Детективы

Солнце настойчиво лизало окно, пытаясь пробиться сквозь сонную мглу комнаты. Оно не струилось, а скорее сочилось — мутным, разбавленным сиропом, просачиваясь сквозь микроскопические зазоры между рамой и стеной, пыльное стекло и неплотно сомкнутые шторы. Оно не рисовало чётких прямоугольников, а размазывало по стенам и потолку невнятные, водянистые пятна света, в которых медленно кувыркались взбудораженные за ночь пылинки. Воздух был не просто густым — он был вязким, как кисель, им было трудно дышать полной грудью. И сквозь эту вязкую тишину пробивался один-единственный, упрямый звук: размеренное, чуть с присвистом, дыхание Августа. Он лежал не в позе монарха, а скорее поверженного гладиатора: рука не изящно закинута за голову, а откинута на простыню, ладонью вверх, пальцы слегка подрагивали, будто ловя последние отголоски сновидений. Другая рука была судорожно сжата в кулак у самого подбородка, впиваясь в мятый хлопок футболки. Лицо его, казалось, не отдыхало, а продолжало внутреннюю борьбу даже во сне. Между бровей застыла тонкая, напряжённая складка, губы были плотно сжаты, стиснуты, а не мягко приоткрыты. Только длинные ресницы, действительно невероятно густые, давали ему иллюзию покоя, отбрасывая на резко очерченные скулы беспокойные, колышущиеся тени. Он не посапывал мило — он с силой выдыхал воздух через почти сомкнутые губы, и этот звук, напоминающий шипение перегретого пара, заставлял не сердце Саши сжиматься от нежности, а желудок — от тревожного спазма. Саша лежал на боку, подперев голову согнутой в локте рукой, и просто смотрел. Смотрел, как утренний свет, набирая силу, осторожно выхватывает из тени детали: резкую скульптурность скулы, маленькую родинку под глазом, непослушную чёрную прядь, упавшую на лоб. Он не спал уже больше часа, наслаждаясь редкой, почти ворованной роскошью — возможностью наблюдать за Августом, когда тот не контролирует каждую мышцу лица, каждую микроскопическую эмоцию. Когда его железная воля растворялась в простом, животном факте существования. Когда он просто был, и этого было больше, чем всего. Аккуратно, словно сапёр, обезвреживающий мину, Саша приподнялся на локте. Пружины кровати едва дрогнули, издав приглушённый стон. Он взглянул на часы на тумбочке, рядом с которыми лежала серебристая зажигалка и потрёпанный томик Рильке. Девять семнадцать. В общежитии царила та особая, густая тишина, что кардинально отличалась от будничной. Та не была напряжённой паузой перед вторжением суеты, это была тягучая, сладкая, дозволяющая любую лень нега, сотканная из далёких звуков спящего города. Медленно, как подводный пловец в вязкой воде сна, он выбрался из-под одеяла. Прохладный утренний воздух ладонью обхватил его разгорячённую кожу, заставив мурашки пробежать по спине и плечам. Он обернулся. Август слегка вздохнул во сне и повернулся на бок, к его опустевшей половине. Саша поправил сбившееся одеяло, натянув шершавую ткань до самого подбородка, скрывая ту самую уязвимую линию ключиц. Не удержался. Наклонился так близко, что почувствовал исходящее от спящего тепло, и его губы, легче дуновения мотылька, коснулись кожи на виске, у края тех самых длинных ресниц. «Спи, мой колючий змей», — прошептала его мысль, беззвучно и нежно. Коридор предстал царством мёртвого сна. Все двери были притворены, лишь из-за одной доносился ровный, мощный храп, напоминающий работу далёкого трактора — наверняка Оливер. Саша на цыпочках, чувствуем холод линолеума под босыми ступнями, прошёл в ванную. Комната была влажной, душной после вчерашних вечерних омовений, в воздухе висел стойкий запах мужского геля для душа, дешёвой зубной пасты и вечной сырости в швах между кафелем. Он щёлкнул выключателем. Жёсткое, безжалостно-белое освещение обнажило в зеркале его отражение: лицо бледное, почти прозрачное, с синеватыми тенями под глазами — плата за бессонные ночи последних недель. И губа. Верхняя губа была неестественно пухлой, с подсохшей, запекшейся коркой крови в уголке и неглубокой, но отчётливой ссадиной посередине — немой, но красноречивый памятник о ночном «разговоре» с Лоренцо, который перестал быть вербальным. Саша поморщился, будто от внезапной физической боли, и пустил струю ледяной воды. Она обожгла кожу, смывая последние плёнки сна. Он умывался тщательно, почти ритуально, осторожно промокая повреждённую губу мягким, но грубоватым полотенцем. Взял тюбик с зубной пастой, но даже привычная мятная свежесть в этот раз показалась ему агрессивной, болезненно щиплющей открытую ранку. Он сплюнул розоватую от крови воду, снова посмотрел на себя. «Ну просто картина, красавец хренов», — мысленно бросил он сам себе, и уголки его губ дёрнулись в горьковатой, самоуничижительной усмешке. На кухне было прохладно и пустынно. Свежий поток воздуха, пахнущий мокрым асфальтом и горами, тянулся из приоткрытой настежь форточки, легко шевеля ситцевую занавеску. Саша подошёл к шкафчику, откуда достал небольшую, медную турку — не просто посуду, а сакральный объект, ритуальную принадлежность Августа. Он держал её в руках с почтительным трепетом, словно археолог, извлекающий из земли древний артефакт. Действовал на автомате, воспроизводя каждое движение, которое подсмотрел за месяцы наблюдений: отмерил ложками мелкий, почти чёрный, пахнущий шоколадом и дымом помол, налил холодной воды из фильтра, поставил на самую маленькую конфорку. Пока кофе начинал своё медленное, таинственное преображение, он приготовил две кружки. В одну, с потрёпанными рисунками, — щедро налил молока, образовавшего молочное озерцо, и положил две пухлые, с горкой, ложки сахара. В другую, простую белую керамическую, — ничего. Чёрная, густая, как деготь, бездонная пропасть, какой любил её Август. Рядом поставил стакан с чистой, прохладной водой. Турка зашипела предупреждающе, и драгоценная, пузырящаяся пенка, корона утреннего ритуала, поднялась к самому краю. Саша ловким движением снял её с огня, не дав и капле священного эликсира убежать на плиту. Разлил густой, дымящийся напиток. Молоко в его кружке мгновенно свернулось причудливыми мраморными разводами, будто в миниатюре повторяя картины далёких туманностей. Горьковато-пряный, пьянящий аромат заполнил кухню, перебивая все остальные запахи. С подносом, на котором стояли как на параде две кружки и стакан, он вернулся в комнату. Дверь закрыл тихо, нажав на неё спиной. Август уже не лежал на спине, а свернулся калачиком на боку, лицом уткнувшись в его, Сашин, холодный след на подушке, но дыхание его по-прежнему было ровным и глубоким. Саша поставил поднос на тумбочку, и тихий, но отчётливый скрип пластика, кажется, нарушил чары. Август пошевелился, глубоко, со звуком вздохнул, и его веки, тяжёлые от сна, медленно приподнялись. Карие глаза, затуманенные грёзами, долго не могли сфокусироваться, но наконец нашли Сашу, стоящего у кровати с видом немого, почтительного камердинера, держащего в руках утреннее подношение. — Доброе… — начал Саша, и его голос, сорвавшись с первых же слогов, превратился в хриплый шёпот, будто он боялся разбить хрупкое стекло тишины. Он откашлялся. — Доброе утро. Август приподнялся, сел, потирая сонные глаза костяшками пальцев так, будто хотел стереть с них последние образы сновидений. Его волосы торчали забавным иксом, на щеке алела ровная полоска-отпечаток от шва на простыне. Он выглядел размягченным, безоружным, совершенно иным — и от этого Сашино сердце снова совершило в груди странный, тёплый кульбит. — Ммм… — протянул Август, и его нос, тонкий и чуткий, дрогнул, улавливая знакомый аромат. Он медленно, как на поворотной платформе, перевёл взгляд с Саши на кружки. — Ты… сварил кофе? — Ага, — Саша отвернулся, чтобы скрыть непрошеную, глупую улыбку, расплывающуюся по лицу, и взял стакан. Подошёл к Геннадию, выливая содержимое другу. — Подумал, что моя ручная, вечно ворчащая змея захочет возобновить запас яда сразу после пробуждения. Для поддержания жизненного тонуса и ядовитости характера. Он полил растение, и поставил пустой стакан на место. Затем присел на край матраса, пружины жалобно заскрипели, взял кружки и протянул Августу ту, что была чёрной и безжалостной. Их пальцы соприкоснулись — Сашины были прохладными от умывания, Августа — тёплыми, почти горячими от сна. Август взял кружку обеими ладонями, как бы согревая их о керамику, поднёс к лицу, закрыл глаза и сделал первый, маленький, обжигающий глоток. На его лице, обычно таком сдержанном, отразилось чистое, почти животное, безудержное наслаждение. Мускулы на щеках расслабились, брови чуть приподнялись. Он отпил ещё, поставил кружку на тумбочку с тихим, твёрдым стуком. Саша же свою, сладкую и молочную, поставил рядом, чтобы она остыла до приемлемой температуры. И тут Август потянулся, выгнув спину подобно огромной кошке, и его футболка задралась, обнажив полоску плоского живота. Он сладко, со звуком, зевнул и, закончив, уставился на Сашу. В его глазах, уже почти ясных, проступила та самая хитрая, чуть прищуренная искорка, которую Саша научился узнавать за многие недели. Уголки чувственных губ поползли вверх в медленной, томной, многообещающей улыбке. Он чуть склонил голову набок, без единого слова предлагая то, что стало их негласным, самым желанным утренним ритуалом — тихий, сонный, ещё пахнущий грёзами и кофе поцелуй. Саша не заставил себя ждать. Он наклонился, уже чувствуя на своих губах ожидание прикосновения, но едва их лица разделяли сантиметры, как сильные, тонкие руки обхватили его за талию и резко, с обезьяньей ловкостью и силой, рванули на себя. Саша ахнул, захлебнувшись этим звуком, и оказался опрокинутым на Август, теперь он нависал над ним, упершись ладонями в матрас по бокам от его головы, заключив его в клетку из своих рук и собственного тела. — А кто тебе сказал, что я вообще ручной? — прошептал Август, и его голос был низким, хрипловатым от сна, бархатным и мурлыкающим. Он тянул Сашу к себе желая быть так близко, что рыжий не только чувствовал на своей коже его тёплое, сладковато-горькое дыхание, но и видел мельчайшие золотые искорки в карих радужках. — То есть… со змеёй ты, выходит, согласен? — выдохнул Саша, пытаясь вдохнуть полной грудью и сохранить хотя бы видимость игривого тона, хотя сердце его колотилось где-то в основании горла, а в висках пульсировала горячая кровь. — Вполне, — парировал Август, медленно приближая лицо, сокращая и без того ничтожную дистанцию до минимума. — Только ты упускаешь один важный нюанс… Саша инстинктивно потянулся навстречу, их губы уже почти слились в ожидании поцелуя, но Август остановился в миллиметре, создавая невыносимое, сладкое, мучительное напряжение. Саша знал, что дальше не будет — не здесь, не сейчас, когда в любой момент за тонкой стеной могут послышаться сонные шаги или скрип открывающейся двери. Он сам, с внутренним стоном, отстранился на сантиметр, чувствуя, как по всему телу, от кончиков пальцев до пят, пробежала мелкая, лихорадочная дрожь разочарования и сконцентрированного возбуждения. — …змеи, милый, имеют привычку кусать, — закончил Август свою мысль, и в его глазах вспыхнула опасная, дикая, игривая искра. В следующее мгновение он легко, почти без усилий, как будто переворачивая перышко, перекинул Сашу на спину, а сам устроился сверху, удобно и властно усевшись на его поясе, пригвоздив к постели собственным весом. — Ну-ка, покажи своё личико, — пробормотал он, и его тёплые, но неумолимо тонкие пальцы впились в Сашины щёки, мягко, но твёрдо заставляя повернуть голову набок, к свету. — Какой-то ты с утра не в духе. И любопытный. — натягивал улыбку Саша. Август же внимательно, с почти клиническим интересом, изучал его лицо при ярком дневном свете. Его большой палец, осторожно, но настойчиво провёл по припухлости и ссадине на губе. Прикосновение было одновременно ласковым и болезненным. — Это всё… воздержание от вчерашних, ммм, дискуссий? — прошептал он, и его голос приобрёл густые, бархатные, опасно-соблазнительные нотки. Он наклонился ещё ниже, так что его губы почти коснулись раковины Сашиного уха, а горячее дыхание обожгло кожу. — От твоего ответа сегодня будет зависеть многое. Например, сможет ли и твоё… накопленное напряжение найти выход позже. Где-нибудь в более уединённом месте. Саша замер, перестав дышать. Это был не просто флирт, не их обычная поддразнивающая игра. Это был редкий, почти неслыханный момент, когда Август не просто позволял себе намёк, а соблазнял. Активно, целеустремлённо, почти манипулятивно. Играл на струнах его желания, как виртуоз, зная каждую, до которой можно дотронуться. И от этого осознания у Саши перехватило дыхание и потемнело в глазах. Но вдруг, словно по щелчку невидимого камертонов, выражение на лице Августа сменилось. Вся игривость, всё бархатное соблазнение испарилось, уступив место холодной, сфокусированной, стальной внимательности. Его палец снова лег на повреждённую губу, но теперь это было не ласковое прикосновение, а точка давления, точка приложения аналитической силы. — Кто это сделал? — спросил он тихо, почти без интонации, но так, что в маленькой комнате, казалось, мгновенно похолодало и воздух стал разреженным. Его взгляд стал пронзительным, сканирующим, лишённым всякой теплоты. Взглядом следователя, оценивающего улику, а не любовника. Саша почувствовал, как в груди всё сжимается в ледяной, тяжёлый ком. Он отвел глаза, уставившись на трещинку в побелке на стене. — Август… не надо. Я не скажу, кто это был. Он почти физически видел, как в голове у Августа с молниеносной скоростью выстраиваются логические цепочки, перебираются варианты, взвешиваются вероятности. Лоренцо? Мико? Кто-то из посторонних? И если Лоренцо… то почему они разговаривали ночью? О чём? Август доверял итальянцу как брату, но эта доверенность была старой, выкованной в огне, и потому — хрупкой. Конфликтовать с ним из-за Саши он, возможно, и не стал бы, но вопросы задал бы жёсткие, бескомпромиссные. И тогда на свет, под этот беспощадный аналитический луч, могли всплыть все их тайные тропинки: и первый день, когда Саша под личиной простого интереса выведывал информацию, и его последующие ночные разговоры с Лоренцо, и тонкая, невидимая нить подозрения, уже протянувшаяся к Мико. Эти люди, эта странная «семья» были для Августа опорой, его настоящим, незыблемым миром. Саша не мог, не смел быть причиной даже малейшей трещины в этой гранитной кладке. Он видел, как в глазах Августа мелькают эти быстрые, безжалостные мысли, как его лицо постепенно превращается в непроницаемую, гладкую маску из мрамора. Саша внутренне сжался, приготовился к вспышке холодного гнева, к допросу без повышения голоса, который страшнее крика, к ледяному, безмолвному отчуждению. — Ладно, — неожиданно, тихо и совершенно спокойно произнёс Август. Отсутствие реакции было страшнее любой бури. — Хорошо. Не хочешь не говори. Саша моргнул, не веря своим ушам. Мозг отказывался обрабатывать эту информацию. — Ты… ты не злишься? Август снова ухмыльнулся, но теперь это была ухмылка тигра, прищурившегося перед точным, смертоносным прыжком. В ней не было ни капли тепла. — Нет. Змеи, дорогой, не злятся. Это слишком простое, слишком человеческое чувство. И прежде чем Саша успел что-то понять, прочитать дальнейшие намерения в этом каменном лице, Август резко наклонился. Острые, почти хищные зубы впились в чувствительную кожу у самого основания его шеи, чуть ниже линии волос, в то место, которое обычно скрывает воротник. Боль была мгновенной, резкой, пронизывающей, но странно… щекочущей, отдающей по всему позвоночнику горячими волнами. Саша не смог сдержаться — короткий, громкий, почти детский вскрик вырвался из его горла. Он тут же прикрыл рот ладонью, в ужасе уставившись на дверь, за которой царила всё та же звенящая тишина. Август отстранился, медленно, с наслаждением, как гурман, оценивая свою работу: на фоне бледной кожи проступал чёткий, идеально очерченный краснеющий отпечаток зубов, который уже начинал багроветь по краям. Он взял свою кружку, отпил большой глоток чёрного кофе, не сводя с Саши холодных, торжествующих глаз. В его взгляде была дикая, первобытная нежность хищника, пометившего свою добычу. — …змеи, — закончил он свою мысль, ставя кружку с глухим стуком, — выпускают яд. И оставляют метки. Теперь ты не только побитый мальчик, но и вынужден скрывать свежий укус ядовитой твари. Не самая удобная комбинация для объяснений, согласись. Он легко, словно ничего и не произошло, поднялся с кровати, ещё раз потянулся, заломив руки за голову, и направился к своему стеллажу с книгами, оставляя Сашу лежать в постели, оглушённого, с пульсирующей отметиной на шее. Тот медленно приподнялся, дотронулся кончиками пальцев до горящего, набухающего следа. Острая боль уже отступала, сменяясь глубоким, тёплым, странно приятным жжением, которое, казалось, разливалось по крови. Он смотрел на спину Августа, на его уверенные, экономичные движения, и в душе его бушевал настоящий вихрь: смущение от собственной несдержанности, досада на эту невозможную, взрывоопасную ситуацию, лёгкий, холодный страх перед этой абсолютной непредсказуемостью… и глухое, настойчивое, сладко-томное желание, чтобы этот укус никогда не заживал. Чтобы эта опасная, ядовитая, захватывающая дух игра не заканчивалась никогда. Блаженный завтрак начался у их компании ближе к десяти, когда солнце уже щедро заливало кухню тёплым светом, отбрасывая длинные тени от стаканов и тарелок. В воздухе стоял уютный, расслабленный гул, полный запахов свежего хлеба, сливочного масла и чего-то сладкого. В уголке, у подоконника, где стояли горшки с неприхотливыми травами, Мико совершала свой утренний ритуал. С сосредоточенностью алхимика она смешивала в керамическом ситечке щепотку ромашки, лист мяты, что-то горьковатое, похожее на зверобой, и заливала это кипятком из только что вскипевшего электрочайника. Пар поднимался столбом, неся с собой успокаивающий, травяной аромат, который вступал в странный, но гармоничный дуэт с остальными запахами кухни. Её лицо было спокойным, отрешённым; она наблюдала, как травы отдают воде свой цвет и силу. Оливер, уже вполне оживший и даже бодрый, с аппетитом уничтожал стопку золотистых, хрустящих вафель, которые с любовью приготовила Мари. Каждую он обильно смазывал клубничным джемом и отправлял в рот с таким наслаждением, будто вкушал амброзию. Мари, сидя напротив, в изящном домашнем халатике, с чашкой чёрного кофе в руках, рассказывала ему о последних перипетиях в империи своего отца — о заморозке поставок из-за шторма, о падении цен на определённый сорт винограда и о грядущем аудите. Оливер кивал, жевал и периодически вставлял: «Ну ты даёшь, целая сага!» или «И что, Ротшильды нервно курят в сторонке?», отчего Мари лишь качала головой, но улыбка не сходила с её губ. Саша сидел между ними и Августом, согнувшись над телефоном. Он пил крепкий, сладкий чай и с глупой, довольной улыбкой листал ленту нескольких факультетских чатов. Его сердце сжималось от тёплой, горделивой радости: их с Августом логотип для предстоящего мероприятия — стилизованный, дерзкий огонёк, — собрал уже десятки лайков и хвалебных комментариев. «Круто!», «Сильно!», «А кто автор?». Он украдкой посмотрел на Августа, желая поделиться этим моментом, но тот был поглощён другим. Август устроился у дальнего края стола, отгородившись от общих разговоров экраном ноутбука. Его лицо было освещено холодным синим светом монитора, пальцы быстро и чётко стучали по клавишам. Он заполнял какой-то сложный, многостраничный отчёт, вероятно, для студсовета или лично для себя — его брови были сведены в сосредоточенную складку, губы плотно сжаты. Чашка с его чёрным, уже остывшим кофе стояла нетронутой рядом. Он был островком рабочей концентрации. Тишину, нарушаемую лишь стуком клавиш, звоном посуды и голосом Мари, внезапно нарушил скрип открывающейся двери. В кухню, словно призрак, вплыл Лоренцо. Он выглядел не просто сонным — он был разбитым. Его обычно безупречно уложенные тёмные волосы были всклокочены, тень небритости серебрила сильные скулы, а под глазами лежали фиолетовые, почти синие полумесяцы. Он был в мятых бархатных штанах и просторной белой рубашке нараспашку, из-под которой виднелась майка. — Всем… доброе утро, — протянул он, зевая. Не глядя ни на кого, он доплёлся до стола и тяжело опустился на стул рядом с Мари, уронив голову на сложенные на столе руки. — Лоренц, дорогой, ты что, заболел? — наклонилась к нему Мари, её брови выразили искреннюю обеспокоенность. Она положила прохладную ладонь ему на лоб. — Обычно ты первый жаворонок, даже раньше Августа. А сегодня… — Да нет, не заболел, — отмахнулся Лоренцо, не поднимая головы, голос его был глухим, пропитанным сном. — Просто… трудно было уснуть. Голова болела. Бессонница. — Я заметил, — вмешался Оливер, отложив очередную вафлю и внимательно, как врач, осматривая итальянца. — Пришёл вчера поздно, и вид был… хм. Злой, что ли. Впервые тебя таким видел. Не то чтобы ты сиял эти дни, но чтобы вот так… мрачный. Как собака, которую с цепи спустили. Саша, услышав это, лишь нервно отпил глоток чая, почувствовав, как горячая жидкость обжигает его повреждённую губу. Он уставился в свою кружку, стараясь не встречаться ни с чьим взглядом. Стук клавиш на секунду прекратился. Август медленно оторвал взгляд от экрана и перевёл его на Лоренцо. Его взгляд был не обеспокоенным, а оценивающим, холодно-аналитическим. — Кто-то или что-то тебя вывел из себя? — спросил он ровным, лишённым эмоций тоном. Не «Что случилось?», а именно «Вывел из себя?». Как констатацию факта. Лоренцо наконец поднял голову. Его тёмные глаза, обычно такие живые и насмешливые, были тусклыми, уставшими. Он провёл рукой по лицу. — Да так, ерунда. Не обращайте внимания, — он махнул рукой, пытаясь натянуть на лицо привычную, обезоруживающую улыбку, но получилось это как-то криво, неестественно. — Пройдёт. Сейчас только чаю крепкого… Он встал, пошатываясь, и направился к чайнику. Его движения были вялыми, лишёнными обычной грации. Он потянулся к полке за кружкой, но его запястье вдруг оказалось в ловушке. Быстро, как змея, рука Мико перехватила его. Она не схватила сильно, но её тонкие, холодные пальцы сомкнулись вокруг его руки с неожиданной твёрдостью. — Эй! — вздрогнул Лоренцо, пытаясь высвободиться, но Мико держала крепко. Она молча, с присущей ей бесстрастной сосредоточенностью, повернула его руку ладонью вверх. Взгляд её сузился. На тыльной стороне ладони Лоренцо, у костяшек, красовались свежие, неглубокие, но отчётливые ссадины. Кожа вокруг была красной, воспалённой, будто его ударили или он сам ударил обо что-то твёрдое с силой. — Что это? — спросила Мико своим тихим, безэмоциональным голосом, который в тишине кухни прозвучал громче любого крика. Она провела подушечкой большого пальца по краю ссадины, и Лоренцо невольно дёрнулся. — Ты подрался? Словно по команде, все головы за столом повернулись к Лоренцо. Даже Август отодвинул ноутбук, его внимание теперь было полностью приковано к другу. Оливер замер с вафлей на полпути ко рту. Мари прикрыла ладонью рот. Саша почувствовал, как его собственные ладони стали влажными. — Мико, дорогая, не здесь, не сейчас, — попытался отвести взгляд Лоренцо, его улыбка стала ещё более натянутой, фальшивой. Он попытался мягко, но настойчиво высвободить руку. Но прервал его ледяной, как сталь, голос Августа. — Тебе что, пять лет, чтобы драться на задворках? — спросил он, и в его тоне звучало не столько осуждение, сколько холодное, почти презрительное недоумение. — Вряд ли к тебе, с твоей тошнотворно хорошей, почти дипломатической репутацией, кто-то просто так пристал на улице. Ты не из тех, кто лезет в драку по пустякам. Если лезет — значит, был повод. Серьёзный. Лоренцо, пойманный с поличным, перестал сопротивляться Мико. Он взглянул на Августа, потом — почти машинально, — его взгляд скользнул через стол к Саше. В его глазах на мгновение мелькнуло что-то сложное: досада, усталость и… немой вопрос. Или предупреждение. — Оу, — тихо произнёс Лоренцо, и его лицо вдруг озарила странная, понимающая усмешка. — Так ты не знаешь. Эти слова повисли в воздухе, как нож, готовый упасть. Все взгляды, следуя за взглядом Лоренцо, устремились на Сашу. Тот почувствовал, как кровь отливает от лица, а потом приливает обратно, заливая щёки жаром. Он невольно поджал губы, стараясь скрыть свежую, ещё болезненную ссадину на верхней губе, но жест был слишком красноречив. — Что я не знаю? — медленно, с опасной тишиной в голосе, переспросил Август. Он уже не смотрел на Лоренцо. Его тёмные, пронзительные глаза были прикованы к Саше. В них не было гнева — пока. Была лишь та самая, страшная в своей ясности, концентрация следователя, который только что получил ключевую улику. — Вы что, между собой подрались? — ахнул Оливер, оглядывая Сашу и Лоренцо с неподдельным изумлением. — Серьёзно? Из-за чего? — Нет! — вырвалось у Саши, слишком громко, слишком резко. Он встрепенулся, как на пружине, и его чашка грохнула о блюдце. — Нет, мы не дрались! Лоренцо… Лоренцо меня защищал от… Он замолчал, понимая, что загнал себя в угол. Он не хотел втягивать в эту историю кого-то, не хотел новых вопросов, новых объяснений, нового внимания Августа к этой ситуации. — …от компашки Димы, — спокойно, почти небрежно закончил за него Лоренцо. Он наконец высвободил руку из хватки Мико и, не глядя на неё, начал разминать запястье. На его лице снова появилась та самая, чуть отстранённая, всё понимающая улыбка. — Видимо, не забыл наши старые… контры. Решили напомнить о себе. Пришлось его немного остудить. — Дмитрия? — уточнил Август, и его брови поползли вверх. — Да, — тихо подтвердил Саша, уже не в силах отрицать очевидное. Он отвёл глаза, чувствуя на себе тяжёлый, изучающий взгляд Августа, который, казалось, сканировал его, пытаясь найти нестыковки в этой версии. — Видимо, не забыл. — Хм, — коротко, почти беззвучно хмыкнул Август. Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. Его лицо снова стало непроницаемым, но в глазах продолжала бушевать буря невысказанных мыслей. Он больше не смотрел на Сашу, а уставился куда-то в пространство перед собой, будто перебирая в уме факты, версии, возможные последствия. Затем, не сказав больше ни слова, он снова потянул к себе ноутбук и возобновил стук по клавишам. Но теперь этот стук звучал резче, отрывистее. — Мда, ребят, ну вы даёте, — покачал головой Оливер, возвращаясь к своим вафлям, но аппетит, кажется, уже пропал. — Подраться в наше-то время, в цивилизованном месте… — Да бывает, — легко, будто сбрасывая камень с плеч, пожал плечами Лоренцо. Он наконец налил себе чаю, не глядя ни на кого. Его движения снова обрели привычную плавность, но в них теперь читалась какая-то показная небрежность. Он поднёс кружку к губам, но прежде, чем отпить, его взгляд на секунду встретился с взглядом Саши через стол. В этом взгляде не было ни злости, ни упрёка. Было что-то иное — усталое понимание, молчаливая солидарность и… предостережение. «Я прикрыл тебя сейчас, — словно говорили его глаза. — Но будь осторожен. Он не дурак». Саша же смотрел на Лоренцо, и в его душе бушевал вихрь противоречивых чувств: благодарность за молчаливое прикрытие, стыд за свою слабость и трусость вчера, страх перед тем, что Август всё равно что-то заподозрил, и гнетущее ощущение, что эта история на этом не закончится. Он отпил последний, уже холодный глоток чая, но горечь во рту осталась.

