бросил он Вике, продолжая отступать к тёмному проёму двери, ведущей на лестницу. — А то мало ли… оружие — дело опасное. Вика не ответила. Её палец лежал на спусковом крючке. Она видела, как он уходит. И внутри неё что-то кричало: «Он уйдёт! Он убьёт ещё! Он вернётся! Нельзя отпускать!» Но другой голос, тихий и испуганный, шептал: «Ты никогда не стреляла. Ты промажешь. Ты можешь попасть в Сашу или Августа. Ты не убийца.» Её руки дрожали. Сильнее, чем у Саши минуту назад. Она видела его спину, удаляющуюся в темноту. И в отчаянной попытке остановить неизбежное, она нажала на спуск. Выстрел грохнул в замкнутом пространстве подвала, оглушительно громко, заставив всех вздрогнуть. Пламя на миг осветило ужас на её лице. Пуля, выпущенная дрожащими руками неопытного стрелка, с визгом ударилась в каменную кладку над головой Джефферсона, отскочила и с жужжанием пропела где-то в потолке, подняв облако пыли и крошек штукатурки. Джефферсон даже не обернулся. Он лишь ускорил шаг, и через секунду его силуэт растворился в чёрном зеве дверного проёма. Послышался быстрый, удаляющийся топот по деревянным ступеням. — Чёрт! Чёрт, чёрт, чёрт! — выругалась Вика, её руки бессильно опустились, пистолет едва не выпал из пальцев. Слёзы снова потекли по её щекам, но теперь это были слёзы ярости и досады на собственную слабость. — За… за ним… — слабый, едва слышный голос заставил их обоих обернуться. Август, прижатый к Саше, с трудом открыл глаза. Они были туманными, но в них горел последний огонёк невероятной, безумной воли. — Нельзя… его упустить… Он… он убежит… всё начнётся снова… Бегите… — Что? Нет! — Саша прижал его крепче, почувствовав под пальцами что-то тёплое и липкое на его боку, под разорванной водолазкой. Кровь. Не та, что изо рта. Свежая, обильная. Ранение, полученное в драке, возможно, ножом или тем же осколком. — Ты истекаешь кровью! Мы не можем тебя оставить! — Оставьте… — прошептал Август, и в его голосе не было просьбы, а было приказание, выстраданное и окончательное. — Я вам… не помогу… только помешаю… Препарат… передозировка… — Он сглотнул, его лицо искривилось от судороги. — Может начаться… приступ… как у Веймы тогда… Я… я не смогу себя контролировать… Могу… навредить вам… Не хочу… — В последних словах прозвучала не физическая боль, а глубокая, леденящая боязнь причинить вред. Боязнь стать оружием вновь, даже против своей воли. Саша и Вика переглянулись. В глазах девушки читался ужас и полная потерянность. В глазах Саши — борьба. Каждая клетка его тела кричала, что нельзя бросать здесь раненого, отравленного человека. Но логика, холодная и безжалостная, шептала, что Август прав. Преследовать вооружённого, отчаявшегося маньяка с беспомощным, умирающим на руках человеком — безумие. И этот «умирающий» мог в любой момент превратиться в опасность сам. — Мы не можем… — начал было Саша, но Август слабо тряхнул головой. — Бегите… Сейчас… Пока следы свежие… Грохот сверху, звук хлопнувшей наружной двери, заставил их вздрогнуть. Время истекало. Саша с последним, мучительным усилием воли принял решение. Он аккуратно уложил Августа на пол, снял с себя свой относительно чистый свитер и, свернув его, подсунул под голову немцу, другой частью попытался прижать рану на боку. — Держись, — прошептал он, встречаясь с его мутным взглядом. — Держись, чёрт тебя дери. Мы вернёмся. Затем он схватил Вику за руку. — Выход! Быстро! Они выскочили из подвала, поднялись по скрипучей лестнице и вывалились в холодную, влажную ночь. Дождь прекратился, но с деревьев капало, и земля была месивом грязи. На ней, в свете проглядывающей из-за туч луны, были отчётливо видны свежие, глубокие следы ботинок, ведущие от двери вглубь леса, в сторону, противоположную кампусу. Саша огляделся, его мозг работал на пределе. — Вика, беги в кампус! Поднимай тревогу! Вейму, Анну Викторовну, всех! Говори, где мы, куда он побежал! Быстрее! Вика смотрела на него, потом на следы, потом обратно на него. Её лицо выражало смятение. — А… а ты? Ты что, вправду… оставишь его там одного? Умирать? Вопрос повис в ледяном воздухе. Саша замешкался. Его взгляд метнулся к тёмному проёму подвала, откуда они только что вышли, потом к убегающим в лес следам. В нём снова боролись долг и чувство. Оставить Августа — было предательством. Пустить Джефферсона — было катастрофой. — Я… — он не знал, что сказать. Вика посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом. Она видела эту борьбу. Видела боль в его глазах. И, кажется, поняла что-то. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — тихо сказала она. Больше не было времени на дискуссии. Она развернулась и рванула в сторону огней кампуса, её фигура быстро растворилась в темноте между деревьями. Саша остался один. Он стоял, слушая, как её шаги затихают, глядя на следы, уходящие в лесную чащу. Сердце его бешено колотилось. Каждая секунда была на счету. Каждое мгновение промедления отдаляло шанс поймать Джефферсона и приближало смерть Августа. И он сделал выбор. Не логичный. Не правильный с точки зрения тактики. Человеческий. Он развернулся и шагнул обратно к чёрному проёму подвала. К тому, кого он только что, по всем канонам разума, должен был оставить. К Августу. Он не мог уйти. Не мог. Даже если это была ошибка. Даже если это стоило ему шанса настичь убийцу. Он спустился в смрадную, тёмную яму, надеясь, что тот, кого он возвращался спасать, всё ещё дышит, и что его выбор не стал для них всех смертным приговором. Подвал встретил Сашу леденящим, неподвижным мраком, нарушаемым лишь полоской тусклого света из приоткрытой двери и тяжёлым, влажным смрадом, въевшимся в самые стены. И в центре этого сумрачного круга, прислонившись спиной к холодной, шершавой кладке, сидел Август. Он уже не трясся. Не бился в судорогах. Дрожь, казалось, ушла внутрь, сменившись леденящей, парализующей слабостью. Он просто сидел, и это было страшнее любой агонии. Его фигура, обычно такая прямая и собранная, была сгорблена, сломана. Голова откинута на стену, глаза закрыты. И сочилась кровь. Тонкая алая струйка из носа — признак запредельного давления или внутреннего кровотечения. Бордовые потеки засохли у углов рта, смешавшись с грязью. Но самое ужасное было у него на животе: его руки, бледные и окровавленные, сцеплены в замок, отчаянно прижимали к телу свёрток из разорванной ткани его же рубашки уже насквозь пропитанный тёмным, алым пятном, которое медленно, неумолимо расползалось. — Август, — голос Саши прозвучал резко, нарушая гробовую тишину, и он тут же пожалел об этом. — Прости, но я не могу… я не оставлю тебя здесь одного, ты же… Он не закончил. Август вздрогнул всем телом, словно от удара током. Его глаза, мутные, без фокуса, широко раскрылись. Он резко прикрыл рот окровавленной ладонью, пытаясь сдержать новый приступ кашля, и, вытирая губы, уставился на Сашу. И в этом взгляде не было узнавания. Не было даже отчаяния. Там был первобытный, животный страх. И слёзы. Не тихие слёзы боли, а слёзы панического, абсолютного ужаса, которые наворачивались на глаза, делая их огромными и беззащитными, как у затравленного зверя. — Только… только не это… — прошептал он, и его голос был хриплым, разбитым, чужим. — Nicht schon wieder… nicht schon wieder… Это был не просто приступ. Это был крах. Крах всех барьеров, всей выстроенной годами железной дисциплины. Препарат, смешавшись с кровопотерей, шоком и врождённой хрупкостью его психики, прорвал плотину. Система, державшая его на плаву, отказывала. И Саша, глядя на это, с леденящей ясностью понял: он не врач. Он не знает, как остановить внутреннее кровотечение. Он не знает, как нейтрализовать яд в крови. Он бессилен. И от этого осознания по спине пробежали ледяные мурашки. Но отступить было уже нельзя. Нельзя было оставить его умирать в одиночестве, в этом аду. — Август, это я, — начал Саша, заставляя свой голос звучать как можно спокойнее, но мелкая, предательская дрожь прокрадывалась в каждое слово. Он сделал медленный, осторожный шаг вперёд, руки опустил ладонями наружу, в жесте, призванном показать безобидность. — Это Саша. Ты меня слышишь? Я здесь, чтобы помочь. Но вместо понимания, его слова, его осторожное движение вызвали обратную реакцию. Август, словно учуяв