***

В маленькой комнатке, заваленной книгами по криминалистике и уголовному праву, витал запах отчаяния, смешанный с ароматом заваренного час назад и забытого чая. Саша сидел, сгорбившись над своим рабочим столом, его рыжие волосы, обычно такие непослушные, теперь были взъерошены в отчаянных попытках что-то понять. Лицо его было бледным, на лбу выступили капельки пота от умственного напряжения. Он швырнул толстый учебник в сторону, и тот с глухим стуком приземлился на кровать. — Да я нихера не понимаю! — вырвалось у него, гортанный, почти рычащий звук. Он запрокинул голову, уставившись в потолок с трещиной, словно ища ответы там. Пальцы вцепились в волосы, тянули их, пытаясь физической болью заглушить тупик в голове. — Эти методы установления личности по костным останкам… Это же не люди придумали, а какие-то инопланетяне! Я читаю, перечитываю, а в голове — каша. Сплошная каша! Август стоял рядом, прислонившись к краю стола, скрестив на груди руки. Его поза была спокойной, почти безмятежной, резко контрастирующей с бурлящим хаосом вокруг Саши. Его взгляд, внимательный и оценивающий, скользил по разбросанным листам, испещрённым бессистемными пометками. — Хорошо, — произнёс он, и его голос прозвучал ровно, как поверхность озера в безветренный день. Он выдохнул не раздражённо, а с терпеливой усталостью учителя, который в сотый раз объясняет одно и то же. — Давай ещё раз, с самого начала. Отложи панику. Паника — это шум. А нам нужна тишина, чтобы думать. — Я думаю! — почти завопил Саша, но в его голосе слышалась беспомощность. Он снова взглянул на учебник, и буквы поплыли перед глазами. — Просто… как ты это делаешь? Как ты можешь взглянуть на кучу костей или описание места преступления и уже видеть всю картину? Это… это на генетическом уровне, что ли? — Он уставился на Августа с немым обожанием и одновременно — с горькой завистью. — Твой отец — легенда, самый известный детектив в мире. Может, это у тебя в крови? Как… суперсила какая-то. А я… я обычный. Август слегка поморщился, как будто от лёгкой, но знакомой боли. Он оторвался от стола, прошёл пару шагов и сел на край своей кровати, прямо напротив Саши. — Дело не в отце-детективе, — сказал он тихо, потирая переносицу двумя пальцами. — И не в «крови». Это не магия и не сверхспособность. Это… мышление. Система. Мы с отцом просто… анализируем ситуации иначе. Мы не ищем ответ. Мы отсекаем всё лишнее, пока не останется суть. Или, наоборот, собираем из разрозненных деталей пазл. Но в основе — логика. Холодная, беспристрастная логика. Поэтому и добираемся до сути быстрее. И, как правило, эффективнее. — А мой мозг нельзя на это… запрограммировать? — спросил Саша, и в его голосе прозвучала такая наивная, детская надежда, что Августу стало почти неловко. — Ну, перепрошить как-то? Загрузить твою операционную систему? Уголок губ Августа дёрнулся в почти улыбке. — Ты не робот, Саша. И ты такой, какой есть. Ты родился с другим складом ума — эмоциональным, ассоциативным, образным. Ты видишь лес, а не отдельные деревья. Это не хуже и не лучше. Это просто… иное. — Он сделал паузу, глядя на помятую, страдальческую физиономию напротив. — Но… — Но? — Саша мгновенно поднял на него глаза, в которых снова вспыхнул огонёк надежды. — Но я могу попробовать объяснить, как замечать те самые детали, которые могут быть не видны с первого взгляда. Если хочешь. Не гарантирую, что это сработает, но… можно попробовать. — Хочу! — Саша буквально подпрыгнул на кровати, энтузиазм моментально развеял тучи на его лице. — Конечно хочу! Учи! — Хорошо, — Август поднялся, и в его движениях появилась деловая собранность. — Но учти сразу: мной или моим отцом ты не станешь. Не жди чуда. Я могу дать тебе инструмент, но пользоваться им будешь ты. И это будет твой способ, а не мой. — Да куда уж мне, — махнул рукой Саша, но глаза его горели. — Я тебя-то догнать не могу, а уж о самом Вильгельме Вернере и мечтать нечего. Ладно, что надо делать? Готов на всё! Даже на… на зубрёжку, если надо. — Никакой зубрёжки, — покачал головой Август. Его взгляд скользнул по комнате, выискивая что-то. Он заметил на столе Саши красную шариковую ручку. — Поиграем в игру. «Найди предмет». Весь энтузиазм, как мыльный пузырь, лопнул на лице Саши. Его плечи обвисли. — «Найди предмет»? — переспросил он с плохо скрываемым разочарованием. — Серьёзно? Я настолько ужасен, что мне нужно начинать с детсадовских игр? — Глупенький, — сказал Август беззлобно, подхватывая красную ручку. — Это упражнение — основа. Оно не про игру. Оно про то, чтобы научить твой мозг системно сканировать пространство, видеть не объекты, а взаимосвязи, аномалии, следы. Это то, что делают на месте преступления, только в миниатюре. Я спрячу эту ручку в комнате, оставив «подсказки» — то есть, условные улики, которые будут вести к ней или намекать на её местоположение. Твоя задача — не бегать, сломя голову, а проанализировать пространство, понять логику, по которой я её прятал, и найти. Понял? Саша, немного пристыженный, кивнул. Логика звучала разумно. — Хорошо, попробуем, — согласился он, вставая. — Мне выйти? — Да. И не подслушивать. Вернёшься через пять минут. Саша вышел в коридор, щёлкнув дверью. В общежитии царила, послеобеденная лень. Он прошёл в общую гостиную. Оливер и Мари уютно устроились на диване, обнявшись, читали одну книгу на двоих — Мари держала её, а Оливер заглядывал через её плечо. Картина была такой мирной и тёплой, что Саша невольно улыбнулся, и часть его напряжения растаяла. — Как дела с домашкой? — спросил Оливер, не отрываясь от страницы, но подняв бровь в его сторону. — Ужасно, — с искренним стоном выдохнул Саша, плюхаясь в свободное кресло напротив. Он запустил пальцы в волосы. — С каждой минутой всё больше задумываюсь, получится ли из меня хоть сколько-нибудь сносный детектив или я просто зря время трачу. Мари отложила книгу, её лицо выразило участие. — Конечно получится! Вы же с Августом смогли раскрыть дело с Джефферсоном! И за какую-то жалкую неделю, когда у полиции толком улик не было! Это же о чём-то говорит! Саша горько усмехнулся. — Да, только Август изначально знал, кто убийца. А я… ну, был. Напарником. — Самым способным и незаменимым напарником, — вдруг прозвучал сзади него спокойный, ровный голос. Саша вздрогнул так, что чуть не подпрыгнул в кресле. Оливер фыркнул, а Мари сдержанно, но звонко рассмеялась, прикрыв рот ладонью. — Ох, Саша, цени этот момент, — с широкой улыбкой сказал Оливер. — Август редко раздаёт комплименты. Я вот последний раз получал что-то похожее на похвалу… год назад. За то, что сделал «сносный» кофе. Который я, между прочим, просто принёс, а он забыл, что сделал его сам. — У тебя, потому что руки растут строго из одного известного места, — без тени улыбки парировал Август, появляясь в дверном проёме. Его лицо было бесстрастным. — Ты максимум — чайные пакетики в кружку макать способен. Оливер лишь театрально закатил глаза, а Мари, смеясь, прижалась к его плечу. Август кивнул Саше. — Идём. Комната готова. Когда они вернулись, Саша ахнул. Комната не была перевёрнута с ног на голову, но в ней царил тщательно организованный беспорядок. Один стул был опрокинут. Покрывало с кровати Августа было сброшено на пол и смято, будто кто-то под ним копошился. Несколько книг лежало не на полках, а на полу, причём одна была открыта на определённой странице. Занавеска у окна была отодвинута ровно на ширину ладони. На столе у Саши лежал его блокнот, открытый на чистой странице, а рядом стоял пустой стакан из-под воды. — Ты подготовился основательно, — усмехнулся Саша, оглядываясь. — Целую инсценировку устроил. — Меньше разговоров, больше дела, — отрезал Август. Он прислонился к косяку двери, скрестив руки, и его взгляд стал наблюдательным, оценивающим. — У тебя десять минут. Начинай. Саша глубоко вдохнул и шагнул в центр комнаты. Он начал с самого очевидного — осмотрел опрокинутый стул. Ничего. Заглянул под смятое покрывало — пусто. Проверил открытую книгу на полу — это был учебник по химии, страница с описанием свойств чернил. «Намёк?» — подумал Саша, но ручки там не было. Он заглянул в стакан — сухой, чистый. Отодвинул занавеску — за окном был только вечерний город. Минуты три он методично, но бессистемно обыскивал комнату: заглядывал под кровати, вскрывал учебники, тряс свою куртку, висевшую на спинке стула. Ничего. Чувство раздражения и беспомощности нарастало. — Это как искать иголку в стоге сена! — в сердцах воскликнул он, останавливаясь посреди комнаты и сдавливая виски ладонями. Пот выступил у него на лбу. — Я думал, будет… ну, логичнее. А тут просто бардак! Как тут что-то найти? — Ты не так ищешь, — тихо заметил Август со своего поста. Его голос был спокойным, без упрёка. — А как надо? — взорвался Саша, поворачиваясь к нему. — Я всё облазил! Везде заглянул! Может, ты её вообще выбросил в окно? Август оттолкнулся от косяка и медленно подошёл к нему. Он остановился в полуметре. — Закрой глаза, — приказал он мягко, но так, что в его тоне не было места для возражений. — З…закрыть глаза? — недоверчиво переспросил Саша. — Как я буду видеть комнату? Как я что-то найду? — Тебе не надо видеть пространство, — чуть усмехнулся Август. — Тебе нужно его понять. Глаза мешают. Они хватаются за всё подряд, создают хаос. Закрой их. С неохотой Саша прикрыл веки. Мир погрузился во тьму. Обычные звуки — гул города за окном, скрип половицы под ногой Августа — стали вдруг громче, чётче. — Хорошо, — голос Августа зазвучал прямо перед ним, тихо, наставляющее. — Ты стоишь в центре комнаты. Забудь про стул, про покрывало, про книги. Это не объекты. Это послания. Кто-то их передвинул, бросил, открыл. Зачем? — Чтобы… запутать? — неуверенно предположил Саша. — Возможно. Или чтобы направить. Вспомни, что ты видел. Не предметы, а отклонения от нормы. Норма — это когда стул стоит у стола. Сейчас он лежит. Почему? Может, его отодвинули, чтобы подойти к чему-то? К чему? К окну? К твоему столу? Покрывало на полу… оно тяжёлое. Его сбросили, а не аккуратно сложили. Значит, делали это быстро, возможно, одной рукой, пока другой… что-то прятали. Книга открыта на странице про чернила. Совпадение? Или намёк на то, что искать нужно что-то, связанное с письмом, с цветом? Занавеска отодвинута ровно. Кто-то смотрел в окно, или… проверял, видно ли что-то снаружи? Или, наоборот, хотел, чтобы на что-то внутри упал свет? Саша слушал, и в темноте за его веками начали вспыхивать образы, но теперь не хаотичные, а связанные невидимыми нитями. Он чувствовал комнату. Не видел её, а ощущал её пространство, энергетику беспорядка. — Ты ищешь ручку, — продолжал Август. Его голос вёл Сашу, как тренер ведёт спортсмена с завязанными глазами по полосе препятствий. — Красную ручку. Где её логичнее всего было бы спрятать? Не где угодно, а там, где её не будут искать, но где она будет уместна. Где в этой комнате есть красный цвет? Куда ты обычно кладёшь ручки? Куда бы я, зная твои привычки, её положил, чтобы это было неочевидно, но… изящно? В голове у Саши что-то щёлкнуло. Красный цвет… На полке у него стояла пара книг в красных обложках. Его блокнот на столе был с красной корочкой. И… карман его джинсовой куртки, висящей на стуле, был оторочен красной ниткой. — Теперь открой глаза, — скомандовал Август. — Но не смотри. Сканируй. Не ищи предмет — ищи несоответствие, аномалию в том образе, который ты построил с закрытыми глазами. Саша медленно открыл глаза. Комната предстала перед ним прежней, но теперь он смотрел на неё не как на хаос, а как на текст, написанный тайным шифром. Его взгляд скользнул по полкам, по столу, по куртке… и остановился. На спинке стула, где висела куртка, лежал его же собственный красный шерстяной шарф, скомканный. Но он помнил, что утром шарф валялся на кровати. Кто-то его передвинул. И положил небрежно, одним концом свешиваясь к полу, к тому самому опрокинутому стулу. Саша подошёл к стулу. Он не стал сразу хватать шарф. Он опустился на корточки и посмотрел под стул, куда свешивался конец шарфа. И там, в щели между ножкой стула и плинтусом, едва заметно, торчал красный колпачок. Сердце его ёкнуло. Он аккуратно поддел колпачок ногтем и вытянул ручку. Она была засунута в эту узкую щель, а шарф прикрывал место, откуда её можно было бы заметить, если бы стул стоял ровно. — Нашёл! — торжествующе выдохнул Саша, поднимая ручку как трофей. Он обернулся к Августу, и на его лице сияла победа, смешанная с изумлением. Август кивнул, и в его глазах промелькнуло одобрение — редкое и от того ещё более ценное. — Вау, — прошептал Саша, разглядывая ручку. — Я никогда не думал, что можно так… извращать свой собственный мозг. Заставлять его думать задом наперёд. — Это не извращение, — поправил Август, подходя ближе. — Это использование его полного потенциала. Ты просто раньше не пробовал. — И ты… ты так думаешь постоянно? — с почти суеверным ужасом спросил Саша. — С детства, — кивнул Август, и на его губе дрогнула тень улыбки. — Отец любил меня с трёх лет такой «игрой» мучить. Говорил, развивает наблюдательность. — С трёх лет?! — Саша смотрел на него, как на инопланетянина. — Да я в три года, наверное, ещё в песочнице куличики лепил! — Это было детское упражнение, — подчеркнул Август, как будто это что-то объясняло. — Примитивное. — Да я с ним еле справился! — воскликнул Саша, но теперь в его голосе не было обиды, а только восхищение. — Но теперь-то справился, — заметил Август, и его взгляд стал серьёзнее. — А значит, справишься и в следующий раз, если я ручку перепрячу. И с домашкой по костным останкам — тоже справишься. Потому что теперь ты знаешь, что нужно искать не ответ в учебнике, а задавать пространству вопросы. И слушать, что оно тебе отвечает. Саша, ещё находясь под впечатлением, кивнул. Он подошёл к своему столу, отодвинул в сторону учебник и взял чистый лист. Теперь он смотрел на задачу не как на непреодолимую стену, а как на очередную комнату, полную подсказок, которые нужно расшифровать. Он просидел за черновиком ещё добрый час. В комнате стояла почти священная тишина, нарушаемая лишь скрипом его ручки и редкими перелистыванием страниц. Он не зубрил, а раскладывал информацию, как пазл, искал логические связи, строил предположения, опираясь на факты из учебника. Он делал это медленно, с трудом, но уже без паники. Наконец, он закончил. Небольшое, но структурированное эссе с анализом метода. Он встал, размял затекшую спину и, немного робея, подошёл к Августу, который сидел на своей кровати с книгой. Молча протянул ему лист. Август отложил книгу, взял работу. Читал молча, его лицо оставалось непроницаемым. Саша стоял, переминаясь с ноги на ногу, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Прошла вечность. Наконец, Август поднял глаза. В них не было восторга, но было то, что для Саши значило куда больше, — чистое, неподдельное одобрение. — Хорошо, — сказал Август просто. — Очень хорошо. Логично, последовательно. Ты уловил суть. И прежде, чем Саша успел что-то сказать, или выдавить из себя «спасибо», или расплыться в глупой улыбке, Август слегка наклонился вперёд и коснулся губами его щеки. Поцелуй был быстрым, сухим, почти невесомым, но от него по коже Саши пробежали миллионы искр. Это была не страсть, а печать. Знак качества. Награда. — Теперь можем идти пить чай, — добавил Август уже своим обычным, слегка отстранённым тоном, возвращаясь к книге. Но уголок его губ, обращённый к страницам, всё ещё хранил лёгкий, едва уловимый изгиб. Саша стоял секунду, прикасаясь пальцами к тому месту на щеке, которое всё ещё горело. Потом, не в силах сдержать широкую, дурацкую улыбку, он развернулся и почти выпорхнул из комнаты, чувствуя, как тяжесть неуверенности сменилась в его груди на лёгкое, окрыляющее чувство — будто он только что одержал свою первую, самую важную победу. Не над задачей, а над самим собой. Воскресный вечер в их общем гостином уголке напоминал картину фламандского художника, изображающую мирный, многослойный быт. Воздух был густым и тёплым, насыщенным запахом горького кофе, сладковатым дыханием шоколада и едва уловимым ароматом лаванды от свечи. Август восседал в своём любимом, слегка потертом кресле у окна, ноги были закинуты на пуфик. В его руке покоилась традиционная кружка с чёрным, как ночь, кофе, а на коленях лежала открытая коробка дорогих бельгийских пралине — редкая, почти неслыханная слабость, которую он позволял себе в моменты абсолютной расслабленности. Он медленно, с видом знатока, разворачивал золотую фольгу с очередной конфеты, и крошечный хруст фантика был единственным звуком, исходившим от него. Рядом, на полу, скрестив ноги по-турецки, сидел Саша. Перед ним на низком столике выстраивалась целая армия «фактиков» — разноцветных фантиков от его дневной нормы шоколадных батончиков. Он с почти религиозным усердием складывал их в причудливые фигурки-оригами: журавликов, лодочки, звезды. Рядом стояла его кружка с почти допитым сладким чаем, на дне которого грустно плавало несколько чайных листочков. Напротив, на широком диване, развернулось эпическое сражение. Лоренцо и Оливер, уткнувшись в огромный телевизор, с ожесточением бились в какой-то гоночный симулятор. Пальцы Лоренцо порхали по геймпаду с грацией пианиста, его лицо было сосредоточенным, но спокойным. Оливер же, напротив, весь напрягался на каждом вираже, вскрикивал от ярости, когда его болид врезался в отбойник, и яростно тряс контроллер, будто от этого зависела реальная скорость. В углу комнаты, на расстеленном на полу йога-мат, Мико отрабатывала сложные, плавные стойки цигун. Её движения были медленными, текучими, как движение самой воды или рост дерева. Её дыхание было ровным и глубоким, и она казалась островком абсолютного покоя в этом мирном, но всё же оживлённом пространстве. Тишину, наполненную лишь стрекотанием пиксельных моторов, ворчанием Оливера и тихим шелестом фантиков, внезапно нарушила Мари. Она впорхнула в комнату, словно яркая тропическая птица, в руках у неё был глянцевый журнал и изящная перьевая ручка. Не долго думая, она прыгнула на свободное кресло рядом с диваном, поджав под себя ноги. — Лоренц, прости, что отвлекаю от триумфа! Оли, милый, нам срочно нужно пройти этот тест на совместимость! — объявила она, сияя восторгом и потрясая журналом. На обложке красовалась счастливая пара и заголовок: «Насколько вы идеальны? 20 вопросов для влюблённых». — Ох, милая, зачем нам эти попсовые тесты? — не отрывая взгляда от экрана, где его машина как раз с грохотом влетала в группу бочек, проговорил Оливер. На лбу у него выступили капельки пота. — Мы и так идеальная пара. Это аксиома, не требующая доказательств. Вселенский закон. — А что там за вопросы? — спросил Лоренцо, его голос звучал ровно, даже монотонно, в полной уверенности в своей победе. Его машина плавно обогнала разбитый болид Оливера. — О, всего парочка! Очень милых и важных! — заверила Мари, уже листая страницу. — Тогда… давай, — сдавленно выдохнул Оливер, поняв, что сопротивляться бесполезно. — Только быстро, а то он меня сейчас на финишной прямой сделает. — Прекрасно! — Мари устроилась поудобнее, прижала журнал к коленям. — Вопрос первый: моё самое любимое блюдо в мире? — Лаймовый торт от кондитерской «Мадлен» на rue du Cherche-Midi, — тут же, без единой заминки, выпалил Оливер. Его глаза всё ещё были прикованы к экрану, но губы растянулись в ухмылке. — Который ты ешь вилочкой для десерта, отламывая крошечные кусочки, и закатываешь глаза от наслаждения, будто это не торт, а явление свыше. Мари расцвела от удовольствия и что-то быстро записала. — Да, совершенно верно! А твоё — говядина «Веллингтон» по рецепту твоего деда, которую ты пытаешься готовить раз в год на Рождество и каждый раз немного пересаливаешь перечный соус. Оливер согласно кивнул, совершая очередной рискованный обгон. Саша, отвлёкшись от своего оригами, невольно начал прислушиваться, лёгкая улыбка тронула его губы. Было мило наблюдать за этой синхронностью. — Вопрос второй: мой самый любимый цвет? — продолжила Мари. — Перванш, — небрежно бросил Оливер, наконец сумев вырваться на прямую. — Тот самый, что на обоях в твоей детской спальне в Бордо. И который ты пыталась найти в оттенке лака для ногтей весь прошлый месяц. — Браво! — Мари сияла. — А твой — ультрамариново-синий, как цвет твоего первого костюмчика в детстве. Дату рождения ты, конечно, знаешь. Дату нашего первого поцелуя — помнишь? Тот самый дождливый вечер на набережной Сены, когда ты запутался в словах и просто… — она застенчиво улыбнулась. — …просто сделал это, — закончил Оливер, и на секунду его взгляд оторвался от экрана, чтобы встретиться с её глазами. В них промелькнуло что-то тёплое и настоящее. — Помню. Каждый дурацкий звук того самого мотоцикла, что проехал мимо и обрызгал нас водой. Мари записала и это, затем задумалась, облизывая кончик пера. — Хм… имена родителей… это слишком просто. Любимый фильм… мой — «Амели», твой — «Большой Лебовски». Песня, под которую мы танцевали на выпускном… Первая совместная поездка… О! — её глаза загорелись. — Что я всегда делаю, когда сильно нервничаю? — Начинаешь говорить по-французски ещё быстрее, — тут же отозвался Оливер. — И крутишь прядь волос вокруг указательного пальца. Правая рука, всегда правая. — А что ты делаешь, когда злишься на себя, а не на других? — Молчу. Долго. — Что я всегда забываю купить в супермаркете? — Зубную пасту. Всегда. Потому что у тебя их три в запасе, но ты об этом забываешь. — Что тебе нравится во мне больше всего? Тут Оливер наконец оторвал взгляд от игры, повернул голову и посмотрел на Мари. Его лицо стало серьёзным, без тени привычного сарказма. — То, что ты никогда, слышишь, никогда не говоришь «я же тебе говорила». Даже когда ты на все сто права. Наступила тихая пауза, наполненная лишь тихим гулом игры. Мари смотрела на него, и её глаза слегка заблестели. Она молча кивнула, смахнула невидимую соринку с ресницы и быстро что-то записала, чтобы скрыть волнение. Затем она сложила журнал с торжествующим видом. — И… по предварительному подсчёту — идеальная пара! Совпадение на девяносто восемь процентов! — Не то чтобы кто-то сомневался, — усмехнулся Лоренцо и в тот же миг, с элегантным пируэтом на экране, пересек финишную черту, оставив Оливера на втором месте. — Игра окончена, мой друг. Оливер только фыркнул, отбрасывая геймпад, но был явно больше увлечён моментом с Мари. Однако, Мари, окрылённая успехом, уже перевела взгляд на остальных. — О, а вы с Мико не хотите пройти? — спросила она с беззаботной непосредственностью. — Это же так весело! В углу раздался лёгкий, подавленный кашель. Мико, застигнутая врасплох в середине плавного перехода в позу «дерева», поперхнулась глотком воды из своего стакана. Лоренцо, обычно такой невозмутимый, слегка откашлялся и как-то неестественно выпрямился на диване. На его лице появилась та самая, хорошо отрепетированная, но сейчас чуть треснувшая улыбка. — Эм, прости, Мари, но мы с Мико… мы друзья, — произнёс он, и в его голосе прозвучала непривычная осторожность. — Это тест для… пар. — О, я имела в виду, что эти вопросы подойдут и для проверки знаний между близкими друзьями! — поспешно исправилась Мари, осознав свою бестактность. — Ну, чтобы понять, насколько вы хорошо знаете привычки друг друга! — Мы дружим втроём, — прозвучал тихий, но чёткий голос Мико. Она уже восстановила дыхание и стояла, скрестив руки на груди, глядя не на Мари, а на Августа. Тот, впрочем, казался совершенно незаинтересованным в этой дискуссии; его внимание привлекла сложная звезда из фантиков, которую закончил Саша. — Нашу троицу мы не разделяем на пары. Это единый… организм. — Тогда отвечайте втроём! — не отступала Мари, подхваченная азартом социологического эксперимента. — Это будет ещё интереснее! Итак, вопрос: любимый цвет Мико? — Красный, — прозвучало практически хором. Август и Лоренцо ответили одновременно, не глядя друг на друга. Август оторвался от созерцания звезды, Лоренцо поднял глаза от геймпада. Их голоса слились в один уверенный аккорд. Мари ахнула от восторга и сделала пометку. — Любимое блюдо Лоренцо? — Осьминог по-лигурийски, — снова синхронно, как по команде. Август произнёс это с лёгкой снисходительностью, Лоренцо — с ностальгической теплотой. — Книга, которую Август перечитывает чаще всего? — «Мысли» Паскаля, издание 1954 года, — ответил Лоренцо, в то время как Мико тихо добавила: — Со пометками на полях чёрными чернилами. — Что Мико делает, когда хочет успокоиться? — Рассуждает вслух, — сказал Август. — А Лоренцо? — Готовит шарлотку, — отозвалась Мико. — Самый раздражающий звук для Августа? — Жевательная резинка с открытым ртом, — хором ответили Лоренцо и Мико, и впервые на лице Августа появилось что-то похожее на слабую гримасу согласия. Это продолжалось ещё несколько вопросов. Каждый раз ответы совпадали с пугающей точностью. Создавалось ощущение, что это не три отдельных человека, а единый разум с тремя голосами, оперирующий общим банком данных, накопленным за долгие годы. — Вау! — окончательно впечатлилась Мари, когда вопросы закончились. — Это просто невероятно! Вы так друг друга знаете! Это… это почти мистика! — Эй, а Сашу-то обижать нехорошо, — вдруг подал голос Оливер, лениво развалившись на диване и наблюдая за всем происходящим со стороны. — Он тут как бедный родственник на празднике жизни. Его тоже в игру нужно вовлечь. — Да вы меня не обижаете, — тут же, покраснев до корней волос, пробормотал Саша, снова уткнувшись в свои фантики, словно пытаясь в них раствориться. — Мне и так интересно. — Нонсенс! — возмутилась Мари. — Конечно, обязан! Раз уж мы все тут проверяемся, то по-честному! — Она обвела взглядом комнату, и её взгляд упал на Августа. — И проходить он будет… с Августом! Потому что они больше всего друг с другом общаются, живут в одной комнате! Это же логично! Предложение повисло в воздухе. Лоренцо, поймав взгляд Саши, подмигнул ему едва заметно, но в его глазах читалось неподдельное любопытство. Мико слегка наклонила голову, наблюдая. Август медленно поднял глаза от фантиковой звезды и уставился на Сашу. Его лицо было непроницаемым. — Мари, я не думаю, что… — начал Саша, но его перебил Лоренцо. — Отличная идея! Давайте, Саш, не стесняйся. Проверим, насколько наш ледяной командир проницаем в отношении своего новобранца. Под давлением всеобщего внимания, Саша, бормоча что-то невнятное, сдался. Он отодвинул свои фантики и повернулся к Мари, чувствуя себя подопытным кроликом. Вопросы посыпались. «Любимый цвет Августа?» Саша, помня утренний кофе и чёрную футболку, неуверенно выпалил: «Чёрный?» Мари покачала головой. Правильный ответ, данный Августом и Лоренцо хором, был «отсутствие яркого цвета, предпочтение оттенков серого и тёмно-синего». «Любимое блюдо?» Саша вспомнил, что Август равнодушен к еде, и сказал: «Что угодно, что можно быстро съесть». Правильный ответ: «Тушёная говядина по рецепту его бабушки, которую он ест раз в год, в день её памяти». «Что он делает, когда злится?» — «Молчит и работает», — угадал Саша почти верно, но не сумел добавить деталь, которую знали все: «…и складывает вещи с маниакальной точностью, выравнивая углы». «Любимый композитор?» Саша вообще не знал, что Август слушает классику. Оказалось — Шостокович. К концу теста Саша ответил правильно от силы на половину вопросов, да и те были либо очевидными, либо удачными предположениями. Он сидел, сгорбившись, чувствуя, как волны смущения и какой-то неловкой вины накатывают на него. Особенно когда он видел едва уловимую, понимающую усмешку в уголках рта Лоренцо. Разница в знаниях была разительной, почти болезненной. Они знали о Августе всё, каждый штрих, каждую привычку, уходящую корнями в общее прошлое. А он… он знал человека, который спал рядом с ним, но почти ничего не знал о том, кто этот человек на самом деле. — Так, теперь очередь Августа отгадывать про Сашу! — весело объявила Мари, перелистывая страницу. — Любимый цвет — зелёный, травяной оттенок, — начал Август, не дожидаясь вопроса. Его голос был ровным, деловым, будто он зачитывал справку. — Блюдо — борщ с большим количеством укропа и сметаны. Когда нервничает — грызёт ногти на левой руке. Любимый фильм — «Служебный роман», пересматривал его минимум семь раз. Засыпает всегда на правом боку. Ненавидит запах лаванды. Мечтал в детстве стать детективом. Боится высоты, но тщательно это скрывает. — Он сделал паузу, обвёл взглядом ошеломлённо молчащую комнату. — Нужно продолжать? Саша сидел, раскрыв рот. Он смотрел на Августа широко открытыми глазами, в которых смешались шок, стыд и какое-то щемящее, странное чувство. Август знал. Он всё это знал. Запоминал. Замечал. В то время как Саша даже не задумывался о таких мелочах. — Нет, — тихо прошептала Мари, тоже впечатлённая. — Думаю, этого достаточно. Совпадение… почти стопроцентное. Неловкое молчание повисло в воздухе. Лоренцо тихо присвистнул. Оливер переглянулся с Мари. Саша не знал, куда девать глаза. Август, закончив свою импровизированную лекцию, просто взял свою кружку и отпил остывший кофе, как будто только что сообщил прогноз погоды. Вскоре после этого Саша, не выдержав тяжести этого молчания и собственных мыслей, пробормотал что-то про головную боль и ретировался в их комнату. Через несколько минут за ним, неспешно, последовал и Август. В комнате было тихо и темно. Саша сидел на краю своей кровати, уставившись в пол. Он услышал, как дверь закрылась, как Август поставил кружку на тумбочку. Не оборачиваясь, Саша спросил, и его голос прозвучал глухо, почти срываясь: — А… а какой твой любимый запах? Не считая кофе. Последовала пауза. Потом звук шагов. Август сел на свою кровать напротив. — Саша, это глупый тест из глупого журнала для людей, у которых слишком много свободного времени, — произнёс он ровно, но без привычной резкости. — Он ничего не значит. Не нужно придавать этому значение. — Но ты же знал ответы, — тихо настаивал Саша, наконец поднимая на него глаза. В свете уличного фонаря, падавшего из окна, его глаза казались огромными и по-детски уязвимыми. — Все. Ты всё запомнил. А я… я даже не знал, что ты слушаешь Шостаковича. Август вздохнул — долгий, терпеливый вздох человека, которого втянули в сентиментальную болтовню против его воли. Он смотрел на Сашу, на его щенячий, полный немого вопроса взгляд, и что-то в его каменной маске дрогнуло. Не сдался, нет. Скорее, сделал тактическое отступление. Тишина в комнате была густой, тёплой, наполненной лишь их дыханием и мерцанием уличного света за шторой. Ответ Августа о запахах повис в воздухе, казалось, окрашивая саму темноту в оттенки старой бумаги и свежего дождя. — Хорошо, — сказал он тихо. — Запах… запах старой бумаги. Книг, которые долго лежали на полке. И… мокрого асфальта после первого летнего дождя. — Он сделал паузу, глядя, как эти слова медленно доходят до Саши, как зерна, падающие в мягкую почву. — Доволен? Саша кивнул, но не отводил взгляда. Его глаза в полумраке блестели с неутолимым любопытством, словно он нашёл ключ к потайной комнате и теперь жаждал открыть каждую дверь внутри. Это не было простым сбором фактов. Это был голод — голод понять сущность человека, чья душа казалась ему одновременно и крепостью, и лабиринтом. — А… а почему Шостакович? — выдохнул он следующий вопрос, как будто боялся, что заветное слово разрушит хрупкое заклинание. Август закатил глаза — жест привычный, уставший, но уголок его губ дрогнул в почти неуловимом, смягчённом движении. Он сдавался. Не до конца, но сдавался. — Потому что в его музыке есть диссонанс, — начал он, и голос его приобрёл редкую, почти лекторскую ровность. — Резкий, режущий, неудобный. Он не пытается тебе понравиться. Он заставляет тебя вздрагивать. Но если слушать долго, терпеливо, то понимаешь — каждый этот диссонанс, каждый срыв, каждый скрежет — это часть сложнейшей, безупречной конструкции. Он не скрывает хаос, он строит из него новый порядок. Железный. Неумолимый. — Он на секунду замолчал, будто прислушиваясь к музыке внутри себя. — Как жизнь. Только в жизни редко кто обладает смелостью слушать до конца. Саша впитывал каждое слово. Они ложились на его душу тяжело, но точно. Это был не просто ответ про композитора. Это было мировоззрение. Исповедь в коде. — А что было самым большим диссонансом в твоей жизни? — рискнул он спросить, затаив дыхание. Август не ответил сразу. Он откинулся на подушку, и тень скользнула по его лицу, скрывая выражение. — Глупый вопрос. Их было много. — Отговорка. Но не отказ. — А какой… собрался в самую красивую мелодию? — настаивал Саша, сворачивая с прямой атаки на окольный путь. На этот раз пауза затянулась. Август смотрел в потолок, и Саша видел, как напряжённо бьётся пульс у него на шее. — Наверное… момент, когда я понял, что некоторые правила можно не просто нарушать, а переписывать, — наконец прозвучало тихо, будто признание, вырванное силой. — Но для этого нужно сначала выучить их наизусть. Он резко встал с кровати, словно стряхивая с себя тяжесть откровения. Подошёл к окну, отодвинул штору. За стеклом лежала спокойная, тёмная чаша ночного парка, усеянная редкими жемчужинами фонарей. — Воздух в комнате спёртый, — констатировал он, глядя в темноту. — И ты со своим допросом спать не дашь. Одевайся. — Погулять? — неуверенно переспросил Саша, поднимаясь. — Погулять, — подтвердил Август, не оборачиваясь. — Как… тогда. У Веймы. Воспоминание ударило Сашу тёплой волной. Те тихие вечера, где они впервые оказались по-настоящему одни, вне стен общежития, под огромным, усыпанным звёздами небом. — Хочешь побыть вдвоём? — прошептал Саша, и на его губы прокралась робкая, счастливая улыбка. Август наконец повернулся от окна. Лунный свет падал на его профиль, делая его резким и призрачным одновременно. Он посмотрел на Сашу, на эту глупую, ожидающую улыбку, и быстренько отвел взгляд, будто её яркость могла ослепить. — Допустим, — бросил он коротко, но в этом слове не было отказа. Было смущение. Почти стыдливый допуск этой слабости — желания просто быть рядом, без свидетелей, без масок, в тишине, где диссонансы могли на время умолкнуть.