угрозу, инстинктивно начал отползать. Он отталкивался пятками и спиной от стены, волоча по грязному полу своё раненое тело, его глаза, полные этого невыразимого ужаса, не отрывались от Саши, но видели они явно не его. — Bleib weg! Lass mich! — вырвалось у него, голос сорвался на визгливую, детскую нотку. Саша замер. Его сердце упало. Это был не просто страх перед болью. Это был страх перед ним. Или перед тем, кого Август в нём видел. Мозг Саши, работая на пределе, начал складывать обрывки: приступы, таблетки, шрамы, невысказанная история об отчиме… «Он видит не меня. Он видит его. Освальда.» И тогда Август, отползая, наткнулся рукой на один из осколков стекла, всё ещё валявшихся на полу. Его пальцы, дрожащие и окровавленные, сжали его. Он не стал бросаться. Он медленно, с трудом поднялся на колени, опираясь одной рукой о стену. В другой руке зажатый осколок блеснул в тусклом свете. Он не направил его на Сашу. Он приставил острый конец к собственному горлу, к пульсирующей жиле на шее. — Geh… sonst… ich mache es… ich schwöre… — его голос был полон отчаяния, но в нём звучала и страшная решимость. Это был не блеф. Это была мольба оставить его в покое, даже ценой собственной жизни. Ценой быстрого конца, который казался ему предпочтительнее возвращения в кошмар. Саша почувствовал, как у него перехватило дыхание. Каждое слово было ударом ножа. Но он понял. Понял до конца. Август был в ловушке своего прошлого. Он защищался от призрака. Любая попытка приблизиться, прикоснуться, «помочь» в его искажённом восприятии была насилием, попыткой «провести процедуру», «исправить». Насилие порождало только контрнасилие. В этом случае — направленное внутрь. Нужно было сломать шаблон. Нужно было стать совершенно другим. Не спасителем, не угрозой. Чем-то… безопасным. Незначительным. Не представляющим угрозы. И Саша, глядя в эти полные слёз и безумия глаза, медленно, очень медленно, опустился на колени. Потом, не отрывая взгляда, сполз на пол полностью, опустившись на землю в позе полной покорности, беззащитности. Он убрал все признаки напряжения, расправил плечи, руки опустил ладонями вверх на пол перед собой. Он стал меньше. Тише. И он заговорил. Не по-русски. На немецком. Языке детства Августа. — Shhh… Alles ist gut… — его голос стал тихим, почти певучим, каким он никогда не слышал сам себя. Он коверкал произношение, но слова были простыми, базовыми. — Ich bin’s… nur ich… Du bist in Sicherheit… Niemand tut dir weh… Он повторил это несколько раз, как мантру. Август не реагировал. Он стоял на коленях, осколок всё ещё у горла, его грудь быстро, судорожно вздымалась. Это была классическая паническая атака, помноженная на химический ад внутри. Дыхание — короткое, поверхностное, хватающее воздух ртом, будто его душили. Пальцы его свободной руки впились в ткань водолазки над раной, сжимая её так, что костяшки побелели. Всё его тело было тетивой, готовой лопнуть. Его глаза метались, не видя реальности, выхватывая из темноты тени, которые только он мог видеть — тени больницы, инструментов, наклоняющихся фигур в белых халатах. «Боже, он так дышит… сердце не выдержит… давление, потеря крови… если он не успокоится, он умрёт от шока, даже если рана не смертельна…» — пронеслось в голове у Саши. Он не двигался. Просто сидел на полу, повторяя свои тихие, ласковые фразы на чужом языке. Потом, видя, что Август не нападает, а всё больше уходит в себя, он сделал следующее. Очень медленно, давая тому время отреагировать, отпрянуть, он наклонился вперёд. Не чтобы обнять. Чтобы прикоснуться лбом к полу перед коленями Августа, в поклоне, в жесте полной подчинённости и беззащитности. Август зажмурился, отпрянув спиной к стене, как будто ожидая удара. Осколок дрогнул у его горла, но не опустился. Через щель между ресниц он смотрел на эту странную, склонившуюся фигуру. Его дыхание не выравнивалось, но в нём появилась щель — мгновение замешательства. «Что? Что он делает? Почему он не бьёт? Не колет? Почему он так говорит?» Саша, не поднимая головы, медленно протянул руку. Не к нему. К его руке, той, что сжимала осколок. Он не пытался отнять. Он просто коснулся её тыльной стороной своих пальцев, легонько, как перышком. Потом осторожно провёл ими по его костяшкам, сжимающим стекло. — Lass es bitte… es tut mir leid… — прошептал он. И осколок упал. С тихим, жалким звоном он выскользнул из ослабевших пальцев Августа и укатился в сторону. Август не пытался его поднять. Он просто закрыл глаза руками, как ребёнок, прячущийся от кошмара. И из его груди вырвался звук — не рыдание, а тихий, надрывающий душу рев. Звук абсолютной, беспомощной боли, накопленной за годы, звук сломанной плотины. Его плечи тряслись, слёзы текли сквозь пальцы, смешиваясь с кровью и грязью. Саша оставался на полу. Он не лез с объятиями. Он просто придвинулся ближе, всё ещё сидя, и сел напротив, в паре футов от него, прислонившись спиной к той же стене. Он был рядом. Присутствовал. Молча. Дышал ровно, нарочито громко, давая тому зацепиться за этот ритм. Прошло несколько долгих минут. Рев постепенно стих, сменившись тихими, прерывистыми всхлипами. Август опустил руки. Его лицо было опустошённым, размытым. Он сглотнул, его взгляд, всё ещё мутный и невидящий, скользнул по Саше. Он моргал, пытаясь сфокусироваться, проткнуть пелену галлюцинаций и паники. Он видел силуэт. Слышал дыхание. Чувствовал… не угрозу. Что-то другое. И тогда Саша, видя этот проблеск, эту попытку вернуться, сделал последний, самый рискованный шаг. Очень медленно, сохраняя зрительный контакт хотя и не был уверен, что Август его действительно видит, он наклонился снова. Но не лбом к полу. Он просто положил свою голову ему на колени. На те самые окровавленные, дрожащие колени. Он лёг к его ногам, как преданная собака, как ребёнок, ищущий защиты. Он полностью отдал себя, свою уязвимость, в эти руки, которые только что держали осколок у его собственного горла. Август замер. Его дыхание застряло в горле. Он смотрел на эту рыжую голову у себя на коленях. Его рука, та самая, что только что сжимала осколок, непроизвольно дрогнула и… поднялась. Медленно, неуверенно. Она зависла в воздухе, потом опустилась и легла на волосы Саши. Сначала просто касаясь кончиками пальцев, будто проверяя, реально ли это. Потом вся ладонь легла на его голову, сжалась в слабый, дрожащий кулак, вцепившись в рыжие пряди не как в агрессии, а как в якоре. В чём-то твёрдом, реальном, в этом хаосе боли и безумия. Он сидел, гладя его волосы, а слёзы текли по его лицу беззвучно. Паническое дыхание начало медленно, очень медленно выравниваться. Напряжение в плечах спадало. Он не говорил. Он просто держался за этот якорь. Только когда дыхание Августа стало почти ровным, а дрожь в теле утихла до лёгкой ряби, Саша осторожно приподнялся. Не встал. Он сел рядом с ним, плечом к плечу к холодной стене. И тогда, очень осторожно, обнял его за плечи. Не крепко. Просто положил руку, давая знать, что он здесь. Август не оттолкнул. Он позволил. Его голова упала на плечо Саши. Он был истощён, опустошён, на грани потери сознания от потери крови и яда, но паника отступила. Приступ, тот самый, что всегда требовал таблеток и уединения, прошёл. Он справился. Не один. Впервые в жизни он прошёл через это не в одиночку. И это, возможно, было самым невероятным чудом в этой ночи, полной кошмаров. Тишина в подвале была хрупкой, наполненной только прерывистым, хриплым дыханием Августа и собственным гулким стуком сердца Саши. Он сидел, прислонившись спиной к холодной стене, одной рукой обнимая застывшее, дрожащее плечо Августа, другой всё так же гладил его волосы, запекшиеся от крови и пота. Он боялся пошевелиться, боялся нарушить это шаткое перемирие, которое они с таким трудом заключили в этой бездне ужаса. Время потеряло смысл. Могли пройти минуты, а могли и часы. И тогда из груди Августа, прижатого к его плечу, вырвался слабый, хриплый звук, больше похожий на стон, чем на слово: — Саша…? Голос был неузнаваемо слабым, разбитым, но в нём пробивалась первая, робкая попытка вернуться из пучины. Саша вздрогнул, отозвавшись глухим, облегчённым мычанием: — М-м? Я здесь. Всё хорошо. Он прижал его чуть крепче, чувствуя, как тощее, измученное