***

Вечерний воздух в университетском парке был холодным, хрустальным, и каждый вдох обжигал лёгкие чистотой. Они шли по пустынным аллеям, утопая в густых тенях от древних дубов и клёнов. Под ногами мягко шуршала подмороженная трава и последние опавшие листья. Мир сузился до круга света от редких фонарей, до звука их шагов и облачков пара, танцующих в холодном воздухе. Сначала они шли молча, погружённые в эту странную, мирную синхронность. Но тишина между ними была живой, дышащей, и в ней зрели невысказанные мысли. — А как ты познакомился с Лоренцо и Мико? — наконец спросил Саша, его голос прозвучал непривычно громко в ночной тишине. Август, засунув руки глубоко в карманы своего тёмного пальто, не замедлил шаг. — Мы познакомились в академии Ямамото. После смерти матери дядя, чтобы не усугублять мою… нестабильность из-за конфликтов с отцом, забрал меня туда. Логичное решение, — ответил он ровно, как будто зачитывал сухую справку из личного дела. — Это я знаю, — мягко перебил его Саша. — Расскажи именно момент. Не факт, а… ощущение. Когда вы перестали быть просто соседями по несчастью и стали… ну. Друзьями. Или как вы это там называете. Август хмыкнул, и в звуке прозвучала лёгкая досада на необходимость переводить чувства в слова. — Хм. Не могу указать на конкретный момент, как на точку на карте. Это не так работает. Мико… Мико со мной была с первого дня. Она была не просто сопровождающей. Она была дочерью Макото и Харуко Ямамото — глав академии и деловых партнёров моего дяди. Её присутствие было частью… протокола. Гарантией. Сначала это было просто ещё одно правило. Она наблюдала. Молча. Всегда молча. — Он сделал паузу, вспоминая. — С Лоренцо я познакомился позже. Он тоже был учеником, потому что его опекуны работали на Макото. Более низкий ранг, но… яркий. Слишком яркий для того серого места. — А где… родители Лоренцо? — спросил Саша и тут же осекся, укусив себя за язык. — Прости, это, наверное, личное. Не отвечай. К своему удивлению, Саша услышал тихий, почти настоящий смешок. — Думаю, Лоренцо не узнает, что его скелеты в шкафу кто-то подсматривал, — сказал Август, и в его голосе прозвучала непривычная, почти шутливая нота. — Родителей Лоренцо убили. На территории Италии. Они тоже были частью… бизнеса. Не самой успешной его частью. Братьев и сестёр… продали в рабство, убили или пустили на органы. Стандартная процедура для неудачников. Лоренцо чудом уцелел. Его выкупил Акио Хаяси. Когда я был маленьким, Акио ещё работал на моего дядю, но потом ушёл в отставку. Со своим мужем. Они работали в столовой академии. Готовили. Думаю, от них у Лоренцо эта… любовь к готовке и вообще к тому, чтобы что-то создавать, а не разрушать. Саша замедлил шаг, переваривая этот поток мрачной информации, поданной с леденящей простотой. — Стоп, стоп, — поднял он руку, будто останавливая невидимый поезд. — Я очень плох в японских именах. Акио Хаяси — это мужчина? — Ага. — И… у него муж? — уточнил Саша, чувствуя, как в голове выстраивается новая, неожиданная картинка. Август остановился и повернулся к нему. В свете фонаря его брови были изящно изогнуты в вопросе. — Тебя что-то смущает? — Нет! — поспешно ответил Саша, качая головой. — Нет, вовсе нет. Просто… если у Лоренцо было двое отцов, то это многое объясняет. — Что именно? — в голосе Августа зазвучал искренний, аналитический интерес. Саша замялся, пытаясь сформулировать. — Ну… его отношение. К тебе. Ко всем. Эта… лёгкость, но в то же время какая-то… железная преданность. И то, как он готовит. Это же… это же забота в чистом виде. Этому, наверное, не в мафии учат. Август молча смотрел на него несколько секунд, и в его глазах Саша прочитал что-то похожее на удивление. Как будто он только что высказал мысль, которая никогда не приходила в голову самому Августу. — Возможно, — наконец произнёс он, поворачиваясь и снова начиная идти. — Ты иногда видишь странные углы. — Так что там с вашей дружбой? — вернул Саша разговор в русло, догоняя его. — Вы же втроём. Как это… случилось? Август шёл молча, глядя вперёд на темную ленту аллеи. — Это не случилось. Это строилось. По кирпичику. Мико… она никогда не говорила лишнего. Но она всегда была там. В нужный момент. С нужной книгой. С молчаливым пониманием. Она была как… сканер. Считывала состояние и выдавала минимально необходимое вмешательство. Лоренцо… он был обратным. Он врывался со своим шумом, со своей едой, со своими дурацкими историями. Он заставлял отвлекаться. Забывать. В его присутствии было невозможно полностью погрузиться в собственный мрак. — Он сделал паузу. — Я сопротивлялся. И тому, и другому. Но они были настойчивы. И… постоянны. В мире, где всё было непостоянно, это имело значение. Однажды я просто… перестал тратить силы на то, чтобы отталкивать. И обнаружил, что они уже внутри периметра. И что периметр с ними… не такой уж тесный. Они вышли на небольшую поляну, посреди которой стояла одинокая, покосившаяся деревянная скамейка, засыпанная инеем. Август подошёл к ней, смахнул рукавом иней и сел. Саша сел рядом, сохраняя дистанцию в пол локтя, боясь нарушить хрупкое равновесие.

***

Тонированное стекло машины превращало яркие краски весеннего Токио в приглушённую, ускользающую акварель. За окном плыли размытые розово-белые облака цветущей сакуры, но для маленького пассажира на заднем сиденье они казались невесёлым фейерверком, зажжённым в чужом, слишком громком мире. Август сидел, выпрямив спину, как его учили, его ноги в начищенных до блеска туфлях едва доставали до пола и ритмично, неслышно раскачивались — единственный признак внутреннего смятения. Его чёрные волосы были зачёсаны набок с почти неестественной аккуратностью, а большие карие глаза, как обычно были пусты, словно он смотрел не на улицы, а сквозь них, в какую-то свою, внутреннюю пустоту. Рядом с ним, положив изящную трость с серебряным набалдашником между колен, сидел мужчина в безупречном белом костюме. Генрих Майер, дядя. Его лицо, обрамлённое седеющими висками, было спокойным, почти безмятежным, если бы не плотная чёрная повязка, скрывающая глаза. Слепота не лишила его восприятия; он, казалось, видел больше окружающих через тонкую кожу, слух и интуицию. — Wie gefällt dir Tokio, August? — его голос был мягким, бархатным, прорезавшим японские звуки за окном. Он повернул голову в сторону племянника, будто мог видеть его профиль. Август не ответил. Вместо этого он медленно, с детской осторожностью, протянул руку и нашел руку дяди. Его маленькие пальцы вцепились в прохладную, сухую кожу, не в объятии, а в якоре. Генрих не настаивал. Он лишь покрыл детскую руку своей ладонью и тихо сжал её. — Ich bin froh, dass es dir gefällt, — произнёс он, и на его губах растянулась тёплая, понимающая улыбка. Он не обманывал. Он чувствовал не одобрение города, а потребность в опоре. И давал её. Машина бесшумно подкатила к массивным, словно ворота в другой мир, кованым воротам. За ними высилось строгое, современное здание из стекла и бетона — Академия Ямамото. Оно не походило на школу; оно напоминало высокотехнологичную крепость. Охранники в чёрном, с непроницаемыми лицами и видимым очертанием оружия под пиджаками, окружили автомобиль. Их движения были синхронными, эффективными, лишёнными суеты. Дверь открыли. Генриху помогли выйти, и он, с лёгкостью, удивительной для слепого, опёрся на трость, его белый костюм резко контрастировал с угрюмой серостью подъездной площадки. Август выскользнул следом, не отпуская руку дяди, его крошечная фигурка затерялась среди высоких, серьёзных мужчин. Их уже ждали. Впереди стоял сам Макото Ямамото — стройный, подтянутый японец в идеально сидящем чёрном костюме. Его лицо было каменной маской учтивости, но глаза, тёмные и пронзительные, сканировали новоприбывших с быстротой и точностью радара. Рядом с ним, держа за руку маленькую девочку, стояла Харуко Ямамото. Она была воплощением изящной силы в тёмно-синем кимоно, её лицо выражало спокойную, почти отстранённую внимательность. Девочка, Мико, выглядела всего на год-два старше Августа. Её чёрные волосы были гладко зачесаны в высокий хвост, а тёмные, умные глаза с детской прямотой рассматривали нового мальчика. Вокруг, образуя почтительный, но недвусмысленный периметр, стояли ещё люди. Их присутствие не афишировалось, но ощущалось в воздухе — напряжение скрытой силы, готовой к действию. — 元気で会えて嬉しいよヘンリ — произнёс Макото, и его голос, низкий и ровный, звучал как отлаженный механизм. — Und dich, Makoto, freut mich zu hören, — улыбка Генриха не дрогнула. Он слегка склонил голову в сторону женщины. — Ich nehme an, Haruko hat uns auch mit seiner Anwesenheit geehrt. — 元気だメイヤーさん, — отозвалась Харуко, совершив лёгкий, почтительный поклон. За ней, с идеально скопированной грацией, поклонилась и Мико. Движение было отточенным, лишённым детской неуклюжести. — そして、これは私たちの若い相続人だと思いますか? — Макото перевёл свой соколиный взгляд на Августа. В его тоне не было фамильярности, лишь холодная констатация факта и скрытая оценка активов. Харуко, не дожидаясь, мягко освободила руку дочери и, плавно опустившись на корточки, оказалась на одном уровне с мальчиком. Её лицо смягчилось, приняв выражение, предназначенное для детей, но в глубине глаз оставалась та же аналитическая острота. — Wie heißt du, Kleiner?— спросила она тихо, по-немецки. Август лишь сжал пальцы дяди сильнее и уставился в пустоту перед собой. Его губы были плотно сжаты. Мир взрослых, их договоры, их взгляды, полные скрытых смыслов, были для него непроницаемой, враждебной стеной. — Sein Name ist August,— за него ответил Генрих. Его рука успокаивающе легла на детское плечо. — August Werner. — Freut mich, Sie kennenzulernen, junger Werner, — сказал Макото, и в его голосе на секунду прозвучало что-то, почти похожее на формальное одобрение. — Die Yamamoto Academy wird sich um dich kümmern. — Он сделал едва заметный жест в сторону дочери. — Das ist meine Tochter, Miko. Sie wird dein Begleiter und Führer sein. Мико снова совершила безупречный поклон, на этот раз направленный конкретно на Августа. Её взгляд был прямым, изучающим, но без детского любопытства. Скорее, как у врача, оценивающего нового пациента. Дни в Академии текли по жёсткому, выверенному расписанию, как секундная стрелка на швейцарских часах. Каждое мгновение было учтено, каждое движение — регламентировано. Для Августа этот мир был одновременно тюрьмой и лабораторией. Его учили многому: языкам, стратегии, математике, истории кланов. И боевым искусствам. Додзё было огромным, залитым холодным светом помещением с идеально отполированным деревянным полом. Запах лака, пота и сосредоточенности висел в воздухе. Именно здесь Мико впервые попыталась нарушить стену молчания, окружавшую Августа. Он был удивительно способным учеником. Его тело, хоть и хрупкое, запоминало движения с первого раза, его реакция была молниеносной, а техника — безупречно чистой, лишённой лишних усилий. Но он выполнял всё в полной тишине. Ни вопроса, ни возражения, ни даже звука усилия. Он был тенью, идеально копирующей форму, но лишённой одержания. Мико, его назначенный партнёр и, по сути, сенсей в миниатюре, пыталась. Сначала инструкциями, потом вопросами, потом — что было для неё крайней мерой — прямым обращением вне зала. — Gehst du zum Mittagessen?— спрашивала она, шагая рядом с ним по длинному, безликому коридору. Её голос был ровным, но в нём пробивалась тонкая нить упорства. — Der Koch hat Tonkatsu gekocht. Du musst essen, um Kraft zu bewahren. В ответ — лишь мерное постукивание его туфель по кафельному полу и непробиваемая тишина. Она повторяла вопрос на японском, на немецком, на котором он должен был помнить обрывки из прошлой жизни. Ничего. Они доходили до двери его комнаты — стерильного, минималистичного помещения, больше похожего на номер в дорогом отеле, чем на детскую. Август останавливался, поворачивался к ней и совершал тот самый, безупречно вежливый поклон, который она продемонстрировала при первой встрече. Жест был ледяным, отстранённым, окончательным. Затем он скрывался за дверью, которая тихо щёлкала замком. — 耐えられない, — выдыхала Мико, нахмурив свои тонкие брови, когда оставалась одна в коридоре. Раздражение было для неё новой, непонятной эмоцией. Она привыкла к порядку и предсказуемости. Август был сбоем в программе. Беззвучным, неподатливым сбоем. Она шла дальше, и встречные — охранники, слуги, другие ученики — почтительно кивали ей, «дочери». Их уважение было данью её статусу, но не ей лично. Она чувствовала эту разницу. Кабинет матери был царством спокойствия и дымка сандаловых палочек. Харуко сидела на татами, поджав ноги, её поза была воплощением невозмутимости. Перед ней дымилась чашка зелёного чая. Мико склонилась в почтительном поклоне на пороге. — また食べない？ — спросила Харуко, не глядя на дочь, её голос был флегматичным, как поверхность глубокого озера. — はい母さん そして、彼は話しません。 すべてで, — ответила Мико, оставаясь в согбенной позе. — Mmm, — промычала Харуко, наконец подняв на неё взгляд. В её глазах мелькнула тень раздумья, быстрая, как движение рыбы в глубине. — まあ。. どうぞお話し下さい。. 見続けてください。 Мико кивнула и отступила, оставив мать в её дымном, тихом размышлении. Харуко долго смотрела на завитки дыма, её лицо, обычно такое бесстрастное, было слегка нахмурено. Поздним вечером в кабинете Генриха, обставленном в стиле смеси европейской классики и японского минимализма, царила иная атмосфера. Воздух был густым от дыма дорогих сигар и аромата выдержанного виски. Генрих и Макото сидели в глубоких кожаных креслах, между ними на низком столике стояли хрустальные бокалы. Они обсуждали дела — поставки, альянсы, устранение помех. Их разговор был тихим, деловым, полным намёков и полутонов, понятных лишь посвящённым. Внезапный, почти неслышный стук в дверь прервал их. Вошёл слуга и, склонившись, прошептал сообщение. Через мгновение в кабинет вошла Харуко. Она была теперь в простом, но элегантном шёлковом платье, её волосы были свободно распущены. — ヘンリーさん マコト, — кивнула она каждому, её приветствие было безупречно вежливым, но в нём не было подобострастия. — 春子, — приподнял бокал Генрих, его слепые глаза были направлены точно в её сторону. — 私たちに参加してください。 ウイスキー? — 以降、ありがとうございます。 私はお越しの場合に関しております。, — она осталась стоять, её руки были спокойно сложены перед собой. — 8月の状態はまだ変わりません。 その機能の訓練が完全に撤退が相次いでいます。 食べませんが、いいなとの交流を図っています。 彼の人生を彼の静寂の繭 Макото нахмурился, отставив бокал. Его пальцы сжали подлокотники кресла. — これは受け入れられません。 彼は適応しなければならない。 アカデミーはメランコリックのための病院ではありません。 — マコト, — мягко, но твёрдо остановил его Генрих. Он сделал затяжку сигарой, и дым медленно выплыл в свет лампы. — 私たちは憂鬱を扱っているのではなく、深いトラウマを扱っています。 オズワルド. 彼の医者, — слово «врач» прозвучало с горькой иронией, — проделал титаническую работу, пытаясь выжечь в нём всё человеческое. Бедный мальчишка борется не с новой обстановкой, а с призраками старой. — たぶん、私たちは彼から薬を奪う必要がありますか？ — предложил Макото, его голос стал жестче. — 彼が服用しているこれらの薬。 彼らはそれを野菜にします。 — それは議論のためではありません. — голос Генриха потерял бархатистость и зазвенел, как сталь. Он повернул голову в сторону японца, и хотя его глаз не было видно, ощущался весь вес его воли. — 彼はこれらの薬なしでは「生きてくる」ことはありません。 彼は内側から離れて自分自身を引き裂くでしょう。 パニック発作、悪夢、自傷-私はそれを見てきました、誠。 薬は気まぐれではなく、松葉杖です。 新しい足が元に戻るまで。 私たちは歩くことができない人から松葉杖を奪うことはありません。 В комнате повисло тяжёлое молчание. Макото откинулся в кресле, смирившись, но не соглашаясь. Именно тогда Харуко снова подала голос, тихий, но чёткий, как удар колокольчика. — そうだと思う. 巫女さんのこと。 — 巫女で? — удивился Макото, его брови взлетели вверх. — 私たちの女の子はどうしたのですか？ 彼女は完璧だ — その通り！. 完璧だ！, — повторила Харуко, и на её губах появилась тонкая, почти невидимая улыбка. — 「女の子。「静かで、適切で、抑制されています。 彼女はアカデミーの鏡です。 そしてアウグストゥスは彼の殻から出るために命令を必要としません。 彼は混乱を必要としています。 その逆。 彼には誰かが必要だ. 騒々しい、迷惑な、間違っています。 たとえ彼らが歓迎されていなくても、彼の沈黙に侵入する人は誰でも。 彼は男の子を必要としています。 女の子じゃない Генрих медленно убрал сигару изо рта. На его лице, обычно таком спокойном, появилось выражение живого, хищного интереса. — あなたがこれを示唆しているなら、春子、それはあなたがすでにこの種のものを持っていることを意味しますか。. «カオス"を念頭に置いて？ — спросил он, и его голос снова стал бархатным, но теперь в нём слышалось любопытство охотника, учуявшего новый след. Харуко встретила его незрячий взгляд, и её улыбка стала шире, лисьей, полной скрытого знания. — ああ、もちろん、ミスターメイヤー, — прошептала она. — もちろんあります。 一つしかない. 非常に問題のある資産。 イタリア産。 複雑な歴史と完全に不屈の気質を持つ孤児。 彼は、彼が割り当てられた私たちの台所で、どういうわけか彼のエネルギーを使うのに十分な騒音を作り出すだけです。 彼の任命を再考する時が来たと思います。