тело в его объятиях снова напряглось, но не отпрянуло. Август сделал болезненный вдох, и следующие слова были выдавлены сквозь стиснутые зубы, полные стыда и неподдельной агонии: — Про… прости меня… За всё… Они повисли в затхлом воздухе, тяжелее любого обвинения. Саша не ответил сразу. Он просто продолжил гладить его по голове, медленными, ритмичными движениями, пытаясь передать через это простое прикосновение то, что не могли выразить слова: «Я здесь. Я не ушёл. Всё кончено.» Он дал тем словам осесть, раствориться в тишине, и только потом, уже почти шёпотом, произнёс: — Тебе не за что извиняться. Ни за что, понимаешь? Он хотел сказать больше. Хотел сказать, что понимает. Что не винит. Но в этот момент до них донеслись первые звуки из внешнего мира, разорвавшие их хрупкую изоляцию. Сначала это был отдалённый, неясный шум. Гул голосов, крики, тяжёлые, быстрые шаги по земле где-то над ними. Потом — резкий, пронзительный лай. Не один, а несколько. Собачий лай, азартный, цепкий, лай ищеек, взявших след. Звуки стремительно приближались, становились громче, обрастали конкретикой: окрики «Проверяй там!», «Сюда!», «Осторожно, возможна опасность!». Саша напрягся, инстинктивно прикрывая Августа своим телом, хотя и понимал абсурдность этого жеста. Кто это? Джефферсон вернулся с подкреплением? Или…? Дверь в подвал с грохотом распахнулась, ударившись о стену. В проёме, заливаемом теперь резким, слепящим светом мощных фонарей, возникли силуэты. Не тени убийцы. Люди в тёмной, функциональной форме с надписями «ОХРАНА» и жёлтыми светоотражающими полосами. За ними маячили фигуры в полицейской униформе. — Здесь кто-нибудь есть? Живые? — раздался резкий, командный голос. Свет фонарей ударил им в лица, заставив Сашу зажмуриться. Он видел, как Август съёжился, пытаясь отвернуться, его дыхание снова участилось, в глазах вспыхнул остаточный, дикий страх. — Да! Мы здесь! — крикнул Саша, заслоняя Августа рукой от света. — Двое! Один тяжело ранен! Нужна скорая! Фигуры начали спускаться, осторожно, озираясь. Их взгляды скользнули по жуткому интерьеру подвала — по столу, цепям, топору, стене с фотографиями. На лицах даже у видавших виды стражей порядка промелькнуло отвращение и ужас. Один из охранников, увидев окровавленного Августа в объятиях Саши, сделал шаг вперёд, его руки потянулись, чтобы разъединить их, забрать раненого. — Не трогай! — голос Саши прозвучал резко, неожиданно громко и властно в этом подвале. Он не кричал. Он приказал. Его рука, обнимавшая Августа, сжалась, прижимая того к себе. — Не подходи! Он в шоке! Не трогай его! Охранник замешкался, удивлённый такой реакцией от измученного, перепачканного грязью и кровью юноши. Полицейский рядом поднял руку, останавливая его. — Легко, парень. Мы здесь, чтобы помочь. Нам нужно его осмотреть. — Он не выдержит, если его сейчас будут дёргать! — отрезал Саша, и в его глазах горела та же яростная решимость, что была у Августа с топором, только направленная на защиту. — Позовите врача сюда! Сейчас же! В этот момент в дверном проёме появились новые фигуры. Вика, её лицо бледное, исцарапанное, но полное невероятного облегчения. И рядом с ней — Вейма. Её обычно безупречный вид был потрёпан, волосы выбились из строгого пучка, но её глаза… Её глаза были двумя угольками, горящими в ледяной маске. Она одним взглядом оценила ситуацию: брат, окровавленный, полубессознательный, вцепившийся в Сашу, как в единственную надежду. — Август! — её голос, обычно такой ровный и сдержанный, сорвался на крик, полный такой животной боли, что даже полицейские отпрянули. Она бросилась вперёд, не обращая внимания на предостерегающие жесты, упала на колени перед ними. Её руки дрожали, когда она потянулась к лицу брата. — August, mein Bruder… Август медленно повернул к ней голову. В его глазах, всё ещё мутных, мелькнуло что-то — смутное узнавание, проблеск родного тепла. Он слабо кивнул, не в силах говорить. Дальше всё происходило как в густом, шумном тумане. Подвал заполнился людьми. Прибыли медики в ярко-оранжевых комбинезонах. Их осторожные, но настойчивые руки всё же отцепили Сашу от