***

Комната была камерой. Идеальной, стерильной, бесшумной. Не игрушечная крепость, а келья. Август сидел в центре татами, скрестив ноги, ладони лежали на коленях. Глаза закрыты. Он медитировал. Вернее, пытался медитировать — так, как учили в первые дни: отследить дыхание, найти якорь в теле, отогнать тени, что копошились под тонкой плёнкой сознания. Вдох. Шорох воздуха, проникающего в слишком узкие, словно сжатые паникой, бронхи. Выдох. Дрожь в кончиках пальцев. Его внутренний мир был не тихим садом, а минным полем, и каждый шаг вглубь себя был рискованным. И вот — резкий, знакомый толчок. Тёплая, солоноватая струйка, пробивающая тонкую защиту спокойствия. Он открыл глаза. Алые капли падали на безупречно белую ткань его тренировочного кимоно, расплываясь маленькими, ужасающими цветками. Кровь из носа. Признак перегрузки, сбоя системы. Он потянулся к небольшой лакированной банке из чёрного дерева, стоявшей в строго отведённом месте у стены. Внутри — маленькие, белые таблетки. Классический костыль. Спасение и одновременно — подтверждение его поломки. Его пальцы почти коснулись гладкой поверхности. И тут комната изменилась. Воздух стал густым, ледяным. Из полумрака у стены, прямо за банкой, проступила фигура. Силуэт женщины в длинном, некогда светлом, а теперь запылённом и порванном платье. Волосы, спутанные и тусклые, падали на лицо. Но самое ужасное — там, где должны были быть глаза, зияли лишь тёмные, влажные впадины. Мёртвая мать. Призрак, сотканный из вины, страха и химического дисбаланса в его собственном мозге. Её рука — бледная, почти прозрачная — резко метнулась вперёд и схватила его за запястье. Прикосновение было неосязаемым, но леденящим до костей, как прикосновение могильной земли. Август ахнул, коротко, беззвучно, и рванулся назад. Он отполз, ударившись спиной о стену, его дыхание стало частым, прерывистым, как у загнанного зверька. Сердце колотилось так громко, что заглушало все другие звуки. Он зажмурился, вжимая голову в плечи, повторяя про себя единственную мантру, которую знал: «Не реально. Не реально. Это химия. Это таблетки. Или их отсутствие». И в этот момент, как по сценарию спасения из самого дурного сна, раздался стук в дверь. Три чётких, вежливых удара. Реальные. Осязаемые. Август медленно открыл глаза. Полумрак комнаты был обычным. Никакой женщины. Никаких глазниц. Только капли крови на кимоно и сумасшедшая дрожь в руках. Призрак отступил, испугавшись звука из мира живых. Он встал, пошатываясь, вытер рукавом кровь с лица, оставив ржавый размазанный след. Подошёл к двери, сделал глубокий, сбивчивый вдох, пытаясь вернуть лицу хоть какое-то подобие нейтральности, и открыл. На пороге стояла Харуко Ямамото. Она была воплощением невозмутимой элегантности в тёмно-синем кимоно, расшитом серебряными цаплями. Её взгляд, проницательный и спокойный, скользнул по его лицу, задержался на следах крови, но не выразил ни удивления, ни жалости. Лишь лёгкую, вежливую вопросительность. Август автоматически склонился в почтительном поклоне, пряча дрожь в спине. — Herr Werner, — её голос был тихим, мелодичным, как журчание ручья в отдалении. — Würden Sie uns das Privileg geben, ein bescheidenes Abendessen mit uns zu teilen? Meine Tochter Miko und ich wären geschmeichelt. Это не было вопросом. Это была мягко сформулированная команда. Отказать госпоже Ямамото, жене главы Академии, в таком приглашении было немыслимо. Это нарушило бы протокол, а нарушение протокола здесь каралось не явно, но неумолимо. Август кивнул, ещё один короткий, чёткий кивок. Он быстро, почти незаметно, вытер остатки крови влажной салфеткой с прикроватного столика и последовал за ней, чувствуя, как пол под ногами всё ещё плывёт. Комната для чайных церемоний была другой вселенной. Тёплый, мягкий свет бумажных фонарей, запах сандалового дерева и томно поднимающийся пар от супа мисо. Они сидели на циновках татами вокруг низкого стола из тёмного дерева: Харуко во главе, Мико — слева от матери, её поза была безупречно прямой, лицо — спокойной маской вежливости. Справа от Харуко сидел… незнакомец. Мальчик. Лет семи, на вид — ровесник Мико. Но на этом сходство заканчивалось. В то время как Мико и Август были выточены из мрамора тишины и дисциплины, этот мальчик казался вылепленным из глины, обожжённой в непослушном пламени. Его тёмные, вьющиеся волосы были растрёпаны, словно он только что вырвался из схватки с ветром. На скуле красовался свежий, лиловый фингал, а в уголке рта — засохшая царапина. Его черты были не японскими — более резкими, выразительными, с большими, живыми карими глазами, в которых сейчас плескалось смущение и дикий, неукротимый голод. Он был одет в простую, чистую, но явно чужую и немного великоватую для него одежду. — 春子夫人, — заговорил он, и его голос, ещё детский, звенел непривычным для этих стен итальянским акцентом, нарушая тихую гармонию комнаты. Он коверкал японские слова, но старался изо всех сил. — 私は本当にです。. あなたと同じテーブルに座ることを許可されていますか？ 私はただのキッチンボーイです。 Харуко улыбнулась. Её улыбка была тёплой, почти материнской, но в глубине глаз Август, привыкший читать нюансы, уловил тот же расчётливый блеск, что и у её мужа. — もちろん、ロレンツォ。 あなたは私たちのゲストです。 あなたはテーブルの上のすべてを食べることができます。 恥ずかしがらないでください。 Лицо мальчика — Лоренцо — озарилось такой искренней, солнечной благодарностью, что на мгновение стало почти неловко. — ありがとうございました！ どうもありがとうございました！ — И он, забыв обо всех манерах, которые, возможно, ему и пытались привить, набросился на еду. Он ел не просто с аппетитом, а с какой-то животной, трогательной жадностью, как будто боялся, что еду вот-вот отнимут. Рис он зачерпывал палочками ещё неумело, но упорно, суп хлебал, слегка причмокивая, что заставило Мико едва заметно, но очень выразительно фыркнуть. Её тонкие брови поползли вверх — верхняя граница допустимого выражения презрения для воспитанной девочки. И тут началось. Лоренцо, немного утолив первый голод, обнаружил, что не может молчать. Его энергия, сдерживаемая, видимо, целый день, вырвалась наружу. — そして、あなた、巫女さん, — начал он, с набитым ртом, — 今日は道場でお会いしました！ 君だ. あなたは小さなパンサーのようなものです！ そのようなキック！ バン！ — Он неумело изобразил движение рукой, едва не опрокинув свою чашку с чаем. — 彼らは私にそれを教えることは決してないだろう、私はそれをやっている。. 酔った鶏のように。 Мико, сохраняя ледяное спокойствие, отвела взгляд, демонстративно отхлебнув свой чай. Но кончики её ушей слегка порозовели — от гнева или смущения, было непонятно. — あなたは知っていますか, — Лоренцо, не получив ответа, переключился, словно щенок, увидевший новую игрушку. Его взгляд упал на Августа, который сидел, уставившись в свою чашку, стараясь раствориться в фоне. — あなたです。. あなたは新しい男の子ですか？ ドイツ人？ 私の名前はロレンツォです！ 私はイタリアから来ました。 ジェノヴァ出身。 そして、あなたはどこから来たのですか？ Август не пошевелился. Он сосредоточился на паре, поднимающемся от его супа, на узоре лака на столе — на чём угодно, только не на этом шумном, живом, неудобном существе. Его тишина была не просто отсутствием звука. Это была стена. Крепостная стена, возведённая за месяцы молчания. Но Лоренцо стен не признавал. Он склонился через стол, пытаясь поймать его взгляд. — こんにちはで聴きますか？ なぜあなたは黙っているのですか？ かったので、舌の上でた時、ただここにもあるのですか？ なんでもします。. ご存知かもしれませんが、キッチン、旧昭夫氏はない場合の話であっても、ご飯を停止料理ってなに聞きには彼の名前を呼ばれる! — Он сам рассмеялся своей шутке, звонкий, немного скрипучий смех снова нарушил тишину. Харуко наблюдала за этой пьесой с невозмутимым лицом, изредка отпивая чай. Мико с каждым новым выкриком Лоренцо становилась всё неподвижнее, как будто пыталась силой воли превратиться в статую. Вечер тянулся. Лоренцо продолжал свою одностороннюю атаку. Он комментировал еду «Эта рыба… она танцевала в океане быстрее, чем я бегаю!», задавал Мико неловкие вопросы «А вам нравится здесь жить? Мне на кухне жарко, но зато пахнет вкусно!», и снова и снова пытался достучаться до Августа. Он рассказывал истории — обрывистые, наивные, о море, о котором смутно помнил, о старике Акио и его муже на кухне, о драке, из-за которой у него появился фингал «Он первый начал, я просто объяснил, что так нельзя!». Август не проронил ни звука. Он ел механически, маленькими порциями. Его мир сузился до борьбы с внутренними демонами, до попытки удержать в узде дрожь, оставшуюся после видения. Внешний шум, этот человеческий ураган по имени Лоренцо, был лишь отдалённым гулом, фоном к его личной битве. Он не видел в этом мальчике спасительный хаос или будущего друга. Он видел лишь ещё один источник непредсказуемости, ещё одну угрозу хрупкому равновесию, которое ему с таким трудом удавалось поддерживать. Когда ужин, наконец, закончился, и Харуко дала знак, что они свободны, Август встал первым. Он поклонился хозяйке, потом — Мико, проигнорировав Лоренцо, и вышел из комнаты тем же беззвучным призраком, каким и вошёл. Его спина была прямой, шаги — безошибочными. Но внутри всё ещё бушевала буря, и эхо голоса весёлого итальянца звенело в его ушах, как назойливый, непонятный звон, мешающий сосредоточиться на главном — на том, чтобы просто дойти до своей комнаты и не сломаться по дороге. Лоренцо, оставшись с Мико, только развёл руками, его лицо выразило искреннее, не оскорблённое, а просто озадаченное недоумение. «Что с ним?» — словно спрашивал его взгляд. На что Мико лишь покачала головой, в её глазах читалось облегчение, что этот шумный эксперимент, наконец, закончился. Но для Августа всё только начиналось. Дни в Академии текли по заведённому механическому порядку, но в эту отлаженную систему теперь вторгался живой, неукротимый вихрь по имени Лоренцо. Он не просто присутствовал — он взрывал тишину. Его энергию, казалось, нельзя было заключить ни в какие рамки протокола или дисциплины. Он всё чаще и чаще оказывался рядом с ними. На тренировках он был отчаянным, но неловким учеником, чьи попытки повторить сложные ката заканчивались комичными падениями, от которых даже у строгих инструкторов дрожали уголки губ. Он болтал без умолку на ломаном японском, смешивая его с итальянскими восклицаниями. Мико стала его главной, хотя и невольной, собеседницей. Сначала она терпела его с выражением стоического отвращения на лице, отворачивалась, когда он через чур близко наклонялся, чтобы показать ей якобы «секретный приём», подсмотренный у старших. Но постепенно, против своей воли, она обнаруживала, что его бесконечные вопросы «А почему дерево вот так гнётся? А куда летит эта птица? А ты любишь мандарины?» заставляют её не просто молчать, а… думать и формулировать ответы. Иногда, очень редко, когда он рассказывал какую-нибудь совершенно нелепую историю про проделки на кухне, её тонкие губы дёргались в едва уловимой, мгновенно подавляемой улыбке. С Августом же тактика Лоренцо терпела полное фиаско. Немецкий мальчик был цитаделью, которую невозможно было взять штурмом. Он игнорировал Лоренцо с таким абсолютным, леденящим безразличием, что это казалось почти сверхъестественным. Если итальянец садился рядом в столовой — Август вставал и уходил. Если Лоренцо пытался всучить ему подобранный в саду камушек «на удачу» — Август смотрел на эту протянутую ладонь, как на нечто не только лишнее, но и слегка заразное, и отворачивался. Единственной его реакцией было тихое, презрительное фырканье, когда Лоренцо, в пылу объяснений, решался коснуться его плеча или рукава. Это фырканье было подобно шипению кошки — предупреждением, что следующее прикосновение может быть оплачено царапиной. Однажды Лоренцо застал Августа в уединённом уголке японского сада, где тот, сидя в идеальной позе для медитации, пытался — и безуспешно — обрести внутренний покой. Лоренцо, не ведая о святости такого момента, без тени сомнения подскочил и тряхнул его за плечо. — オーグウスト！ こんにちはいませ寝? 見て、私はバグを見つけました！ それはのように輝きます。. あなたが怒っているときのあなたの目のように！ Август вздрогнул, его концентрация рассыпалась, как карточный домик. Он медленно, с убийственным спокойствием, открыл глаза и уставился на Лоренцо. В его взгляде не было гнева — лишь ледяная, бездонная пустота, в которой тонуло любое веселье. Лоренцо, не смущаясь, присел перед ним на корточки, заглядывая в лицо. — 多分あなたはそうです。. バカ？ — спросил он с наивным, неподдельным любопытством, как будто задавал вопрос о погоде. В следующий миг он получил резкий, точный удар ребром ладони по затылку. Не больно, но очень ощутимо. Это была Мико. Она подошла неслышно, как всегда. — 何を言ってるのか考えてみろバカ野郎! — прошипела она, её обычно спокойные глаза горели редким для неё раздражением. — 彼は頭の息子です！ そして、彼は愚かではありません。 彼はただ… — она запнулась, не находя подходящего слова для феномена Августа, — …おしゃべりではありません。 彼を放っておいてください。 Но «отстать» не входило в лексикон Лоренцо. Его настойчивость, однако, вскоре привела к неприятностям. Старшие ученики, подростки из «элитной» группы, давно смотрели на этого шумного, чужеродного выскочку, нарушающего своим существованием их иерархию, как на назойливую муху. И вот, когда Лоренцо в одиночку возвращался с кухни, на него налетела тройка таких «старших». Они загнали его в угол между зданиями. — ああ、見て、台所のネズミは散歩に出てきました, — усмехнулся один, высокий и костлявый. — 彼は愛人のテーブルに招待されて以来、今では重要な鳥だと思っています。, — добавил другой, толкая Лоренцо плечом в грудь. — 彼の本当の場所がどこにあるか教えられるかもしれませんか？ — прошипел третий, самый крупный. Лоренцо, хоть и испуганный, не спасовал. Он выставил вперёд кулаки, его глаза метали искры. — ほっといて! 私はあなたに何も悪いことをしていません！ — あなたはあなたの存在で私たちを悩ませています、あなたは汚いイタリア人です。 И тут, словно тень, возникла Мико. Она не кричала, не угрожала. Она просто встала между Лоренцо и самым крупным парнем. Её поза была безупречной, взгляд — ледяным. — ステップバック, — сказала она тихо, но так, что слова прозвучали, как удары кнута. — 彼は山本家の保護下にあります。 Старшие ученики заколебались. Обидеть кухонного мальчишку — одно дело. Столкнуться с дочерью главы Академии — совсем другое. Но отступать при виде девочки было унизительно. — あなたは彼のベビーシッターですか？ — фыркнул костлявый, пытаясь сохранить лицо. Он сделал выпад, чтобы оттолкнуть её в сторону. И в этот момент случилось нечто, чего не ожидал никто. Из-за угла, словно материализовавшись из самого воздуха, вышел Август. Он шёл не спеша, его лицо было, как всегда, каменной маской. Но он шёл прямо к месту конфликта. Его появление заставило всех замереть. Сын Генриха Майера. Тихий призрак, с которым никто не знал, как обращаться. Старший парень, злясь на свою нерешительность, развернулся и, вместо того чтобы ударить Мико, рванулся к Лоренцо, который стоял позади неё. Его рука с силой вцепилась в воротник Лоренцо, дёрнула на себя и резко притянула. Лица парней оказались в сантиметрах друг от друга. — これはあなたの場所、ゴミです！ — прохрипел обидчик. И тут что-то в Августе… щёлкнуло. Рука, сжимавшая воротник Лоренцо, длинные пальцы, впивающиеся в ткань… Это был не просто грубый старшеклассник. В помутневшем, искривлённом страхом и мгновенной вспышкой памяти восприятии Августа, это превратилось в нечто иное. В высокую, тёмную фигуру. В знакомый, ненавистный запах дорогого одеколона и спирта. В пальцы, которые не просто держали, а сковывали, тащили, причиняли боль. В лицо Освальда. Его отчима. Того, кто ломал его кости и душу, кто насиловал его покой, пичкал таблетками, чтобы сделать удобным, послушным, безгласным. Тишина в Августе взорвалась. Он не закричал. Он издал низкий, хриплый, нечеловеческий рык, полный накопленной за годы ярости и ужаса. Он бросился вперёд не как боец, а как загнанное в угол, обезумевшее животное. Его движения были стремительными, хаотичными, лишёнными всякой техники. Он вцепился в руку, державшую Лоренцо, не пытаясь её оторвать, а словно желая сломать, раздавить. Потом его пальцы переметнулись на горло обидчика. Он впился в него с такой силой, что у того глаза полезли на лоб, а из горла вырвался хрип. Август душил его, его собственное лицо было искажено гримасой чистого, первобытного ужаса и ненависти. В его глазах не было осознания того, где он и кто перед ним. Там был только Освальд. И его нужно было уничтожить. На крики и шум сбежались инструкторы. Потребовалось три взрослых тренированных мужчины, чтобы оттащить Августа. Он вырывался, бился, его тело изгибалось в немыслимых судорогах. Когда его наконец оторвали, он не успокоился. Он стоял на коленях, трясясь всем телом, его дыхание было хриплым, прерывистым. А потом его скрючило от нового спазма — сухого, мучительного кашля, который перешёл в рвоту. Но это была не просто рвота. На чистый гравий сада выплеснулась алая, пугающая струя крови. Паника охватила всех. Лоренцо, бледный как смерть, смотрел на эту сцену, зажав рукой свой помятый воротник. Мико стояла как вкопанная, её рука инстинктивно поднялась ко рту. Кто-то побежал за Харуко. Она появилась быстро, её лицо было серьёзным, но не паническим. Она приказала расчистить пространство, подошла к Августу, который теперь лежал на боку, содрогаясь в тихих конвульсиях, с кровавой пеной на губах. Она не стала его успокаивать словами. Она знаком велела подать ей небольшую чёрную аптечку. Быстрыми, точными движениями она приготовила шприц с прозрачной жидкостью. Без лишних церемоний, но и без жестокости, она ввела препарат ему в плечо. Эффект наступил почти мгновенно. Напряжение спало с тела Августа, как с разрезанной струны. Конвульсии прекратились, взгляд, затуманенный паникой, стал стеклянным, а потом и вовсе потух. Он обмяк, погружаясь в искусственный, спасительный небытие. Комната Августа снова стала его кельей, но теперь в ней витал тяжёлый запах лекарств и тихого стыда. Он лежал на татами, прикрытый лёгким одеялом, его дыхание было ровным, но неестественно глубоким — следствие седативных. Лицо было бледным, почти прозрачным, синяки под глазами казались фиолетовыми пятнами. Дверь тихо открылась. Вошла Харуко, за ней, робко переминаясь с ноги на ногу, — Мико и Лоренцо. У итальянца лицо было разодрано в гримасе вины и страха, глаза опухшие от слёз, которые он, видимо, уже успел выплакать. Харуко подошла к ложу, постояла мгновение, наблюдая. — Werde wieder gesund, Herr Werner, — сказала она ровным, лишённым упрёка голосом. — Du brauchst Frieden. — Она кивнула дежурной служанке у двери и удалилась, оставив троих детей наедине. Тишина повисла густая, неловкая. Мико стояла у стены, её взгляд скользил по комнате, избегая смотреть ни на Августа, ни на Лоренцо. И тут Лоренцо не выдержал. Вся его натура, вся его неспособность держать эмоции в себе, вырвалась наружу. С рыданием, которое больше походило на всхлип испуганного щенка, он бросился к татами и, не думая ни о чём, обхватил лежащего Августа. — Agosto! Mi dispiace! Mi dispiace! E ' colpa mia! — он тряс его за плечо, его слёзы капали на одеяло. — Ero così spaventato! Tu… sei diventato tutto bianco e poi sangue… pensavo che saresti morto! Non morire, per favore! Sarò tranquillo, sarò buono, ma non morire! Мико ахнула и бросилась к нему, пытаясь оттащить за руку. — ロレンツォバカ! 彼から離れろ！ 彼に触れることはできません！ 何も理解してなかったのか?! Но Лоренцо вцепился мёртвой хваткой, его всхлипы стали громче. — 彼は私を守ってくれた！ 彼は私のために立ち上がった！ そして、私は。. 私は彼を夢中にさせました！ И в этот момент случилось чудо. Чудо настолько невероятное, что Мико замерла на полпути, а Лоренцо, сквозь слёзы, перестал трясти Августа. Из груди Августа вырвался звук. Слабый, хриплый, едва слышный. Не рык, не стон. Это был… смех. Короткий, сдавленный, будто пробивающийся сквозь толщу лекарств и усталости, но неоспоримо — смех. Уголки его бледных губ дрогнули и потянулись вверх. Он медленно открыл глаза. Они были мутными, но в них, сквозь туман седативных, пробивалась искорка чего-то живого. Он смотрел на Лоренцо, на его заплаканное, перекошенное от эмоций лицо, на эту картину абсолютного, истеричного раскаяния и обожания. — あなた… — прошептал Август, его голос был тихим, как шелест сухого листа. Он сделал паузу, собирая силы. — そうだな. 嫉妬深い愚か者。 Это были не ругательства. Это была констатация, произнесённая без злобы, а с каким-то потрясённым, усталым недоумением. И снова этот тихий, хрипловатый звук вырвался из его горла. Смех. Над абсурдностью ситуации. Над этим итальянским ураганом, который рыдает у его постели, потому что испугался за него. Над всем этим безумием. Лоренцо замер, его рыдания стихли. Он уставился на Августа широко раскрытыми, влажными глазами. Потом его собственное лицо, всё ещё мокрое от слёз, медленно-медленно начало расплываться в улыбку. Неуверенной, дрожащей, но сияющей улыбкой. — 君だ. あなたは笑った, , — прошептал он, как будто стал свидетелем рождения новой звезды. Мико отступила на шаг, наблюдая за этой сценой с выражением глубокого, почти философского изумления на лице. Стена дала трещину. Не рухнула, нет. Но в ней, в этой ледяной, непроницаемой крепости молчания, появилась первая, едва заметная щель. И сквозь неё пробился странный, хриплый, но живой звук смеха. А наружу, в комнату, ворвался свет от улыбки плачущего итальянского мальчишки.

***

Они шли по засыпанной гравием аллее, освещённой старомодными фонарями с матовыми стеклами, отбрасывающими на землю дрожащие круги жёлтого света. Тени их тел, длинные и неясные, то сливались в одну причудливую фигуру, то расходились, будто не решаясь на такую близость при свете дня — вернее, при свете вечерних фонарей. — Хах, — фыркнул Саша, когда Август закончил описание плачущего Лоренцо. — Не могу поверить. Лоренцо, этот эталон самоуверенности и итальянского шарма, был настолько… плаксой? — Да, — усмехнулся Август, и в его глазах, обычно таких строгих, танцевали отражённые огоньки смеха. — И таким, в сущности, и остался. Просто научился прикрывать свои эмоции чуть более изящной улыбкой. Хотя иногда, когда Оливер обыгрывает его в чём-то особенно унизительно, я вижу в его глазах того самого испуганного мальчишку, готового реветь в три ручья. Честно говоря, — он прищурился, глядя куда-то в прошлое, — если бы не тот мой… приступ, этот внезапный прорыв его сквозь мою защиту, я бы, наверное, не выдержал. Попросил бы дядюшку его шкуру пустить на чёрный рынок. Из него вышел бы неплохой коврик для медитации. — Какой ты жестокий, — засмеялся Саша, но в его смехе не было осуждения. Он видел мягкость в уголках губ Августа, тот лёгкий, почти незаметный изгиб, который появлялся, когда он шутил о чём-то по-настоящему дорогом. — Я уверен, ты бы так никогда не поступил. Даже тогда. — Не стоит быть так уверенным, — парировал Август, но его тон был лёгким. — Я же наследник главы мафии. Что ты хотел? Зверства в крови. — Хах, — Саша повернулся, чтобы лучше видеть его лицо. — Честно сказать, мне дико интересно представить тебя в этой роли. В роли… мафиози. Почему-то мафия в моей голове — это что-то такое… элитное. Тёмные, идеально сидящие костюмы, сигары, которые разворачивают с такой важностью, дорогие, удушающие парфюмы, переговоры в кабинетах с видом на ночной город… — он жестикулировал, рисуя в воздухе картины. — Как будто ты из фильма Скорсезе, только моложе и без лысины. Август закатил глаза с такой театральной выразительностью, что Саша рассмеялся ещё громче. — Что за дурацкая романтизация? — спросил Август, его голос приобрёл знакомые нотки лектора, разочарованного тупостью ученика. — Ты слишком много фильмов пересмотрел, Саша. Или слишком мало реальной жизни. Нет там никакой элитности. Там грязь, кровь, предательство и постоянный, тошнотворный страх — либо за свою жизнь, либо за то, что кто-то отнимет твой кусок. Сигары воняют, костюмы пачкаются, а дорогие парфюмы не перебивают запах. — Ну, не то чтобы я такие фильмы прямо обожал, — отмахнулся Саша, но не сдавался. Его взгляд стал задумчивым, изучающим. — Просто… в моей голове Ганс Майер выглядит именно так. Тот образ, который ты мог бы воплотить. Холодный, расчётливый, непоколебимый король в тени. Имя, вылетевшее из его уст, повисло в воздухе на долю секунды дольше, чем должно было. Саша наблюдал, как на лице Августа промелькнуло что-то сложное — тень, гримаса, быстро подавленная. Не боль, а скорее… отстранённое, почти клиническое признание факта. — Ганс Майер, — повторил Август тихо, как будто пробуя имя на вкус. — Ганс Майер выглядит в точности как Август Вернер. Та же внешность. Та же генетика. Разница лишь в… мировоззрении. И в действиях, которые из него вытекают. — Он посмотрел прямо на Сашу, и в его глазах не было игры. — И ты бы не хотел его видеть. Поверь мне. — А я… а я могу? — спросил Саша, и в его голосе прозвучала не только любопытство, но и та самая, опасная тяга — увидеть все грани этого человека, даже самые тёмные. — Увидеть его? Вопрос, казалось, отозвался в комнате холодным эхом. Август нахмурился, его лицо снова стало закрытым, аналитическим. — Теоретически… — начал он, и слово повисло в воздухе, тяжёлое, как предостережение. — Но я бы не хотел, чтобы обстоятельства, при которых это могло бы случиться, вообще возникли. Не забывай, Саша, — он сделал паузу, давая словам осесть, — твой отец. Он… не ладит с моим дядей. И это сказано крайне мягко. Их интересы сталкиваются на слишком многих полях. Будь ты на территории, которую Генрих считает своей, без моего прямого прикрытия… тебя уже разобрали бы на запчасти, как бесполезную тушку. Без разговоров, без намёков. Просто тихо, быстро и эффективно. И я, в роли Ганса Майера, возможно, даже отдал бы такой приказ, если бы это было выгодно делу. Он говорил это ровно, без эмоций, как констатировал погоду. Но от этих слов по коже Саши побежали мурашки. Это была не угроза. Это была страшная, обезличенная правда того мира. — Настолько… всё плохо? — прошептал он, чувствуя, как лёгкость вечера испаряется, сменяясь холодным осадком реальности. — Зависит от твоего отца и его компаньонов, — ответил Август, его взгляд был прикован к небу, будто он видел там разворачивающиеся стратегические карты. — Если они продолжат влезать, как наглые крысы, в торговые коридоры, которые дядя годами выстраивал в Азии, то конфликт неизбежен. И он будет не дуэлью джентльменов, а грязной, затяжной войной на истощение. Со взрывами на складах, исчезновениями людей, подкупом чиновников. Без правил. Август шёл, засунув руки глубоко в карманы своего тёмного, почти чёрного пальто. Его шаги были быстрыми, отмеренными, как всегда, но сегодня в них чувствовалась какая-то особая напряжённость, будто он маршировал не по мирной аллее, а по периметру, который нужно было удерживать. Саша шёл рядом, чуть сзади, его рыжие волосы, непослушные даже к вечеру, отливали медью в тусклом свете. Он чувствовал тяжесть невысказанного, которая висела между ними с тех пор, как они вышли из общежития. — …И ты его продолжишь? — наконец сорвалось у Саши, нарушая хрустальную хрупкость вечера. Голос его прозвучал громче, чем он планировал, и Август слегка вздрогнул, замедляя шаг. — Если дядя передаст тебе всё. Ты пойдёшь войной на моего отца? Август остановился. Не резко, а так, словно его ноги сами собой вросли в промёрзшую землю. Он не обернулся, а смотрел куда-то в темноту между деревьями, где чернел силуэт пустой детской площадки. — Ты знаешь ответ, — прозвучало тихо, почти шёпотом, но от этих слов в воздухе похолодало ещё на несколько градусов. — Ты дал клятву, — догадывался Саша, подходя ближе. Он видел, как под тонкой тканью пальто напряглись плечи Августа. — Семье. Той, что в тебе вбита, как ты говоришь, в подкорку. Как инстинкт. — Не напоминай мне, — резко, сквозь зубы бросил Август. Он наконец повернулся, и его лицо в свете фонаря было бледным, измождённым, глаза горели тёмным, лихорадочным огнём. — Ты думаешь, я не вижу этой развилки каждый раз, когда закрываю глаза? С одной стороны — они. Лоренцо, который… который по сути мой подчинённый. Мико, которая моя коллега по бизнесу. Дядя, который… который дал мне крышу, когда свой отец готовил мне могилу. Они — мои рёбра. Мои кости. — Он сделал шаг навстречу Саше, и в его голосе впервые зазвучала не сдержанная ярость, а отчаянная, щемящая боль. — А с другой стороны — ты. Ты, который был рядом в самые трудные моменты. Ты, который смог справиться с зависимостью. Ты, который… который смотрит на меня так, будто я не монстр, а человек. Как мне выбрать, Саша? Разрубить себя пополам? Предать тех, кто меня создал? Или предать тебя, кто… кто, кажется, пытается меня распаковать из этого созданного кокона? Его дыхание сбилось, изо рта вырывались облачка пара, быстрые и неровные. Он стоял так близко, что Саша чувствовал исходящий от него холод и эту жгучую внутреннюю дрожь. В его глазах не было ответа — только мучительная, безвыходная борьба. И в этот момент все слова показались Саше пустыми, ненужными. Логика, доводы, обещания — всё это было прахом перед лицом такой боли. Единственное, что имело значение, было здесь и сейчас. Этот человек перед ним, разрывающийся на части. Саша не думал. Он действовал. Он закрыл оставшееся между ними расстояние одним шагом. Его руки, тёплые и решительные, поднялись и легли на холодные щёки Августа. Он прикоснулся к той бледной, напряжённой коже, по которой, казалось, вот-вот побегут трещины. — Август, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Смотри на меня. Только на меня. Здесь нет ни Генриха, ни Сомова. Нет мафии, нет войн. Есть только ты и я. В этом парке. Сейчас. Август замер. Его широко раскрытые глаза, полные смятения, были прикованы к лицу Саши. Он не отстранился. Он позволил этим рукам держать его лицо, как якорь в бушующем море его мыслей. И тогда Саша наклонился. Саша наклонился, и его губы нашли губы Августа, мягко, как укрытие, как защита. Поцелуй в парке был другим. Не как в их комнате, украденный у ночи. Здесь, под открытым небом, в сыром, холодном воздухе, он был одновременно более откровенным и более нежным. Губы Августа сначала были холодными и неподвижными, будто высеченными изо льда. Но под упорным, тёплым, без требований, но с полной отдачей прикосновением Саши, лёд начал таять. Не сразу. Медленно. Постепенно. Август не ответил страстью — он ответил капитуляцией. Глубоким, сдавленным вздохом, который вырвался у него прямо в губы Саше, и едва уловимым движением головы, которое углубило поцелуй на долю миллиметра. Они стояли так посреди аллеи, в колесе жёлтого света фонаря, и мир вокруг — шум города, крик вороны, шелест листьев — отступил, стал фоновым шумом. Существовало только это: холодный воздух, смешивающееся дыхание и этот простой, немой договор, скреплённый губами: Я здесь. Ты не один. Мы разберёмся. Когда Саша наконец отстранился, его собственное дыхание было неровным. Он не отпускал лицо Августа, а лишь прикоснулся лбом к его лбу, закрыв глаза. — Мы как-нибудь разберёмся, — повторил он свой тезис, уже шёпотом. — Вдвоём. Не как наследники. Не как заложники прошлого. Как… Август и Саша. Договорились? Август ничего не сказал. Он лишь медленно, очень медленно, кивнул, и его лоб потерся о лоб Саши. Это было согласие. Хрупкое, как первый лёд на луже, но настоящее. Потом он осторожно высвободил своё лицо из Сашиных ладоней, но не отошёл. Он просто стоял, глядя на него, и в его карих глазах, всё ещё полных теней, появился слабый, неуверенный, но живой отсвет — не надежды, может быть, но решимости не сдаваться без боя. Не одному. Он взял Сашу за руку — не за ладонь, а за запястье, крепко, почти болезненно, как будто проверяя реальность этого прикосновения. — В общагу, — выдохнул он одним словом. Но на этот раз в этом слове не было приказа. Была просьба. И обещание. Воздух, ещё недавно наполненный хрупкой нежностью, сгустился, став тяжёлым и колючим. Шаги Саши и Августа по гравию звучали теперь не в унисон, а как два отдельных, тревожных марша. Они уже почти вышли к освещённой площадке у общежития, когда их путь преградила знакомая картина. У турников, под жёлтым светом уличного фонаря, кучковалась группа парней. В центре, легко подтягиваясь на одной руке, был Лиам, глава спортивного клуба. Его мощная фигура, обтянутая тонкой спортивной курткой, отбрасывала на стену громадную, колеблющуюся тень. Увидев приближающуюся пару, он спрыгнул, и его лицо, обычно сосредоточенное, расплылось в широкой, слишком белой улыбке. — О, Сань! Август! Вечерний променад? Что, воркуете тут? — его голос, громкий и нарочито дружелюбный, резал тишину. Август, чьё лицо ещё хранило остатки той уязвимости, что была в парке, мгновенно застыло, превратившись в ледяную маску. Его глаза сузились. — Иди на хер, Лиам, — бросил он коротко, без интонации, пытаясь пройти мимо, не снижая темпа. — Да ладно тебе, Вернер, не кисни, — Лиам сделал шаг вперёд, блокируя путь, его улыбка стала чуть напряжённой. Его взгляд скользнул по Саше. — Как кстати, губа, братан? Заживает? Саша почувствовал, как всё внутри него съёжилось. Он невольно прикусил ту самую, уже почти зажившую царапину. Август резко остановился, как будто наткнулся на невидимую стену. Он медленно повернул голову сначала к Саше, потом к Лиаму. В его взгляде, только что оттаявшем, снова вспыхнули холодные, подозрительные искры. — А ты откуда знаешь про его губу? — спросил Август тихо, но так, что его слова повисли в воздухе острыми осколками. Лиам замер, его уверенность дала трещину. Он бросил быстрый, почти панический взгляд на Сашу. — Так… вчера, мы же… — начал он неуверенно. — Разнимали меня и Диму! — резко, почти крикнул Саша, перебивая его. Его мозг лихорадочно работал, выстраивая шаткую конструкцию лжи. — Мы с Лоренцо! Мы же не уточняли про Лиама и его ребят, потому что… потому что они же спортивный клуб! Общая команда! Ты бы разозлился, что они перед самым дебютом лезут в конфликты на стороне! Я… я не хотел подставлять ребят! Он говорил быстро, сбивчиво, глядя в глаза Августу, умоляя его взглядом поверить. Август же смотрел не на него, а на Лиама и его друзей, которые стояли поодаль, их лица были странно неподвижны, улыбки — натянуты и неестественны. — Лиам? — переспросил Август, и в его голосе зазвучала опасная, шелковистая мягкость. Он сделал шаг к спортсмену. — Это правда? Ты был там? Вмешивался? Лиам заёрзал, его глаза бегали от Августа к Саше и обратно. — Да, всё… всё верно, — пробормотал он, отводя взгляд. — Помогали разнять, ну… чтобы не портили имущество. — Суть конфликта? — не отступал Август, его вопросы падали, как удары молота. — Конкретно. Что сказал Дмитрий? Что ответил Саша? Почему ты, глава спортивного клуба, оказался в эпицентре драки? — Август, ну к чему это? — попытался отмахнуться Лиам, но его голос дрогнул. — Я спрашиваю с тебя не как с одногруппника, Лиам, — голос Августа стал стальным, каждое слово отчеканенным. — Я спрашиваю как глава студсовета. Ты вчера участвовал в инциденте, который подпадает под дисциплинарное взыскание. Я требую отчёта. Атмосфера на площадке накалилась до предела. Друзья Лиама перестали перешёптываться и замерли. Саша чувствовал, как по его спине ползёт холодный пот. Он видел, как челюсть Августа напряглась, как в его висках застучала жилка. — Август, — тихо, умоляюще произнёс Саша, хватая его за рукав. — Давай не сегодня, а? Сегодня воскресенье. Выходной. И у них, и у тебя. Давай просто пойдём общагу. Это была последняя капля. Та самая попытка отвлечь, увести, скрыть. Август резко дернул руку, освобождаясь от его хватки. Он обернулся к Саше, и в его глазах горел уже не холодный гнев, а яростное, обжигающее разочарование. — В общагу? — переспросил он, и его голос сорвался на хриплый шёпот, полный презрения. — Чтобы ты и там продолжал меня обманывать? Чтобы я снова стал тем дураком, который верит в твои сказки, пока у тебя под носом цветут синяки, о которых мне знать «не нужно»? — Он шагнул к Саше, и тот невольно отпрянул. — Я устал, Саша. Устал от этой лжи. От твоих секретов. От этой вечной стены. Играй в свои прятки один. И, резко развернувшись, он зашагал прочь, не оглядываясь. Его тень, длинная и одинокая, быстро растворилась в темноте за пределами круга света. Саша стоял как вкопанный, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Стыд, обида и страх образовали в его горле тугой, болезненный ком. — Эх, братан, — раздался рядом голос Лиама, уже без прежней наигранности. — Жёстко. Не думал, что он так психанёт. Саша медленно перевёл на него взгляд. — Спасибо, что… что прикрыли. Хоть и криво. — Да ладно, — один из друзей Лиама, коренастый парень с выбритыми висками, хлопнул Сашу по плечу. — Мы поняли. Не хотел палить нас перед главным. Уважаем. Останешься? Потренируешься? Отвлечёшься. Саша, чувствуя необходимость хоть как-то заглушить пустоту внутри, кивнул. Он сбросил куртку, подошёл к турнику. Парни окружили его, их разговор стал тише, доверительнее. Саша, подтягиваясь, сквозь зубы начал объяснять: про Лоренцо, про угрозы, про то, что скрыл, чтобы его защитить, и почему он не может рассказать всё Августу — чтобы не раскачивать лодку, не вносить раздор в его «семью». И тут, словно по злому року, на площадку, окутанный клубами пара и дыма, вышел Лоренцо. Он шёл неспеша, в одной руке — сигарета, в другой — пластиковый стаканчик с чем-то тёплым. Его взгляд, скользнув по компании у турников, остановился на Саше. И на его губах появилась та самая, хитрая, ядовитая улыбка. — Ну что, Саша, — начал он, растягивая слова, — истории рассказываешь? Как ты героически отбивался от злых гопников, а я, бедный, просто мимо проходил? Саша спрыгнул с турника, его кулаки сжались. — Лоренцо, не начинай. — А что начинать? — итальянец подошёл ближе, его глаза блестели опасным азартом. — Просто интересно, какую версию ты сейчас впариваешь этим добрым людям. Ту, где ты невинная овечка? Или ту, где ты умный мальчик, который рыл яму моему лучшему другу с первого дня? — Заткнись, — прошипел Саша, чувствуя, как гнев подступает к горлу. — Или что? — Лоренцо сделал ещё шаг, выдыхая дым ему почти в лицо. — В морду дашь? Саша вздрогнул. Не состоявшийся удар был его личным стыдом, о котором не знал никто, кроме… Лоренцо. Он сглотнул, пытаясь сдержаться. Он видел, как Лиам и его ребята насторожились. — Эй, итальяшка, — грубо встрял Лиам, отодвигая Сашу в сторону своим телом. — Не грузи тут. Иди своей дорогой. Лоренцо медленно перевёл на него взгляд, и его улыбка стала ледяной. — А ты кто такой, чтобы мне указывать? Его новый телохранитель? Цена какая? Или тоже веришь в его печальные глазки? — Я сказал, отвали, — Лиам двинулся вперёд, его кулак сжался для предупредительного толчка. Движение было быстрым, но Лоренцо был быстрее. Он не отшатнулся. Он встретил вытянутую руку Лиама, перехватил её у запястья, резко провернул и оттолкнул, заставив спортсмена отступить с неожиданным вскриком боли. Это была не грубая сила, а техника, отточенная годами в иной, куда более жёсткой школе. — Не лезь не в своё дело, качок, — спокойно сказал Лоренцо, и в его глазах вспыхнул тот самый, дикий огонь, который он обычно прятал. Потом он снова повернулся к Саше. — А с тобой мы не закончили. И он рванулся вперёд. Не для эффектного удара, а чтобы схватить. Его пальцы впились в куртку Саши, и они оба, сплетясь, с грохотом рухнули на промёрзшую траву. Друзья Лиама, опомнившись, бросились на помощь, но Лоренцо, казалось, обладал звериным чутьём на движение вокруг. Он отшвырнул одного локтем, другого сбил с ног подсечкой, продолжая при этом бороться с Сашей, пытаясь прижать его к земле. В его движениях не было спортивной чистоты — это была уличная, грязная, эффективная драка. Саша, захлёбываясь адреналином и яростью, вырвался и попытался ударить, но Лоренцо парировал, и его собственный кулак со всей силы пришелся Саше по лицу. Звон в ушах, яркая вспышка боли, и тёплая, солёная струйка крови из носа. Лоренцо, сидя верхом, занес руку для следующего удара. Его лицо было искажено не злобой, а каким-то холодным, методичным негодованием. — Лоренцо, — раздался голос. Тихий, ровный, но прорезавший шум борьбы, как лезвие. Кулак итальянца замер в сантиметре от рассечённой брови Саши. Его запястье было перехвачено другой рукой. Сильной, с длинными пальцами, которые сомкнулись с железной хваткой. Лоренцо поднял глаза. Над ними стоял Август. Он вернулся. Его лицо было бледным, как мел, дыхание чуть учащённым, но поза — абсолютно спокойной. Он смотрел на Лоренцо сверху вниз, и в его глазах не было ни гнева, ни упрёка. Был только приказ. — Lass ihn gehen. Lebendig. — Agosto, lui… — начал Лоренцо, но голос его дрогнул. — Слышал, что тебе сказали, ублюдок? — выдохнул Саша, вытирая кровь с лица и чувствуя, как рука Лоренцо на его горле снова сжимается от ярости. — August, deve mostrare dov'è il suo posto! — выкрикнул Лоренцо, его глаза полыхали. — Sta scavando sotto di noi dal primo giorno! Raccoglie informazioni! Lui È Romanov! Figlio di qualcuno che potrebbe essere un problema per Henry! È una Minaccia! E tu… lo stai proteggendo? — Das ist ein Befehl, Lorenzo,— повторил Август, и в его голосе зазвенела сталь. — Lass. Jetzt. Наступила мертвая тишина. Даже друзья Лиама, поднявшиеся с земли, замерли. Лоренцо смотрел на Августа, и в его глазах боролись преданность, обида и ужасающее понимание. Он медленно, с видимым усилием, разжал пальцы и отполз от Саши, вставая на ноги. — Perché, Agosto? — спросил он тихо, но так, что каждое слово было слышно. — Spiegami. Perche 'ti comporti cosi'? Questo… maiale Russo, questo cucciolo di suo padre, ti è diventato più vicino della famiglia? Più vicino di me? Di Miko? Di tutto quello che abbiamo passato? Это было слишком. Слишком личное, слишком больное. Август не ответил. Он просто шагнул вперёд и ударил. Это был не кулак в ярости. Это был точный, жёсткий, почти что академический удар, направленный не чтобы покалечить, а чтобы нейтрализовать. Но Лоренцо не стал уворачиваться. Он принял его на скулу, отшатнулся, и в его глазах вспыхнуло что-то дикое, раненое. Он ответил. И началась драка, от которой у Саши перехватило дыхание. Это не была уличная потасовка. Это был страшный, молчаливый танец двух идеально подготовленных бойцов, которые знали слабые места друг друга лучше, чем свои собственные. Они двигались с пугающей скоростью и точностью, блоки, удары, захваты — всё было выверено, лишено лишнего пафоса. Август держался на холодном, методичном контроле, Лоренцо — на яростной, обидной агрессии. Казалось, они равны. Но потом у Августа что-то пошло не так. После очередного жёсткого блока он резко закашлялся, и его рука непроизвольно потянулась к лицу. Из носа хлынула алая струйка крови. Он попытался отплюнуться, но на гравий выплеснулась не слюна, а сгустки крови. Его лицо исказилось не от боли, а от внутреннего ужаса. Он отступил, шатаясь, его взгляд стал стеклянным, уставившись в пустоту перед собой. Лоренцо замер, вся его злость мгновенно испарилась, сменившись паникой. — No, no, no.… — забормотал он, бросаясь к Августу. — Dove sono le tue pillole? Agosto, dove sono? Dammelo! Он начал лихорадочно шарить по карманам его куртки. Август не сопротивлялся, он стоял, содрогаясь, его дыхание стало хриплым, прерывистым. — Эй, — неуверенно сказал Лиам, вытирая кровь с разбитой губы. Он полез в карман своих штанов и достал маленький пластиковый пакетик с несколькими белыми таблетками. — У меня есть. Он… он мне последний раз продал. Про запас. Лоренцо схватил пакетик, но тут вмешался Саша. Он встал между ними и Августом. — Нет! — сказал он резко. — Ему не нужны эти таблетки! Это таблетки Освальда! Они его гробят! Лоренцо уставился на него с таким изумлением, будто тот заговорил на древне шумерском. — Ты… ты что, знаешь про Освальда? — прошептал он. — Про… приступы? — Я знаю про него больше, чем ты думаешь! — выпалил Саша, не в силах сдержаться. — И я знаю, что ему не нужно это химическое говно, чтобы заглушить боль! Ему нужно, чтобы его не трясли и не орали на него! И он повернулся к Августу, который теперь сидел на корточках, обхватив голову руками, беззвучно шевеля губами, его плечи тряслись от беззвучных рыданий или спазмов. Саша не побоялся. Он подошёл и, осторожно, как к раненому зверю, опустился рядом. Он не стал хватать его, трясти, кричать. Он просто обнял его за плечи, прижал к себе и начал говорить. Тихо, монотонно, повторяя одно и то же, как мантру: — Всё хорошо, Август. Я здесь. Ты в парке. Со мной. Освальда нет. Его нет. Это просто Лоренцо. Дурак Лоренцо. Всё кончилось. Дыши. Просто дыши со мной. Август, которого в такие моменты раньше могли успокоить только уколы и сильные седативные, начал медленно приходить в себя. Его дыхание, сначала рваное, стало глубже. Он не обнимал Сашу в ответ, но и не отталкивал. Он позволил ему держать себя, уткнувшись лицом в его плечо, и его дрожь понемногу стихала. Лоренцо стоял в двух шагах, всё ещё сжимая в руке пакетик с таблетками, и смотрел на эту сцену с немым, абсолютным потрясением. Он видел, как Август, в моменты своих самых страшных кошмаров, подпускал к себе этого парня. Доверял ему. Искал в нём опору. Это нарушало все законы их мира. — Что… что происходит? — тупо спросил один из друзей Лиама. Саша, всё ещё держа Августа, поднял на Лоренцо взгляд, полный вызова и усталости. — Что происходит? А то, что этот, слепой идиот, не видит! Мы с ним… — он запнулся, но правда рвалась наружу, переполняя его. — Мы вместе. Понимаешь? Не как враги. Не как соседи. А вместе. И никакие твои угрозы и «семейные ценности» этого не изменят! Слова повисли в воздухе, громкие и неоспоримые. Лиам и его ребята замерли с открытыми ртами, переваривая эту информацию. Лоренцо же отступил на шаг, как будто его ударили. Его лицо стало совершенно белым. Он смотрел на Сашу, потом на притихшего в его объятиях Августа, и в его глазах отразилось не просто удивление, а настоящий, глубинный шок, смешанный с обидой, предательством и страхом за того, кого он считал своим братом. Он проиграл. Не в драке. В чём-то гораздо более важном. И этот проигрыш отзывался в нём леденящей пустотой. Тишина, наступившая после взрыва правды, была оглушительной. Её нарушал только тяжёлый, прерывистый хрип, исходивший из груди Августа. Он медленно, с трудом отстранился от Сашиного плеча, на котором осталось тёмное пятно от крови. Его лицо было разбитым, нос ещё сочился, а в глазах, затуманенных отступившей паникой, бушевала новая буря — осознания последствий. — Идиот, — прохрипел он, больше самому себе, чем Саше, пытаясь встать на ноги. Его тело отзывалось болью на каждое движение. — Лоренц… — он повернулся, чтобы пойти за стремительно удаляющейся в темноту фигурой итальянца. — Лоренцо, стой! Я всё… всё объясню! Но Лоренцо не обернулся. Он лишь слегка замедлил шаг, и его голос, полный леденящей, сдавленной боли, донёсся сквозь ночную сырость: — Не надо мне ничего объяснять, Август. — Он произнёс его имя, как приговор. Затем сделал паузу и добавил почти шёпотом, но так, что слова врезались в тишину острыми лезвиями: — Оказывается, я совсем тебя не знаю… Майер. И он исчез в тени между корпусами, оставив после себя вакуум, холоднее зимнего ветра. Удар от этой фамилии, произнесённой с таким презрением, был для Августа сильнее любого физического удара. Он вздрогнул всем телом, как от пощёчины. — Лоренц! — его крик сорвался, хриплый и беспомощный. Он сделал порывистое движение вперёд, но сильная рука схватила его за запястье. Саша встал перед ним, его лицо тоже было в крови, но глаза горели не страхом, а гневом и обидой. — Зачем?! Зачем ты за ним идёшь? — выкрикнул он, не в силах сдержать нахлынувшую волну эмоций. Август попытался вырваться, но силы были на исходе. — Отпусти, Саша! Ты не понимаешь… он расскажет! Он всё расскажет дяде, Мико… — в его голосе звучала настоящая, животная паника, иная, чем от приступа. Паника предателя, пойманного с поличным. — Какая разница, что он расскажет?! — взорвался Саша, его пальцы впились в рукав Августа. — Почему тебя так безумно волнует, что о тебе подумают?! Что они скажут?! Разве то, что между нами, — это стыдно? Это грязно, что ли? — Ты не понимаешь! — крикнул в ответ Август, и в его глазах вспыхнуло отчаяние. Он рванулся, наконец высвободив руку, и схватил Сашу за плечи, тряхнув его. — Я не переживаю за себя, идиот! Я переживаю за тебя! Саша замолчал, ошеломлённый. Август, всё ещё тяжело дыша, говорил быстро, сбивчиво, его слова лились потоком, обнажая ту самую, страшную логику, которой он жил: — Лоренцо не просто уйдёт и надует губы! Он уйдёт прямо к Генриху! А Генрих… не простит такого. Не простит, что я, его наследник, его проект, связался с сыном его потенциального врага. И не просто связался… И как только Генрих узнает, он немедленно использует эту информацию. Как рычаг. Как угрозу. И первое, что он сделает — позвонит твоему отцу. Николаю Александровичу. Не с любезностями, Саша! С намёком. С угрозой. С фотографиями, если они у него есть. «Посмотри, Николай, на кого тратит время твой сын. На моего племянника. Это может быть… неудобно для всех». И тогда… — голос Августа сорвался, — тогда твой отец узнает. Не от тебя. Он узнает от врага. В самом худшем свете. И он либо сломает тебя, либо сломает нас. Или и то, и другое. Ты думаешь, это игра? Это шантаж! Это война! И я пытаюсь… я пытался тебя от этого уберечь! Спрятать! А ты… ты вывалил всё, как из ведра, на всех этих… — он махнул рукой в сторону замерших в ступоре ребят Лиама. Саша слушал, и его гнев медленно таял, сменяясь леденящим ужасом от осознания. Он видел не параноика, а стратега, просчитывающего ходы на десять шагов вперёд в игре, где ставки — их жизни и свобода. — Но… но мы же можем сказать, что это неправда, — слабо попытался он возразить. — Что Лоренцо всё выдумал из злости. — Не сработает, — коротко отрезал Август, его взгляд стал остекленевшим, уставшим. — Генрих проверит. У него есть люди везде. В этом общежитии, в университете. Он найдёт свидетелей. Наши прогулки, твои взгляды на лекциях… Это всё не спрятать. Я пытался создать дымовую завесу, дистанцию, а ты… ты поджёг весь лес, чтобы всем было видно наше пламя. Он отступил на шаг, его плечи поникли. Вся ярость и отчаяние, что двигали им секунду назад, сменились глухой, беспросветной усталостью. — Я не могу… я не могу сейчас это обсуждать. Я не могу смотреть на тебя, зная, какую опасность я на тебя навлёк просто тем, что позволил этому… случиться. И, развернувшись, он зашагал прочь. Не бегом, как Лоренцо. Медленно, тяжело, будто ноги были налиты свинцом. Каждый шаг отдавался в Сашиной груди тупой болью. — Август! — позвал Саша, но тот даже не обернулся. Его фигура растворилась в том же направлении, куда ушёл Лоренцо, только казалась бесконечно более одинокой и сломленной. Саша остался стоять посреди площадки. Ветер, холодный и пронизывающий, обдувал его разгорячённое лицо, смешиваясь со вкусом крови на губах. Он чувствовал себя опустошённым, разбитым и ужасно, непоправимо виноватым. Тишину нарушил осторожный кашель. Лиам и его ребята всё ещё были там, свидетели всего этого цирка. Они переглядывались, не зная, что сказать. — Сань… — начал Лиам, подходя ближе. Его лицо выражало не осуждение, а скорее озадаченное сочувствие. — Ты правда… с Августом? Ну, то есть… типа… — он сделал неловкий жест рукой, не решаясь выговорить. Саша медленно повернул к нему голову. В его глазах не осталось ни вызова, ни огня. Только усталая горечь. — Да, — коротко бросил он. — Проблема? — Не-не, ни в коем случае! — поспешно поднял руки Лиам, а его друзья закивали с такой готовностью, что это было почти