Августа. Саша сопротивлялся до последнего, пока Вика не положила свою руку ему на плечо и тихо не сказала: «Они помогут. Дай им помочь.» Он отпустил, чувствуя, как будто отрывают часть самого себя. Он видел, как Августа аккуратно переложили на жёсткие носилки, как на его лицо надели кислородную маску, как начали накладывать давящие повязки на рану на животе. Их вывели наверх. Холодный ночной воздух после смрада подвала ударил в лёгкие, чистый и острый. Ночь была разорвана мигалками — синими, красными, жёлтыми. Десятки машин. Полиция, скорая, внедорожники охраны. Вся поляна и опушка леса были оцеплены. Ослепительный свет прожекторов выхватывал из темноты лица, фигуры, создавая сюрреалистичную, пульсирующую картину. И там, в центре этого светового хаоса, стояла группа людей. Анна Викторовна, закутанная в чужое пальто, лицо её было жёстким и пепельно-серым от пережитого ужаса. Рядом — Лиам, Оливер, Мари, Елена и другие ребята из студсовета, все с лицами, искажёнными шоком и беспокойством. И ещё одна фигура. Мистер Джефферсон. Он стоял в наручниках, его твидовый пиджак был порван и в крови, на шее — грубая повязка, на руке — ещё одна. Его лицо было опустошённым, но в глазах, когда они упали на носилки с Августом, вспыхнула та же самая, жадная, больная искра, что и в подвале. Он смотрел на свой «испорченный экземпляр» не с ненавистью, а с леденящим душу, научным сожалением. И этого взгляда было достаточно. Вейма, которая шла рядом с носилками брата, увидела это. Увидела его. Её тело, до этого момента сдержанное, взорвалось. С тихим, яростным рыком, больше похожим на звук, издаваемый раненым зверем, чем на человеческий голос, она рванулась вперёд. Её движения были стремительными, смертоносными, как выпад с катаной. Она не кричала. Она неслась на него, чтобы вцепиться, чтобы разорвать, чтобы стереть этот взгляд с лица земли. Её успели поймать. Лиам и ещё двое полицейских буквально нависли на ней, оттаскивая её назад. Она вырывалась, молча, с нечеловеческой силой, её глаза были прикованы к Джефферсону, полные такой чистой, нерафинированной ненависти, что тот, даже будучи под охраной, инстинктивно отпрянул. — Уберите его! Немедленно! — скомандовала Анна Викторовна, и её голос, обычно такой ровный, дрожал от гнева и отвращения. Полицейские грубо развернули Джефферсона и повели его к чёрному полицейскому фургону с решётками на окнах. Он шёл, не сопротивляясь, но перед тем, как его втолкнули внутрь, он на миг обернулся. Не к Вейме. К Саше. И его губы, в крови и синяках, сложились в едва уловимую, кривую ухмылку. Прощальную. И обещающую. «Это ещё не конец.» Саша отвернулся, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Его внимание было приковано к Августу. Медики уже подносили носилки к одной из двух ожидающих «скорых». Вику, которую тоже осмотрели и накинули на плечи одеяло, направляли ко второй. Один из медиков, видя, что Саша не отходит, кивнул ему: — Поедешь с ним? Поддержать. И тебя посмотреть надо. Саша молча кивнул. Он подошёл к носилкам. Август лежал с закрытыми глазами, но его рука, бледная и в синяках, беспомощно лежала на боку. Саша взял её в свою, осторожно сжал. — Поехали, — тихо сказал он, не знаю, кому — ему или самому себе. Их погрузили в ярко-жёлтую карету скорой помощи. Двери с шипением закрылись, отсекая внешний шум, мигалки, лица. Остался только приглушённый гул мотора, тихое жужжание аппаратуры и прерывистое дыхание Августа под маской. За окном промелькнуло, набирая скорость, освещённое прожекторами лицо Веймы, которая смотрела им вслед, сжав кулаки, потом — группа студентов, потом — чёрный силуэт полицейского фургона, увозящего одно безумие, в то время как они везли с собой другое — сломленное, окровавленное, но живое. И тишина в машине скорой помощи была густой и звонкой, полной невысказанных слов, незаживших ран и тяжёлого, мучительного вопроса: что будет, когда они приедут? Что будет с ним, с Августом, когда он откроет глаза в стерильной больничной палате, а не в смрадном подвале? И что будет со всеми ними, когда закончится этот кошмар и начнётся… что-то другое?