комично. — Просто… неожиданно. Охуенно, конечно, но неожиданно. — Он потёр затылок, глядя на опустошённое лицо Саши. — Слушай, мне кажется, после такого… стресса нам всем надо по баночке пива. Разрядить обстановку. Как думаете, ребята? Парни тут же, с явным облегчением, подхватили идею, загомонив о «заслуженном отдыхе» и «крепком напитке после битвы». Лиам обернулся к Саше. — Ты с нами? Разделишь компанию? Саша посмотрел в ту сторону, где исчез Август. Там была только темнота и чувство непреодолимой стены, выросшей между ними в считанные минуты. — Нет, я… — он хотел сказать «я пойду за ним», но слова застряли в горле. Август хотел одиночества. Он ясно дал это понять. Лиам, следивший за его взглядом, мягко хлопнул его по плечу. — Думаю, твоей… э-э-э… бестии, — он с трудом подобрал слово, — сейчас надо побыть одной. Остыть, понять всё. А тебе — отвлечься. Иначе сойдёшь с ума, пока ждёшь. Пошли. У нас в комнате тихо, никто не будет лезть с дурацкими вопросами. Просто пиво и тишина. Саша колебался секунду. Мысль о том, чтобы идти в пустую комнату и ждать, терзаясь, была невыносима. Он кивнул, почти машинально. — Ладно. Только… ненадолго. — Конечно, — улыбнулся Лиам, уже разворачиваясь и жестом собирая свою небольшую команду. — Пошли, братва. Нам есть что обсудить. Без лишних ушей. И они тронулись в сторону общежития, но не к привычному крылу, а в дальний корпус, где жили спортсмены. Саша шёл в центре этой группы, чувствуя себя чужим и потерянным. Его мысли были далеко — в темноте, где брели двое раненых мужчин: один — с разбитым сердцем друга, другой — с разбитым сердцем и страшным грузом вины за ту бомбу, которую они только что взорвали над своей хрупкой, едва зародившейся вселенной. А он, зачинщик этого взрыва, шёл пить пиво, потому что не знал, что ещё можно сделать. Комната, в которую Лиам и его команда привели Сашу, была полной противоположностью стерильной, вылизанной каморке, которую он делил с Августом. Здесь царил здоровый, немного свинячий хаос, пропитанный запахом пота, старого ковра, дешёвого освежителя воздуха и теперь — хмельного пива. Стены были увешаны постерами с качками, спортивными графиками и парой вызывающих картинок. В углу громоздились гантели и гриф от штанги, прикрытые брошенными футболками. — Проходи, не стесняйся, — широким жестом пригласил Лиам, сбрасывая куртку на груду похожей одежды на стуле. — Последний раз вы к нам с Вернером заходили… в сентябре, кажется. С тех пор многое поменялось. Например, мы убрали старые, вонючие банки из-под протеина и купили новые! — Он с гордостью пнул ногой картонный ящик из-под пива, стоящий у дивана. — И… ну, пива прибавилось. Парни рассаживались кто где: кто на продавленном кожаном диване, кто на единственном кресле с оторванной подлокотником, кто прямо на полу, прислонившись к стене. Сашу почтительно усадили на лучшее место — на диван возле низкого столика, заваленного пачками чипсов, сухариков и орешков. — Сань, ты больше рыбку или сухарики? — оживлённо спросил парень с коротким ежиком волос и веснушками, тряся перед его носом двумя пачками. — Кеш, идиот, он же гость! — другой, более коренастый, дал веснушчатому подзатыльник. — Выкладывай всё добро на стол, жлоб! — Держи, — Лиам протянул Саше ледяную, запотевшую банку какого-то крепкого европейского пива. — Отличное, честно. Саша взял банку, почувствовав приятную, обжигающую пальцы прохладу. В этот момент кто-то с другой стороны протянул ему открытую пачку сигарет. — Сигаретку? Расслабишься. Саша колебался. — Разве в общежитии вообще можно курить? — спросил он, оглядываясь на запертое окно. — Нет, — спокойно, как о погоде, ответил Лиам, уже открывая свою банку с громким пшиком. — Но правила, брат, созданы для того, чтобы их нарушать. В меру, конечно. И с открытым окном потом. — Откуда у вас… всё это? — спросил Саша, открывая свою банку и делая первый, горьковатый глоток. Жидкость обожгла горло, но затем разлилась тёплым, расслабляющим волнением по животу. Лиам хмыкнул, разваливаясь в кресле. — Хах, спрашиваешь. Твой… эм, Август, — он сделал паузу, ища нейтральное слово, — он же работал тут какое-то время мелким курьером по таблеткам. Ты думаешь, он был единственным, у кого были «полезные» связи? У нас тут есть ребята, которые приносят кое-что и по-хлеще. Пиво — это так, мелочи жизни. — Удивительная система, — пробормотал Саша, делая ещё один глоток. Алкоголь начал делать своё дело, притупляя остроту переживаний, заволакивая мозг мягкой, ватной пеленой. Тут веснушчатый парень, Кеш, не удержался. Он наклонился вперёд, его глаза блестели от любопытства и лёгкого опьянения. — А вы с ним… просто трахаетесь, или у вас прямо серьёзно всё? — Кеш, я тебя сейчас сам выкину в окно, блин, заткнись! — зашипел на него коренастый парень, снова замахиваясь для подзатыльника. — Ладно, ладно! — Кеш отгородился руками. Лиам лишь покачал головой, но улыбался. — Кстати, Сань, знакомься официально, раз уж так вышло, — сказал Лиам, делая жест вокруг. — Это Кеша, наш болтун и вечный голодный. Рома — наш качок-интеллектуал, читает Ницше между подходами. Семён, он же Сёма, — кивок на коренастого, — наш мастер на все руки, может и дверь взломать, и розетку починить. Артём, Тёма, — высокий, молчаливый парень у окна, — снайпер в тире и лучший слушатель. А это Ваня и Стёпа, наши близнецы-разрушители, не пытайся их различать. Ну а меня ты знаешь. — Он подмигнул. — Лиам. Глава этого безумного приюта. Саша кивнул каждому, с трудом запоминая имена. Потом, после паузы, тихо добавил: — Приятно познакомиться. И… нет. Не просто так. У нас всё серьёзно. В комнате на секунду воцарилась тишина, которую нарушил свист одного из близнецов. — Офигеть, — прошептал Рома, откладывая свою банку. — А как у тебя вообще получилось? Вы же вроде… ну, на ножах были сначала. Все видели. Он тебя чуть ли не сквозь землю смотрел. — Не ладили, — вздохнул Саша, потягивая пиво. — Но потом… поладили. — Респект, честно, — сказал Лиам, и в его голосе звучало неподдельное уважение. — Я, честно говоря, Сань, на первом курсе сам решил за ним приударить. — Послышались сдержанные присвистывания и смешки. — Тихо, черти! Я только начал! — прикрикнул Лиам, но без злобы. — Я сам… ну, я по всем фронтам, и по девушкам, и по парням. И Август на тот момент уже был главой студсовета. Ну, а я что, губа не дура? Парень умный, чертовски красивый, хоть и выглядит… ну, честно, педиковато. Холодный такой, отстранённый. Ну, я и подкатил. С наивной улыбкой и предложением «потренироваться вместе». — Он сделал театральную паузу, выпил. — Так он меня отхуярил, что я аж забыл, что таких, как он, я обычно на завтрак съедал. Разобрал по косточкам мой подход, мои мотивы, мою «примитивную тактику». Будто рентгеном просветил. Ушёл я тогда с чувством, будто меня раздели и вывернули наизнанку. И без единого матерного слова, заметь. Все засмеялись, даже Саша невольно ухмыльнулся, представляя себе эту картину. Алкоголь тек по жилам, развязывая языки и смывая остатки стеснения. В какой-то момент, когда Саша наклонился, чтобы взять ещё сухариков, растянутый воротник его футболки съехал, обнажив шею. — Опа! — воскликнул Кеша, тыча пальцем. — А это что за марка? Прям как от клыков! Все взгляды устремились на Сашину шею. Там, чуть ниже линии волос, чётко виднелся уже побледневший, но всё ещё отчётливый след укуса — полукруг отпечатков зубов с небольшим синяком в центре. Саша поспешно поправил воротник, чувствуя, как жар разливается по лицу. — Так вы всё-таки ебётесь? — снова, с детской непосредственностью, выпалил Кеша. — Да заткнись ты, ебаный колун! — на этот раз за него вступился не только коренастый Сёма, но и один из близнецов швырнул в Кешу скомканной фантик. — Да, мы… занимаемся. То есть, занимались, — сдавленно пробормотал Саша, откидываясь на спинку дивана и залпом допивая свою банку. Голова уже приятно кружилась. — А сейчас что? — спросил Лиам, его взгляд стал более серьёзным. Он ловко поймал брошенную ему из кулера следующую банку и протянул Саше. — Он ломается? Или… ты ломаешься? Саша взял банку, открыл её. — Не хочет… в общежитии. Считает это… опасным. — Пф, — фыркнул Сёма, разминая плечи. — Так у него же целый отдельный кабинет студсовета выделен! С диваном! И дверь с замком! — Ага, — с сарказмом добавил Рома, швыряя в урну пустую пачку от сухарей. — И ты думаешь, Вернер со своей маниакальной педантичностью и паранойей безопасности разрешил бы там этим заниматься? Он там, наверное, пол протирает по часам и бумаги расставляет под углом 90 градусов. Это не место для жизни, это святая святых его контроля. Разговор покатился дальше, перетекая на другие темы — учёбу, спорт, преподавателей. Пиво текло рекой, банки пустели, голоса становились громче, смех — более развязным. Саша постепенно расслаблялся, растворяясь в этой простой, бесхитростной мужской компании, где не нужно было ни за кем подбирать слова, ни скрывать эмоции. Здесь он был просто «Сань», парень, которого побили, у которого проблемы с крутым парнем, и которого нужно поддержать пивом и дурацкими разговорами. Когда часы показывали уже за полночь, а глаза у всех были стеклянными, Лиам объявил: — Всё, братва, на сегодня хватит. Сань, тебя проводить? Саша, с трудом поднимаясь с дивана пол под ногами слегка плыл, покачал головой. — Нет-нет, я сам… дойду. Спасибо, ребята. Правда. — Ну, смотри, — Лиам похлопал его по плечу. — Если что — мы тут. Дверь не запираем. Ну, почти. Стучась о косяки и слегка пошатываясь, Саша выбрался в коридор. Холодный воздух немного протрезвил его. Он побрёл по знакомым, теперь пустым и звонким коридорам к своему крылу. Мысли были тягучими, мутными, но одна пробивалась сквозь алкогольный туман ярко: он должен видеть Августа. Сейчас. Дойдя до своей двери, он с трудом вставил ключ, несколько раз промахнувшись. Наконец, щёлкнул замок. Он толкнул дверь и замер на пороге. На кухне, за столом, под тусклым светом одинокой лампы, сидели двое. Лоренцо и Август. Они не пили чай, не ели. Они просто сидели, и напряжение между ними висело в воздухе густым, почти осязаемым облаком. Оба обернулись на звук открывающейся двери. Лоренцо увидел Сашу — его покрасневшее лицо, мутные глаза, неуверенную позу. На губах итальянца появилась ядовитая, кривая усмешка. — О, явилась твоя пьяная русская свинота, — проговорил он, не сводя с Саши холодного взгляда. — Помочь уложить? Или сам справишься? Август, чьё лицо было бледным и замкнутым, резко мотнул головой. — Справлюсь, — отрезал он ледяным тоном. — Иди, Лоренцо. Мы закончили. Лоренцо медленно поднялся, бросив на Августа долгий, тяжёлый взгляд, полный немых вопросов и упрёков. Потом, не глядя на Сашу, вышел в коридор, громко хлопнув дверью на выходе из кухни. Август остался сидеть, его взгляд теперь был прикован к Саше. В его карих глазах не было ни нежности, ни ярости. Была лишь усталая, бесконечно далёкая пустота. — Ты где так нажрался? — спросил он ровно, без интонации. Голос его, такой знакомый и сейчас такой чужой, протрезвил Сашу окончательно. Но не разумом, а новой волной обиды и гнева. — С Лиамом и его… ребятами, — выпалил он, шатаясь, заходя на кухню. — А ты? О чём с Лоренцо… так долго говорил? Опять про… про угрозы? Про то, как меня… списать со счетов? — Саша, иди спать. Ты пьян, — сказал Август, вставая. Он попытался взять его под локоть, чтобы направить в комнату, но Саша резко дёрнулся. — Не трогай меня! — почти крикнул он. — Ты всё решаешь за меня! Что мне говорить, что скрывать, с кем общаться! Тебе плевать, что подумает мой отец! Тебе плевать, что я хочу! Ты делаешь из меня беспомощного идиота, который должен прятаться у тебя за спиной! Он толкнул Августа в грудь, заставляя того отступить в сторону их комнаты. Август, удивлённый напором, позволил себя втянуть. В комнате, в темноте, пьяная ярость Саши наконец вырвалась наружу. Он прижал Августа к стене, его пальцы впились в плечи. — Ты так боишься за меня? Или просто боишься, что твой идеальный, контролируемый мир даст трещину из-за какого-то… русского свиноты, как он сказал?! — Прекрати, — сквозь зубы произнёс Август, но в его голосе уже зазвенели первые нотки опасности. — Ты не в себе. — Я в себе больше, чем когда-либо! — рыкнул Саша и, повинуясь слепому порыву, попытался его поцеловать. Не нежно, а грубо, жадно, с желанием не соединиться, а подчинить, доказать своё право. Август вырвался. Оттолкнул его так, что Саша отлетел к кровати и, споткнувшись, рухнул на пол. Гнев, смешанный с алкоголем и обидой, ослепил Сашу. Он вскочил и бросился на Августа, повалив его на пол рядом. Началась не драка, а жалкая, беспомощная возня двух уставших, измученных людей. Август, хоть и трезвый, был вымотан эмоционально и физически после разговора с Лоренцо. Саша же был силён пьяной, неконтролируемой яростью. В какой-то момент, в клубке конечностей и тяжелого дыхания, Саша оказался сверху. Он снова попытался прижать губы к губам Августа, одной рукой зажимая ему скулы. Август вырывался, его глаза в темноте горели теперь настоящим гневом и… отвращением. И тогда Саша, потеряв последние остатки контроля, ударил его. Не кулаком, а резким, звонким шлепком по щеке. Звук хлопка оглушительно прозвучал в тишине комнаты. Наступила мертвая тишина. Август замер под ним. Потом, одним плавным, ужасающе быстрым движением, он высвободил руку и со всей силы ударил Сашу в солнечное сплетение. Воздух с свистом вырвался из Сашиных лёгких. В следующее мгновение мир перевернулся, и теперь уже Август прижал его к полу, его колено уперлось в грудь Саши, а руки жестко фиксировали его запястья. Саша попытался вырваться, но сил не было. И тогда через него прорвалось всё: стыд, ужас от содеянного, страх потерять его навсегда. По его грязному, в синяках и крови лицу потекли горячие, беззвучные слёзы. — Прости… — захлёбываясь, прошептал он. — Прости, я не хотел… я не хотел тебя бить… Август, прости… Его тело обмякло, борьба ушла из него. Он лежал, плача, глядя в потолок, чувствуя тяжесть тела на себе и ледяную тишину в ответ. Через минуту его дыхание выровнялось, стало глубоким и прерывистым. Алкоголь, адреналин и эмоциональное истощение сделали своё — сознание начало отключаться. Его веки тяжело сомкнулись, и он уснул прямо там, на холодном полу, под тяжестью того, кого он любил, и кого только что ударил. Август ещё какое-то время сидел на нём, его грудь тяжело вздымалась, а в глазах, смотревших на спящее, заплаканное лицо, бушевала целая вселенная боли, ярости и невозможного выбора. Потом он медленно, очень медленно, поднялся, оставив Сашу лежать. Он подошёл к кровати, взял одеяло и, сжав зубы от какого-то внутреннего усилия, накрыл им спящего. Сам же сел на край своей кровати, уставившись в темноту, в которой, казалось, не было ни ответов, ни выхода. Сознание вернулось к Саше не плавно, а обрушилось тяжёлой, свинцовой плитой похмелья. Голова гудела так, будто внутри неё провели отбойным молотком ремонтные работы, а в висках стучал отчаянный, неумолимый пульс. Он лежал в своей кровати, укрытый одеялом, которого не помнил, чтобы натягивал. Первый проблеск мысли — туманный, обрывочный: темнота, гнев, рыдания, холодный пол под щекой, тяжесть сверху… и ощущение непоправимой, удушающей вины. Он попытался приподняться. Тело отозвалось протестующей болью в каждом мускуле, особенно в солнечном сплетении, где ночью побывал кулак Августа. С трудом, кряхтя, он сел на краю кровати, уронив голову в ладони, пытаясь втиснуть разбуженные воспоминания обратно в тёмные закоулки разума. Это не помогло. Фрагменты всплывали, как обломки кораблекрушения: ядовитая усмешка Лоренцо, ледяной взгляд Августа, вкус пива и собственной крови. Тишину в комнате, густую и тяжёлую, нарушил резкий, чёткий звук. Стеклянный стакан, поставленный с небрежной точностью на деревянную поверхность тумбочки. Саша медленно поднял взгляд, заставив сфокусироваться затуманенные глаза. Август стоял у своего шкафа, спиной к нему. Он уже был одет в свои привычные чёрные брюки и чёрную же рубашку с коротким рукавом, которая подчёркивала резкие линии его плеч и предплечий. Он не обернулся, продолжая разбирать что-то на полке. Стакан с водой и одна белая таблетка, лежащая рядом, были единственным знаком его внимания — безмолвным, деловым, как услуга сиделки в клинике. — М… Август, — голос Саши прозвучал хрипло, чужим. Он сглотнул, пытаясь смочить пересохшее горло. — Что… что вчера было? — Перебрал с Лиамом и его компанией, — ответил Август, не меняя позы. Его голос был ровным, безэмоциональным, как у диктора, зачитывающего сводку погоды. — Ничего особенного. — Ох, прости, — Саша потёр виски, чувствуя, как подступает новая волна тошноты от осознания. Картинка с пивом, шумной комнатой и бессвязными разговорами прояснилась. — Я не думал, что меня так… разнесёт с пива. Я… я дебоширил? Наделал глупостей? — Нет, — тот же плоский, информационный тон. Август взял с вешалки строгий чёрный галстук и начал его завязывать перед зеркалом на дверце шкафа, его пальцы двигались автоматически, с привычной ловкостью. — Вёл себя в рамках приемлемого для пьяного. Но что-то было не так. Эта отстранённость была не обычной утренней замкнутостью Августа. Это была стена. Высокая, гладкая, без единой щели. Саша почувствовал холодок под ложечкой, не связанный с похмельем. — Ты… ты на меня обижен? — осторожно спросил он, наблюдая за отражением Августа в зеркале. Тот лицо оставалось каменным. — Из-за… Лоренцо? Из-за того, что я всё выболтал? Август закончил с галстуком, поправил узел. — Я решил с ним проблему. Всё улажено. Ты можешь не беспокоиться. «Улажено». Какое страшное, безликое слово. Саша представил, как это «улаживание» выглядело: два молчаливых, напряжённых человека за столом, обмен колкими фразами, холодные договорённости. Он выпил таблетку, запив её большим глотком воды, которая показалась ему безвкусной и тяжёлой. — Но что именно ты сказал? — настаивал Саша, вставая. Ноги дрожали, но он удержался. — Что он теперь думает? Что он будет делать? — Саша, — наконец, резко, произнёс Август. Его голос, был усталым, в нём не было ни искры жизни, ни даже привычной утренней раздражённости. — Тема закрыта. У меня лекция через двадцать минут. И тут, когда Август потянулся, чтобы надеть пиджак, Саша увидел. На его запястьях, там, где кожа была особенно тонкой и бледной, отчётливо проступали синяки. Небольшие, но явные — тёмно-фиолетовые отпечатки пальцев. Как будто его кто-то с силой хватал и держал. В Сашиной голове что-то щёлкнуло. Он забыл про головную боль, про слабость. Он сделал два шага вперёд, его рука инстинктивно потянулась и схватила Августа за руку выше этих синяков, заставив того обернуться. — Подожди. Это… что это? — его голос дрогнул. Он повернул руку Августа, чтобы лучше рассмотреть. А потом его взгляд поднялся выше, к лицу. И он увидел то, чего не хотел бы видеть никогда: на левой скуле Августа, почти у самого виска, лёгкий, желтеющий синяк. Едва заметный, но неоспоримый. След от удара. От его удара. Мир вокруг Саши поплыл, но на этот раз не от алкоголя. — Это… — он потерял дар речи, его пальцы разжались, отпустив руку Августа. Он уставился на этот синяк, и ужас, холодный и липкий, заполнил его всего. — Это… я сделал? — прошептал он, и его рука снова потянулась, уже чтобы коснуться, проверить реальность этого кошмара. Август резко отдёрнул голову, избегая прикосновения. Его губы сжались в тонкую белую нить. — Ты… — он начал, но вместо гнева из его груди вырвалось лишь короткое, презрительное фырканье. Он отступил на шаг, поправляя манжет пиджака, чтобы скрыть синяки на запястьях. Этого было достаточно. Для Саши это молчание стало оглушительным признанием. Чувство вины, спавшее похмельной тяжестью, проснулось и вцепилось в его горло когтями. Он не думал. Его тело отреагировало само. Он опустился на колени прямо на холодный линолеум, его руки бессильно упали на колени Августа. — Прости, — вырвалось у него, голос срывался на рыдания. — Прости, я не хотел, клянусь, я не хотел тебя бить, я был пьян, я был вне себя, я… я никогда бы не поднял на тебя руку в здравом уме, прости, пожалуйста, прости… — Саша, встань, — прозвучало над ним. Голос Августа был твёрдым, но без злобы. Скорее усталым. Он попытался поднять его под локоть. — Встань, не позорься. Но Саша не слушал. Слёзы текли по его лицу, смывая остатки вчерашней грязи и крови. Он цеплялся за его брюки, как утопающий за соломинку. — Я сволочь, я животное, я… как я мог… после всего, что ты для меня… я тебя ударил… — Саша, послушай меня, — Август опустился на корточки перед ним, его лицо теперь было на одном уровне. Он взял Сашу за подбородок и заставил поднять голову. В его глазах не было прощения — там была усталая, суровая ясность. — Да, мне неприятно. Неприятно, что ты напился до состояния скотобазы. Неприятно, что ты поднял на меня руку. Но я не хрупкая девочка из института благородных девиц. Я такой же парень, как и ты. Я могу дать сдачи. И дал. Мы уже квиты. — Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание Саши. — И кстати, напомню, в начале наших… взаимодействий, драки тоже были. Так что не делай из этого трагедию мирового масштаба. — Но сейчас-то мы не в таких отношениях! — выдохнул Саша, всхлипывая. — Сейчас всё иначе! Я люблю тебя, а не ненавижу! Август вздохнул, долгим, усталым выдохом. Он встал, выпрямился. — Саша, пожалуйста. Закроем эту тему. Я сказал — я не в обиде. Правда. А ты не обязан себя изводить до самоуничтожения. Просто… больше не пей столько. Он снова отвернулся к шкафу, доставая тональный крем в небольшом флаконе — явно женский. Он нанёс немного средства на пальцы и начал аккуратно маскировать синяк на скуле, потом — следы на запястьях, закатывая рукава рубашки. Саша, всё ещё сидя на полу, смотрел на это с новой волной стыда. — Ты будешь ходить так целый день? — тихо спросил он. — Да, — отмахнулся Август, не глядя на него. Его движения были точными, профессиональными. — Сейчас ничего не видно. Иди умойся, приведи себя в порядок. Завтрак на кухне на столе. На первую пару я тебе заявление уважительное написал и отнесу преподавателю. Можешь не приходить, отлежись. Закончив с маскировкой, он надел пиджак, застегнул его на одну пуговицу, взял свой портфель и сумку для ноутбука. Он был готов к выходу — безупречный, холодный, неприступный Август Вернер. Но на пороге он остановился, обернулся. Его взгляд упал на Сашу, который всё ещё сидел на полу, сгорбленный, с красными, опухшими глазами, воплощение жалкого раскаяния. Что-то дрогнуло в каменной маске Августа. Не улыбка, не нежность. Миг слабости, почти незаметный. Он сделал шаг назад, подошёл к Саше, наклонился и быстро, сухо, почти невесомо коснулся губами его щеки. Поцелуй был быстрым, как взмах крыла птицы, и таким же безэмоциональным. — Не переживай так, — тихо сказал он. Его губы были близко к уху Саши. — И… просто забудь, что было прошлой ночью. Ладно? И, не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Саша остался один. Тишина в комнате, только что нарушенная его рыданиями и голосами, снова сгустилась, но теперь она была иной — не пустой, а заполненной гулким эхом его собственного отвращения. Он медленно поднялся с пола, его ноги дрожали. Он посмотрел на свою руку, ту самую, что нанесла удар. Потом на стакан с водой на тумбочке — последний знак заботы от того, кого он обидел. Он подошёл к зеркалу. Его собственное отражение было отталкивающим: опухшее лицо, синяк под глазом от драки с Лоренцо, следы слёз. А в глазах — глубокое, тошнотворное отвращение. Он ударил человека, которого любил. Не в драке, не в самозащите. В пьяной, глупой, неконтролируемой ярости. Август простил. Или сделал вид. Но Саша знал — он сам себе этого никогда не простит. Он стоял перед зеркалом, глядя в глаза своему позору, и тишина вокруг него звенела леденящим звуком окончательно рухнувшего доверия — к самому себе. Завтрак, который Август оставил на столе — аккуратная яичница и чай — пролез в глотку Саши комьями глины и стыда. Он жевал механически, почти не чувствуя вкуса, его мысли были заняты одной порочной петлей: он ударил его. Он поднял руку на Августа. И самое ужасное — тот простил. Вернее, сделал вид, что простил. Эта холодная, деловая снисходительность ранила куда сильнее, чем гнев или бойкот. Она словно ставила крест на их отношениях как на чём-то значимом, переводя в разряд досадных инцидентов, которые можно «закрыть» и «забыть». Изводя себя этим самоедством, Саша пришёл к единственному логичному, хоть и пугающему решению: он пойдёт на то самое собрание студсовета. А после — в кабинет Августа. Они должны поговорить. Ещё раз. Хотя о чём, чёрт возьми, разговаривать? «Прости, что ударил тебя» уже прозвучало и было отвергнуто. «Пожалуйста, разозлись на меня» — звучало как мазохизм. «Я больше не буду пить» — пустая ложь в момент отчаяния. Он привёл себя в порядок с почти военной тщательностью — холодный душ, сменная одежда, попытка скрыть синяк под глазом тональным кремом, который он с грехом пополам раздобыл у соседа по этажу. Образ в зеркале был приемлемым: обычный студент, слегка уставший, но не разбитый морально. Лжец. Путь до главного корпуса университета стал для него испытанием. Каждый взгляд, брошенный в его сторону, казался ему осуждающим, каждый шёпот — обсуждением вчерашнего скандала. Он поднимался по широкой мраморной лестнице, стараясь держаться поближе к стене, когда услышал знакомые голоса на площадке второго этажа. — Ох, Сань! Привет! — Лиам, казалось, вообще не страдал от вчерашнего. Он сиял, как начищенный самовар, в окружении своей команды — Кеши, Сёмы, Артёма и близнецов. — Как добрался вчера? Мы, кажется, немного… перебрали? — Нормально, — коротко, почти отрывисто бросил Саша, пытаясь пройти мимо, не встречаясь взглядом. Он не хотел сейчас этих напоминаний о своём пьяном позоре. Но Лиам был не из тех, кого легко отшить. Его улыбка немного потускнела, улавливая напряжение в позе Саши. — Эй, стой. Что-то случилось? — спросил он, уже серьёзнее. — С Августом что? — Нет-нет, всё в порядке, — поспешно, слишком поспешно ответил Саша, делая шаг в сторону коридора, ведущего к аудитории собраний. И тут он почувствовал, как воздух вокруг сгустился. Не от присутствия Лиама. Сзади, из-за поворота лестницы, донеслись тяжёлые, неспешные шаги и до боли знакомый, скрипучий голос, пропитанный фальшивой слащавостью. — Слышь, пидор рыжий. Не спеши так. Саша замер, потом медленно обернулся. Перед ним, перекрывая путь, стоял Дмитрий. Не один. С ним было пятеро его «сподвижников» — ребята попроще, с туповатыми, но злыми лицами. Они образовали полукруг, отрезая Сашу от группы Лиама. Дмитрий ухмылялся, его глаза, маленькие и пронзительные, скользили по Саше с откровенным удовольствием. — Чего тебе, Дима? — спросил Саша, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё сжалось в комок. — Да так, поболтать хочется, — протянул Дмитрий, делая шаг вперёд. Он пах дешёвым табаком и агрессией. — Вижу, ты с утра какой-то нервный. Небось, твой… принц на белом коне не оценил твоих вчерашних любезностей? — Он ехидно кивнул на лицо Саши. За спиной Саши зашевелились. Лиам и его ребята сдвинулись ближе, образуя свой круг. Напряжение на площадке достигло точки кипения. — Отвали, Димон, — грубо бросил Лиам. — Не видишь, человеку не до тебя. — Я не с тобой разговариваю, выродок, — не глядя на Лиама, парировал Дмитрий. Его взгляд не отрывался от Саши. — А с ним. У нас деловой разговор. — Он наклонился ближе, и его шёпот стал вкрадчивым, ядовитым. — Видишь ли, рыжик, у меня тут небольшая проблемка с допуском на главенство клуба. Наш дорогой глава студсовета, твой… друг, — он сделал ударение на слове, — затягивает с подписанием бумаг по моей команде. Какие-то там «нарушения регламента» выдумывает. А мне очень нужно. Для репутации, так сказать. — И что я могу сделать? — сквозь зубы процедил Саша, чувствуя, как по спине бегут мурашки от предчувствия. — А ты можешь очень многое, — улыбка Дмитрия стала шире, хищнее. — Ты можешь надавить на свою… подстилку. Шепнуть ему на ушко. Объяснить, что будет, если он не перестанет чинить препятствия. Например, можно сделать так, чтобы вместо этой банды неудачников, — он кивнул в сторону Лиама, — главой спортивного клуба стал кто-то более… адекватный. Я, например. А ты, как его близкий друг, можешь ему это грамотно донести. Чтобы всем было хорошо. Ну, или… не очень. Саша почувствовал, как его охватывает волна бессильной ярости. Он сжал кулаки. — С какой такой стати я должен тебе подчиняться? Ты что, мне начальник? Дмитрий не ответил сразу. Он медленно, с театральным пафосом, достал из кармана своего засаленного бомбера телефон. Разблокировал его, что-то листал, а потом повернул экран к Саше. На экране, чуть засвеченная, но невероятно чёткая, была фотография. Сделанная, судя по ракурсу, из-за деревьев. На ней были двое. Он и Август. В парке. Под тем самым фонарём. Их лица были близко, губы соприкасались в том самом, нежном, украденном у ночи поцелуе. Качество было отличным. Узнать их было невозможно лишь слепому. Весь воздух вырвался из Сашиных лёгких. Мир накренился. Он услышал, как кто-то из парней Лиама тихо выругался. — Красиво, да? — прошипел Дмитрий, наслаждаясь эффектом. — Очень… душевно. Представляю, как обрадуется папочка Романов, когда получит такую открытку. Или ректорат. Или вся университетская газета. А можно и то, и другое, и третье. Всё зависит от твоего… сотрудничества, рыжик. Саша стоял, не в силах пошевелиться. Он был пойман. Загнан в угол. Угроза была не абстрактной — она была конкретной, цифровой, ужасающе реальной. Он видел, как лицо Лиама исказилось от гнева и понимания, но даже их ярость сейчас ничего не значила перед этим чёрным экраном. — Я… я подумаю, — выдавил он наконец, голос его прозвучал хрипло и неуверенно. — Умница, — Дмитрий похлопал его по щеке — жест унизительный, властный. — Думай. Но недолго. У меня мало терпения. До завтра. — И, бросив последний насмешливый взгляд на всю компанию, он развернулся и ушёл, его свита потянулась за ним. На площадке воцарилась гробовая тишина. Саша стоял, глядя в пол, чувствуя, как стыд и страх скручивают его внутренности в тугой узел. Лиам первым нарушил молчание, подойдя и положив тяжёлую руку ему на плечо. — Сань… это пиздец. Саша лишь кивнул, не в силах говорить.

***

Собрание студсовета проходило в тумане. Саша сидел где-то с краю, почти не слушая, что говорит Август. Тот стоял во главе стола, безупречный, собранный, его голос, ровный и уверенный, разбирал текущие вопросы, планы на игры, проблемы с расписанием. Каждое его слово, каждый жест отдавались в Сашиной голове болезненным эхом: он целовал этого человека. И кто-то это видел. И теперь это может уничтожить всё. Он ловил на себе взгляды. Лиам сидел через несколько человек, его лицо было мрачным. А ещё… Виктория, несколько раз задерживала на нём взгляд чуть дольше, чем нужно, её тонкие брови были слегка приподняты в вопросе. Она что-то чувствовала. Улавливала его панику. Когда Август, наконец, объявил собрание оконченным, Саша хотел одним из первых выскользнуть, чтобы догнать его в кабинете. Но Лиам был быстрее. Он встал, растянувшись во весь свой немалый рост, и громко, на всю аудиторию, объявил: — Так, народ, кто не занят — го в столовую! Обсудим детали по дебюту за кружкой чая! Или чего покрепче! Началось движение, шум, смех. Лиам подошёл к Саше, который сидел, всё ещё приклеенный к стулу. — Пошли, — тихо, но настойчиво сказал Лиам, хватая его под локоть. — Что ты делаешь? — прошипел Саша, пытаясь вырваться. — Мне нужно к Августу! — И что ты ему скажешь? — так же тихо парировал Лиам, силой поднимая его и направляя к выходу вместе с толпой. — Что тебя шантажируют фоткой? И он либо полезет разбираться с Димоном, либо начнёт что-то крутить, что в итоге вылезет боком тебе же? Успокойся. Проблему с Димой можно решить. И не так, как он хочет. Но для этого нужна холодная голова, а не истерика. Они вышли в коридор. Август как раз проходил мимо, направляясь в свой кабинет. Его взгляд скользнул по Саше и Лиаму, задержавшись на мгновение на том, как спортсмен держит Сашу за локоть, на их близком, подозрительном перешёптывании. Но выражение его лица не изменилось. Ни тени интереса, ни вопроса. Просто холодное, безучастное скольжение взгляда, будто он видел двух случайных студентов, а не человека, с которым делил постель и которому только вчера пришлось давать сдачи. Он просто кивнул Лиаму, как коллеге по студсовету, и прошёл мимо, не оборачиваясь. Эта ледяная отстранённость ударила Сашину больнее, чем любое обвинение. Август его игнорировал. Вычеркнул. Включил режим того, для которого личные драмы — досадный шум. Лиам, заметив этот взгляд, лишь тяжело вздохнул и потянул Сашу дальше, к столовой. — Видишь? Сейчас он не в том состоянии, чтобы тебя слушать. Давай сначала с моими ребятами обсудим, как быть с этой фоткой. Потом будешь решать, что говорить своему… ледяному принцу. Саша позволил себя увести, чувствуя себя не человеком, а разменной монетой в игре, правил которой он не знал, а ставки в которой росли с каждой минутой. Заседание затянулось. Главы клубов, рассевшись за длинным полированным столом, вели монотонное обсуждение предстоящего «дебюта» — университетского бала, обставляя его словно военную операцию. Саша сидел, отгороженный от этого гула непроницаемой стеной собственных мыслей. Лиам, уловив его состояние, после формального окончания собрания буквально окружил его своей командой и увёл в дальний угол столовой, к их привычному столу у окна. Сёма, Кеша, Артём и близнецы слушали, хмурясь, пока Саша, запинаясь и путаясь, излагал суть угрозы Дмитрия. Предложения сыпались одно за другим: от прямого физического выяснения отношений «Мы их сейчас всей толпой в углу коридора накроем!» до попыток выкрасть телефон. Но каждый вариант разбивался о жестокую реальность: насилие породит ещё большие проблемы, а кражу легко доказать. Лиам, скрестив массивные руки на груди, мрачно наблюдал за дискуссией, его обычно открытое лицо было сосредоточенным. Он видел главное: Саша не готов ни к драке, ни к авантюре. Он был на грани, и любое давление могло его сломать. — Всё, — наконец резко оборвал Лиам бесплодный спор. — Тупик. Сань, тебе нужно время остыть. А им, — он кивнул в сторону кабинета Августа, — нужно дать остыть друг другу. Иди, поговори. Но только не вали всё на него одного. Не загораживай собой этого ублюдка Дмитрия. Понял? Саша кивнул, чувствуя пустоту вместо облегчения. Логика Лиама была железной, но она не отменяла сжимающегося в груди ледяного кома. Дверь в кабинет Августа была приоткрыта. Саша постучал костяшками пальцев, не дожидаясь ответа, и вошёл. Август сидел за столом, погружённый в документы. Свет настольной лампы выхватывал из полумрака комнаты его профиль, строгий и отстранённый, тёмные волосы, чёрный воротник рубашки. Он даже не взглянул на вошедшего, только ручка в его руке продолжало выводить ровные строчки. — Вижу, ты сблизился с Лиамом и его ребятами, — прозвучал голос, ровный, без интонации, как дикторский текст. Август всё так же не отрывался от бумаг. — Заметил ещё на собрании. Вы выглядели очень… сговорчиво. Саша тяжело опустился на стул напротив, скрип дерева прозвучал оглушительно громко в тишине кабинета. — Да. Есть такое, — выдавил он, глядя на руки, сцепленные в замок на столешнице. — Хочешь вступить в их клуб? — спросил Август, наконец положив ручку и подняв на Сашу взгляд. В его карих глазах не было ни любопытства, ни раздражения — лишь вежливая, деловая непроницаемость. Он создавал видимость нормальности, и эта игра была невыносима. — Это могло бы объяснить ваш оживлённый шепот. — Нет, — резко, почти грубо оборвал его Саша. Голос дрогнул. Он глубоко вдохнул, пытаясь совладать с дрожью в коленях. — Август, у меня… — Слова, острые и тяжёлые, застряли в горле комом. Он знал, что должен скрыть это. Должен защитить их обоих этой ложью. Но отчаяние, кислое и тошнотворное, подступало к горлу, пересиливая разум. — Что у тебя? — Голос Августа изменился, в нём проскользнула лёгкая, но чёткая трещина обеспокоенности. Он откинулся на спинку кресла, его взгляд, наконец, стал изучающим, пронзительным. — Ты весь ведёшь себя крайне странно. Говори. Саша закрыл глаза на секунду. Мир поплыл. Он выдохнул своё предательство: — Ты не хотел бы… рассмотреть кандидатуру Дмитрия на пост главы спортивного клуба? Вместо Лиама? В кабинете повисла тишина, настолько густая, что в ней звенело в ушах. Август медленно поднялся из-за стола. Казалось, воздух вокруг него похолодел. — Он заместитель Лиама, — заговорил Август, и каждый звук был отточен, как лезвие. — И уже доставляет мне массу проблем с нарушениями регламента, срывает тренировки, сбивает команду. Или ты забыл, как он обходится с теми, кто ему перечит? — Он сделал шаг в сторону, вышел из-за стола, и его тень легла на Сашу. — Сделав его главой, мы получим неуправляемого хулигана с формальной властью. Это приведёт не к «разногласиям», Саша. Это приведёт к развалу клуба и войне внутри студсовета. Ты это прекрасно понимаешь. — Может быть, это не так уж и… — начал было Саша, но голос его предательски сорвался. — Зачем? — Август перебил его, шагнув ещё ближе. Их теперь разделял лишь край стола. Его взгляд впился в Сашино лицо, выискивая правду в дрожании век, в нервном подёргивании губы. — Зачем ты за него вдруг заступаешься? У тебя проблемы с ним? Он тебе что-то сказал? Угрожал? — Нет! — вырвалось у Саши слишком громко, слишком поспешно. Его пальцы впились в полированную древесину стола, побелев в суставах. Он не мог выдержать этого пронзительного взгляда. — Саша, милый, я… — голос Августа внезапно смягчился, в нём прорвалась та самая, тщательно скрываемая уязвимость. Он протянул руку через стол, намереваясь прикрыть ею Сашину ладонь, — жестом, который раньше мог их успокоить, соединить. Но Саша дёрнулся, как от удара током. Он резко отдёрнул руки и спрятал их под стол, словно обжёгшись. Глаза его широко распахнулись от неконтролируемого, животного страха — страха, что это прикосновение разобьёт его хрупкую решимость, заставит всё выболтать. Это движение, это отторжение стало последней каплей. Август замер. Всё тепло, вся тревога, всё смягчение мгновенно испарились с его лица, оставив лишь голую, холодную ярость. Саша увидел, как напряглась его челюсть, как сузились глаза. — Довольно, — прозвучало тихо, но с такой силой, что Саша инстинктивно отпрянул в кресле. — Довольно этой пантомимы! Август резко обошёл стол и встал перед ним, загораживая свет от лампы. — Скажи мне, что он сделал! Что за рычаг он на тебя нашёл, что ты пляшешь под его дудку, как марионетка, и ещё приходишь ко мне с этими… идиотскими предложениями?! — Я не пляшу! — взорвался Саша, вскакивая на ноги. Стул с грохотом откатился назад и ударился о шкаф. Теперь они стояли друг против друга, разделённые лишь сантиметрами заряженного пространства. — Ты просто ничего не понимаешь! Ты всегда всё знаешь лучше, контролируешь всё, а когда у других беда — ты просто отстраняешься и делаешь вид, что это шум! — Я пытаюсь тебя спросить, чтобы понять! Но ты отгораживаешься ложью и этими… детскими выпадами! — Август тоже повысил голос, что случалось с ним катастрофически редко. Его выдержка дала трещину, и из неё хлестнули наружу накопленные за день напряжение и боль. — Ты даже прикоснуться к себе не позволяешь! Что я сделал? Я ударил тебя в ответ, защищаясь! И ты теперь ведёшь себя так, будто я… В ярости и отчаянии Саша резко взмахнул рукой — не для удара, нет, это был жест предельного раздражения, отрезающий разговор, отмахивающийся от всей этой невыносимой ситуации. Но движение было слишком резким, слишком неожиданным. Август инстинктивно рванулся назад. Он зажмурился, резко вскинув плечо и отпрянув на полшага. Это был чистый, неконтролируемый рефлекс. Рефлекс человека, который уже однажды сегодня стал мишенью. И этот жест, эта крошечная, мимолётная вспышка страха на абсолютно бесстрашном обычно лице, пронзила Сашу острее любого ножа. Его собственная ярость мгновенно угасла, затопленная ледяной волной стыда и ужаса. Он увидел в этом отступлении зеркало своего собственного поступка, и ему стало физически невыносимо. Он смотрел на Августа, который стоял теперь, снова собранный, но бледный, с тенью потрясения в глазах. — Это… просто рефлекс, — прошептал Август, но в его голосе уже не было гнева, только глубокая, ранящая растерянность. — Ты… ты замахнулся. А я… — Он не закончил, лишь сжал виски пальцами, отводя взгляд. — Но почему? Почему ты отталкиваешь меня? Почему врешь мне в лицо, а потом смотришь так, будто это я причиняю тебе боль? У Саши не нашлось ответа. Только ком в горле, давящий на глаза, и всесокрушающее желание исчезнуть. Он бессильно опустил руку, больше не в силах выносить этот взгляд, эту вопиющую пропасть между ними, которую он сам и выкопал. — Прости, — выдохнул он, и это слово прозвучало пусто, бессмысленно. Он не глядя развернулся и вышел из кабинета, тихо прикрыв за собой дверь. Август остался один в центре комнаты, в луже света от настольной лампы. Он медленно опустил руку со лба. Тишина, вернувшаяся в кабинет, была теперь иной — густой, тяжёлой, полной обломков сказанного и несказанного. Он подошёл к окну, упираясь лбом в холодное стекло, и смотрел в тёмный двор, где одинокий фонарь отбрасывал жёлтое пятно на асфальт. Его отражение в стекле было размытым и чужим. А где-то там, в ночи, растворялся в темноте шагающий к общаге человек, унося с собой секрет, который уже начинал разъедать их обоих изнутри. В общежитии было душно. Гнетущая, спёртая тишина, нарушаемая лишь отдалённым гулом водопровода и мерным тиканьем часов на стене, висела в воздухе тяжёлой тканью. Саша лежал на спине, уставившись в потолок, где трещина в штукатурке расползалась, как чёрная молния. Мысли, отточенные и острые, как заточки, крутились в его голове одной и той же порочной спиралью: фотография, Дмитрий, Август, падение, разоблачение, конец. Как вырваться из этой ловушки? Сообщить в деканат? Но это лишь ускорит скандал. Рассказать всё Августу? Страх быть отвергнутым вновь, страх увидеть в его глазах не защиту, а холодный расчёт, парализовал сильнее любой угрозы. Идеи Лиама и его команды казались детскими и опасными на фоне этой цифровой гильотины, что уже была занесена над их жизнями. Из ядовитого омута раздумий его вырвал резкий, чёткий щелчок дверного замка. Сердце ёкнуло, судорожно сжавшись в груди. В комнату вошёл Август. Слышно было его тяжёлое, усталое дыхание. Он не зажёг верхний свет, ограничившись приглушённым светильником над своим столом, который отбросил на стены длинные, пляшущие тени. В тишине были слышны каждый шорох ткани: звонкий звук расстёгиваемого ремня, шелест снимаемых брюк, аккуратно складываемых на спинку стула. Август переоделся в простую чёрную футболку с выцветшим логотипом какого-то немецкого университета и такие же чёрные, свободные домашние шорты. Его движения были выверенными, почти механическими, но в этой механичности сквозила глубокая усталость. Он вздохнул, провёл рукой по лицу, смахивая невидимую пыль утомления, и, не глядя на Сашу, начал, пытаясь вбить клин нормальности в ледяную глыбу молчания: — Я закончил все заявки. Анна Викторовна довольна работай. Теперь можно углубится в работу с дебютом. Ответом была гробовая тишина. Саша лежал неподвижно, его взгляд прилип к трещине на потолке, будто он читал в её извивах тайный шифр спасения. Август помолчал, его взгляд скользнул по неподвижной фигуре на соседней кровати. — Что Лоренцо готовил на ужин? Пахло чем-то с сыром. Или ты… не ужинал? — голос его звучал неестественно, натянуто, как струна, вот-вот готовая лопнуть. Молчание. Лишь тиканье часов, отсчитывающих секунды до неведомой катастрофы. — Саш… — наконец сорвалось у Августа, тихо, почти беззвучно. Никакой реакции. Это молчание, это непробиваемое игнорирование, в конце концов, оказалось сильнее его выдержки. Он тяжело вздохнул, словно готовясь к прыжку в ледяную воду, и решительно подошёл к Сашиной кровати. Пружины прогнулись с тихим скрипом, когда он сел на край, лицом к лежащему. Пространство между ними, всего в полметра, казалось непреодолимой пропастью. — Прости за сегодняшнюю грубость в кабинете, — начал он, и его голос, обычно такой уверенный, теперь был приглушённым, с надтреснутыми краями. — Мы оба на взводе. Я это понимаю. Я понимаю твои чувства. Ты винишь себя за… за произошедшее. И ты, должно быть, зол на меня. Зол за то, что я всё решил за нас, что хотел всё скрыть, спрятать в долгий ящик, как неудобный документ. — Он сделал паузу, вглядываясь в профиль Саши, в резкую линию скулы, в плотно сжатые губы. — И ты имеешь на этот гнев полное право. А я… я не виню тебя. И мне невыносима мысль, что ты сейчас злишься именно на меня, потому что всё, что я делаю — вернее, всё, что я пытаюсь делать — это для нашей же безопасности. Хрупкой, шаткой, но безопасности. Он видел, как при этих словах плечи Саши, бывшие до этого напряжённым каменным выступом, дрогнули. Мышцы на лице чуть расслабились, губы разжались, пропуская тихий, прерывистый выдох. Казалось, ледяная броня дала трещину. Ободрённый этим, тончайшим изменением, Август позволил себе слабую, усталую ухмылку. Он медленно, почти невесомо, переместился, забираясь на кровать, и устроился сверху, оседлав Сашины бёдра, но не давя весом. Его поза была не властной, а ищущей близости. — Если хочешь, — прошептал он, и его голос приобрёл низкие, тёплые, интимные обертона, — я могу извиниться более… любимым тобой методом. Его руки, бледные и тонкие, с длинными, изящными пальцами, всегда немного холодными на ощупь, скользнули под мягкую хлопковую ткань Сашиной футболки. Кончики пальцев едва коснулись кожи на животе, исследующе, ласково. Это прикосновение когда-то могло растопить любое напряжение, стать языком, на котором они понимали друг друга без слов. Но в этот раз всё пошло не так. Вместо расслабления, тело Саши под ним вздрогнуло, как от удара. И прежде, чем Август успел понять, что происходит, Саша резко, с почти грубой силой, поднялся, сел, скидывая с себя и его руки, и сам этот внезапный груз близости. — Август, — прозвучало тихо, но с ледяной, окончательной чёткостью. Саша не смотрел на него, его взгляд был прикован к темноте за окном. — Я хочу побыть один. Эти слова повисли в воздухе, словно хлопок двери в пустом зале. Август замер. Его руки остались висеть в воздухе, в том месте, где только что была тёплая кожа. Всё его тело напряглось, а в карих глазах, обычно таких уверенных, промелькнуло быстрое, беззащитное удивление, сменившееся глубокой, ранящей болью. Он смотрел на Сашу, на его отвернувшийся профиль, на сведённые плечи, и, казалось, не понимал, как дышать дальше. Молчание растянулось, стало густым и липким. Оно звенело в ушах громче любого крика. Наконец, Август медленно, будто через силу, сполз с кровати. Его движения потеряли всю свою привычную грацию, стали угловатыми, почти неуклюжими. — Хорошо, — выдавил он из себя. Слово прозвучало хрипло, сорвавшимся. — Хорошо, Саша. Он не стал ничего больше добавлять. Просто развернулся и ушёл к своей кровати, как солдат, отступающий с потерянного поля боя. Лёг на спину, уставившись в тот же потолок, в ту же трещину-молнию. Через несколько мгновений, в темноту, прозвучало ещё одно слово, оброненное так тихо, что его можно было принять за шелест простыни: — Спокойной ночи. Саша ничего не ответил. Он лишь резко, почти злобно, дёрнул одеяло и натянул его с головой, создав себе тёмную, душную пещеру, в которой можно было, наконец, задохнуться от стыда, страха и невыносимой, разъедающей сердце тяжести того, что он только что сделал. В комнате воцарилась тишина, но это была уже тишина двух одиноких вселенных, разделённых всего парой метров и бездной невысказанного ужаса.

***

Конец третьей пары, и столовая университета гудела, как потревоженный улей. Воздух был густ от запаха гуляша, тушёной капусты и подгоревшего масла. За большим столом у окна, заляпанного осенними брызгами, собралась их неформальная «команда». Но атмосфера была далека от товарищеской. Август и Саша сидели друг напротив друга, разделённые не только шириной стола, но и ледяным, звенящим пространством невысказанных слов. Август методично, с хирургической точностью, резал котлету, его взгляд был прикован к тарелке, будто в серой подливе была зашифрована важнейшая формула. Саша, напротив, ворочал вилкой холодную картошку, его взгляд блуждал где-то за спинами других студентов, пустой и отстранённый. Они не обменивались ни словом, ни взглядом. Их молчание было настолько плотным и заметным, что даже громкий смех Лоренцо, рассказывавшего очередную историю, и тихий, методичный стук карт по столу, который перебирал Оливер, не могли его развеять. Оливер, отложив колоду, внимательно посмотрел на одного, потом на другого. Его умное, спокойное лицо выражало не праздное любопытство, а искреннюю озабоченность. — Вы, ребята, как-то… странно себя ведёте сегодня, — констатировал он, не повышая голоса, но его слова чётко прозвучали в небольшой паузе между репликами Лоренцо. — Будто между вами провели невидимую линию, через которую нельзя переступить. Или заговорить. Мари, сидевшая рядом с Сашей, тут же оживилась. Её большие, голубые глаза, всегда такие добрые, стали ещё больше от беспокойства. Она положила свою маленькую ладонь на локоть Саши. — Саш, правда, что случилось? Вы с Августом… ну, как будто поссорились. Совсем. Он с утра даже не посмотрел в твою сторону. А ты… ты весь в себя ушёл. — Она наклонилась ближе, понизив голос до заговорщического шёпота, но в тишине их уголка это было слышно всем. — Это из-за вчерашнего? Из-за… ну, той истории с собранием? Вы же всегда находили общий язык, даже после ссор. Саша вздрогнул от её прикосновения, словно её пальцы были раскалёнными. Он медленно поднял голову и натянул на своё бледное, уставшее лицо жалкую пародию на улыбку. Уголки губ дёрнулись вверх, но глаза остались пустыми и тоскливыми. — Всё в порядке, Мари. Просто… устали оба. Завал с отчётами. Никакой ссоры, — его голос прозвучал плоским, заученным тоном. Он тут же опустил взгляд обратно в тарелку, чувствуя, как жгучий стыд за эту ложь ползёт по его шее красными пятнами. Август, услышав своё имя, лишь на мгновение замер с вилкой в воздухе. Его челюсть напряглась, но он не поднял глаз, не вступил в разговор. Он просто продолжил есть с той же механической точностью. Идиллию, хрупкую и натянутую, разорвал знакомый, тяжёлый топот. К их столу, расталкивая сидящих студентов, приближался Дмитрий. Не один. С ним были двое его «тени» — угрюмые, массивные парни из спортклуба. Дима остановился прямо между Сашей и Августом, широко расставив ноги, словно утверждая своё право на это пространство. Он пах потом, дешёвым дезодорантом и агрессией. — Ну что, глава? — начал он, глядя поверх головы Саши прямо на Августа. Его голос был громким, нарочито грубым, рассчитанным на всю столовую. — Обдумал моё предложение? По поводу руководства клубом? А то я смотрю, твой… помощничек, — он презрительно ткнул пальцем почти в висок Саши, — что-то совсем притих. И глаз подозрительно цветёт. Не понравилось ему наше вчерашнее… общение? В столовой стихли разговоры. Сотни глаз обратились к их столу. Шёпот пополз по залу, как змеиный шелест. Август медленно, с преувеличенной вежливостью, положил вилку. Он поднял голову, и его лицо было абсолютно бесстрастно. Но Саша, сидевший напротив, увидел, как в глубине его серых глаз вспыхнула холодная, опасная искра. — Дмитрий, — произнёс Август тихо, но так чётко, что слова долетели до самых дальних столов. — Ты мешаешь людям есть. И нарушаешь правила общественного пространства. Уходи. Сейчас. — А я вот не хочу уходить, — Дмитрий нагло ухмыльнулся. Он наклонился к Августу, опершись руками о стол, вторгаясь в его личное пространство. — Пока не получу ответ. Или ты думаешь, что твоя позиция, твоя… чистота, — он с отвращением выплюнул слово, — делает тебя неуязвимым? Может, всем будет интересно узнать, каков наш идеальный председатель на самом деле? И прежде чем кто-либо успел среагировать, Дмитрий резко выпрямился и достал из кармана телефон. Его палец тыкнул в экран, и через секунду в общем чате университета, куда были добавлены почти все студенты, всплыло сообщение. Одно. Фотография. Качество было отличным. Парк. Фонарь. Двое мужчин в поцелуе. Август и Саша. Их лица были видны идеально. Нежность и страсть в этой позе не оставляли места для сомнений. В столовой воцарилась оглушительная, звенящая тишина. Потом её сменил нарастающий, как гул приближающегося поезда, гвалт. Сотни голов склонились над телефонами, сотни глаз, округлившись от шока, поднимались на их стол. Саша почувствовал, как земля уходит из-под ног. Весь шум, все запахи — всё исчезло. Остался только ледяной вакуум и жгучее, всепоглощающее чувство обнажённости. Он был выставлен на всеобщее обозрение, раздет догола. Первыми пришли в себя девушки. Те самые, что всегда улыбались ему, помогали с заданиями. Их лица изменились. Любопытство сменилось возбуждённым, почти хищным азартом. Они гурьбой окружили Сашу, отрезав его от стола. Их голоса, звонкие и резкие, впивались в него, как иголки. — Саша, это правда?! О Боже, это же ты! Я узнаю эту куртку! — Так вот почему вы всегда вместе! А я-то думала, просто друзья… близкие друзья! — И это длится давно? Вы… вы пара? Официально? — Он тебя… он тебя склонил к этому? Это он во всём виноват, да? Всегда такой холодный, неприступный… — Боже, как твои родители? Они в курсе? Вы не боитесь? Саша сидел, оглушённый этим градом вопросов. Он не мог вымолвить ни слова. Он видел только их глаза — горящие, осуждающие, жаждущие сенсации. Среди парней, стоящих поодаль, он ловил другие взгляды — тяжёлые, неодобрительные, полные смутного отвращения и неловкости. Шёпот вокруг густел: «педики», «позор», «как они могли». Лиам, сидевший за соседним столом со своей командой, вскочил. Его лицо побагровело от ярости. Он сделал шаг вперёд, сжимая кулаки, готовый разнести эту толпу сплетниц и этого ублюдка Дмитрия. — Эй, вы, да заткнитесь все! — прогремел его голос. Но прежде чем он успел сделать второй шаг, раздался голос Августа. Тихий, ледяной, с абсолютной, не терпящей возражений властью. — Лиам. Не ввязывайся. Лиам замер, ошеломлённый. Он обернулся, его взгляд вопрошал: «Почему?» — Это не твои проблемы, — продолжил Август, всё так же сидя за столом, но кажется, он вырос в размерах от напряжения. — Если ты вступишься, это станет войной внутри спортклуба. Твоих против его. Разорвёшь клуб пополам. Это именно то, чего он хочет. Отойди. Лиам скрипнул зубами, его мускулы играли под футболкой от бессильной ярости, но он отступил на шаг. Он понял логику, но принять её было мучительно. Девушки, видя, что Саша в ступоре, перенесли своё внимание на Августа. Их тон стал ещё более язвительным. — А ты, Август? Всегда такой правильный, такой невозмутимый! А сам… оказывается, просто скрываете свои истинные наклонности! — Ты его совратил! Ты использовал своё положение! — И не стыдно? Председатель студсовета! Какой пример ты подаёшь? Август слушал это, не двигаясь. Его лицо было белым, как мрамор, только тонкая жилка пульсировала на виске. Но в его глазах горел теперь не холод, а ярость. Глубокая, молчаливая, опасная. Дмитрий, наблюдавший за этим цирком с самодовольной ухмылкой, решил добавить масла в огонь. — Ну что, «голубки»? Понравилось внимание? А теперь представьте, что будет, когда фото дойдёт до ректората. Или до папочки Романова. — Он злорадно посмотрел на Сашу. — Твой старик-то, я слышал, с понятиями старой закалки. Это было последней каплей. Август медленно поднялся. Его движение было плавным, как у большого хищника. Весь шум в столовой стих. Все замерли в ожидании взрыва. И взрыв произошёл. Но не со стороны Августа. — Basta! этого шабаша! — Раздался звучный, театральный голос. Сквозь толпу к столу пробился Лоренцо, которого, казалось, секунду назад не было. Его лицо, обычно беззаботное, сейчас выражало благородное негодование. Он встал между Августом и Дмитрией, спиной к последнему, демонстративно игнорируя его, и обратился к толпе девушек. — Signorine, per favore! Что за дикие, провинциальные нравы? Вы строите трагедию из воздушного замка! — Он повернулся к Августу, и в его глазах вспыхнула… нежная, преданная искра. И прежде чем кто-либо понял, что происходит, Лоренцо взял Августа за лицо и поцеловал. Не в щёку. В губы. Длинно, уверенно, демонстративно. В столовой повисла абсолютная, оглушённая тишина. Даже Дмитрий потерял дар речи, его ухмылка застыла. Лоренцо оторвался, обнял ошарашенного Августа за плечи и громко объявил: — Дорогие сплетницы! Ваши теории разбиваются о простой факт! Август — мой. Да, это не афишируется, но после такого позорного спектакля молчать невозможно! А эта жалкая фотография — очевидный фотошоп! Подлая попытка этого ничтожества, — он кивнул на Дмитрия, — опорочить того, кто не дал ему незаслуженной власти! Шок был настолько полным, что на секунду всех парализовало. Но тут же, словно из-под земли, появилась Виктория, глава театрального клуба. Она подошла к Саше, ещё сидящему в окружении девушки, и положила руку ему на плечо, властно оттесняя любопытных. — А Саша, — заявила она звонким, чётким голосом, не оставляющим сомнений, — встречается со мной. Уже месяц. И эти грязные инсинуации оскорбляют не только его и Августа, но и меня. Эта «сенсация» — плод больной фантазии завистника и он теперь мстит всему миру. Глаза у студентов бегали от Лоренцо и Августа к Саше и Виктории. Мозг отказывался воспринимать этот вихрь противоречивой информации. Кто кому кто? Что правда? Шёпот стал ещё более смятенным. Дмитрий, видя, как его идеальный план рушится в этом абсурдном фарсе, зарычал от бешенства. Вся его тупая ярость, всё разочарование выплеснулись наружу. — Врёте! Все врёте, твари! — Он рванулся вперёд, намереваясь схватить Лоренцо. — Я вас всех разоблачу! Но Лоренцо, казалось, только этого и ждал. Он не стал уворачиваться. Вместо этого он сделал один стремительный, выверенный шаг навстречу, и его удар — не кулаком, а жёстким, раскрытым ребром ладони — пришёлся Дмитрию точно в шею, под челюсть. Тот захрипел, глаза закатились, и он рухнул на пол, как подкошенный. Его два приятеля ошалели на секунду, потом с рёвом кинулись на Лоренцо. Но тут в дело вступили парни Лиама, которые только и ждали сигнала. Они сгрудились вокруг, оттесняя агрессоров, не давая завязаться массовой драке. Поднялся невообразимый шум, крики, звон разбитой посуды. В центре этого хаоса стоял Август, всё ещё в объятиях Лоренцо, с лицом человека, попавшего в сюрреалистический кошмар. А через стол от него сидел Саша, на плече которого лежала рука Виктории. Их взгляды встретились через всю эту неразбериху, через ложь, через спектакль, через падающие тела и крики. И в этом взгляде не было облегчения от спасения. Там была только бесконечная усталость, горечь и понимание, что их правда, их настоящая история, только что была принесена в жертву на алтаре скандала и замещена удобной, безумной ложью. И что обратного пути, кажется, уже нет. Хаос в столовой достиг своего пика и начал сковывать, уступая место тяжёлому, нездоровому гулу. Дмитрия подняли его прихвостни. Он стоял, потирая онемевшую шею, и его глаза, налитые кровью, метали искры чистой, не рассуждающей ненависти. Взгляд его скользнул по Лоренцо, притворно нежному у плеча Августа, по Виктории, с вызовом смотревшей на толпу, и, наконец, упал на Сашу. На его бледное, потерянное лицо. Адреналин от падения переплавился в тупую, целенаправленную злобу. Он понял, что его публичный триумф сорван. Но оставалось другое оружие — тихое, подлое, неотразимое. Лоренцо, уловив изменение в атмосфере, отпустил Августа и шагнул вперёд, к затихающей, но всё ещё жаждущей зрелищ толпе. Его поза была иной — не защитника, а скорее разочарованного учителя. — Gente! Посмотрите на себя! — его голос, обычно певучий, сейчас звучал резко и укоризненно. — Вас, как стадо, погнали на убой одной картинкой. Без доказательств. Без правды. Вам показали спичку — и вы уже кричите о пожаре, готовые сжечь живьём двух людей. Разве это не стыдно? Оля, Света, Кристина? — Он обратился напрямую к самым активным сплетницам, и те невольно потупили взгляды. — Вас использовали. Как тупой инструмент. Дмитрию не нужна была правда. Ему нужен был скандал. И вы с радостью стали его соавторами. Он повернулся к Августу и сделал едва заметный, театральный реверанс. — Прости, amore mio, за эту… импровизацию. Но иногда, чтобы остановить сумасшедшего, нужно сыграть ещё большее сумасшествие. Наши отношения, разумеется, — он бросил этот взгляд на толпу, полный лукавства, — прекрасная выдумка для спасения репутации. Но давайте оставим её для сцены. В зале прокатился смущённый ропот. Ложь была признана, но признана как благородная ложь, как тактический ход. Это обезоруживало. Те, кто секунду назад осуждал, теперь чувствовали себя дураками, разыгранными Дмитрием. Их ярость, не найдя выхода, начала тихо перетекать в сторону истинного зачинщика. Именно в этот момент, когда внимание немного рассеялось, Дмитрий совершил свой ход. Он не стал кричать. Он просто подошёл к Саше так близко, что тот почувствовал запах его дыхания. Его слова прозвучали низко, только для двоих, но Август, стоявший в трёх шагах, прочёл их по губам. — Хорошо сыграли, щенок, — прошипел Дмитрий, ухмыляясь. — Но этот фарс ничего не меняет. Фото остаётся у меня. И знаешь, куда оно полетит следующим рейсом? Прямо на телефон твоему бате. Сопроводительным письмом. Я представляю, как у него давление подскочит. Человек старой закалки, говорил? Думаю, после такого… он может и наследства лишить. Или, того хуже, на порог не пустить. Один, с парнем в обнимку на фотке. Красиво, да? Саша побледнел ещё больше, казалось, это невозможно. В его глазах вспыхнул животный, детский страх — страх перед отцом, перед гневом того, чьё мнение было для него законом долгие годы. Он задрожал. Август видел этот страх. И это стало последней каплей. Все его внутренние ограничители, все цепи контроля лопнули. Он двинулся вперёд. Его движение было не стремительным, а неумолимым, как движение ледника. Он встал между Дмитрием и Сашей, плечом к плечу с Лоренцо, но его энергия была совершенно иной — не театральной, а стальной, смертоносной. — Дмитрий, — произнёс Август. Его голос был тише шёпота, но в нём слышалось шипение раскалённой стали, опущенной в воду. — Если ты сделаешь это — то в этот же день, в тот же час, всё, что у тебя есть, рассыплется в прах. Дмитрий фыркнул, пытаясь сохранить браваду: — Ой, чего это? Опять угрозы про ректорат? Мне плевать. — Не про ректорат, — парировал Август, не повышая тона. Его глаза, холодные и острые, как скальпели, впились в Дмитрия. — Про Эмилию. Про ту самую ночь. Про комнату в общежитии, которую она не помнит, как покинула. Про троих «друзей», которые её туда проводили. Лицо Дмитрия стало маской. Ухмылка сползла. В глазах мелькнула паника, быстрая, как вспышка, но Август её поймал. — Я… я не знаю, о чём ты, — пробормотал Дмитрий, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Знаешь. И я знаю. У меня есть не только слова. Есть записи с камеры в коридоре — низкого качества, но лица разобрать можно. Есть показания дежурной, которая слышала крики. Есть скриншоты переписки в вашем закрытом чате, где вы, захлёбываясь, обсуждали, что «с ней делать дальше». Эмилия молчала из-за страха и стыда. Но я не Эмилия. И молчать я не собираюсь. Август сделал крошечный шаг вперёд, сокращая дистанцию до нуля. — Ты отправишь фото отцу Саши — и в ту же минуту полный пакет, с уликами, расшифровками и заявлением от моего имени, улетит в прокуратуру, в ректорат, в совет попечителей и, что важнее, твоему отцу-спонсору, который так гордится своим «настоящим мужиком»-сыном. Твоя карьера здесь закончится. Не на бумаге — на деле. Тебя вышвырнут так, что ты забудешь дорогу не только в этот университет, но и в приличное общество. И закон — он, Дмитрий, иногда просыпается. Особенно когда ему на стол кладут всё готовенькое. Тишина вокруг них стала густой, как смола. Все слышали. Все понимали. Это был уже не студенческий спор. Это была ядерная угроза. Дмитрий стоял, тяжело дыша. Его кулаки были сжаты, челюсти двигались, будто он пережёвывал стекло. Он смотрел на Августа — на это бесстрастное, каменное лицо, за которым стояла не эмоция, а холодный, выверенный расчёт. И он понял. Понял, что Август не блефует. Этот человек никогда не блефует. Он копит, молчит и наносит удар только наверняка. Он метнул взгляд на своих «боевиков». Те уже не рвались в бой. Они смотрели на Дмитрия с немым вопросом и уже откровенным страхом. Уголовное дело — это не студенческая потасовка. — Ты… ты с ума сошёл, — выдавил наконец Дмитрий, но в его голосе звучало только бессилие. — Это ты сошёл с ума, когда решил, что можешь безнаказанно ломать жизни, — безжалостно парировал Август. — Выбор за тобой. Война, в которой ты потеряешь всё. Или отступление. Сейчас. Дмитрий замер ещё на секунду, его взгляд скользнул по Саше, по Лоренцо, по молчаливой, осуждающей толпе. Вся его дутая мощь, всё влияние, построенное на страхе, развеялось как дым перед холодным фактом уголовного преследования. Он понял, что проиграл. С треском. — Пошли, — хрипло бросил он своим ребятам, даже не глядя на них. Развернулся и, тяжело ступая, пошёл к выходу, расталкивая студентов. Его спина, всегда такая прямая и агрессивная, теперь была сгорбленной. Его «тени» потупились и поплелись следом. Август не смотрел им вслед. Он обернулся к Саше. В его глазах не было триумфа. Только бесконечная усталость и та же самая, невысказанная боль. Они заплатили за эту победу чудовищную цену. Правда об Эмилии, которую он хранил как последний аргумент, была использована. Их собственная правда была растоптана и заменена ложью. И над ними обоими теперь нависал новый, страшный груз — знание, что ради их спасения пришлось вскрыть чужую, ещё более ужасную рану. И что Дмитрий, униженный и загнанный в угол, мог стать ещё опаснее. Победа пахла пеплом.

***

Запах старых декораций, пыльной бархатной драпировки и засохшего грима висел в театральной гримёрке густым, удушливым облаком. Свет от голой лампочки над зеркалом падал жёстко и безжалостно, выхватывая из полумрака бледное, потерянное лицо Саши. Он сидел на стуле с облупившейся спинкой, не снимая куртку, будто пытаясь сохранить хоть какую-то защитную оболочку между собой и миром, который только что взорвался у него на глазах. Его пальцы бессознательно комкали край футболки, судорожно сжимая и разжимая кулаки. В ушах всё ещё стоял гул столовой, сливавшийся в оглушительный, неумолчный звон. Дверь скрипнула. В комнату, не стуча, вошла Виктория. В её движениях не было привычной театральной грации — лишь усталая решимость. В руках она несла два пластиковых стаканчика с водой. Один поставила перед зеркалом, другой протянула Саше. — Выпей. Ты белый, как призрак Банатьо из нашего последнего спектакля, — её голос прозвучал неестественно мягко для её обычно звонких интонаций. Саша машинально взял стаканчик. Пальцы дрожали так, что вода забулькала, угрожая выплеснуться. Он сделал маленький, жадный глоток, будто вода могла смыть комок, застрявший в горле. — Да. Спасибо… — его голос сорвался на хриплый шёпот. Он закашлялся, отпил ещё. — Спасибо, что… прикрыла. Там, в столовой. Про… ну. Про меня и Августа. Виктория прислонилась к гримёрному столику, скрестив руки. Её взгляд, проницательный и уставший, изучал его. — Забей. Не за что благодарить. Я вам и так обязана. Больше, чем можно отдать алиби в виде мнимого романа. — Она махнула рукой, словно отгоняя назойливую мошкару. — Вы с ним… поругались. Серьёзно, да? Саша опустил глаза в стаканчик, наблюдая, как дрожит водная гладь. — Немного, — пробормотал он. — «Немного», — передразнила его Вика, но без злобы. В её голосе звучала грустная ирония. — Саш, вы друг на друга смотрите, как два голодных волка из одной стаи, которые только что подрались за добычу. И причём… украдкой. Из-под тишка. Как будто боитесь, что прямой взгляд всё испортит окончательно. Саша напрягся. — В смысле? — Ну, — Виктория вздохнула, выбирая слова. — Ты на него смотришь, когда он отвернулся. Ловишь его профиль, его руки, взгляд в пол. Как будто пытаешься прочесть ответ в его спине. А он… О, он мастер скрытного наблюдения. Но я-то актриса. Я вижу, как его взгляд на миллисекунду задерживается на тебе, когда ты не смотришь. Как челюсть у него сжимается, когда ты вздрагиваешь от чьего-то резкого слова. Вы не просто поссорились. Вы… ранены друг другом. Молчание повисло в комнате, густое, как грим. Саша закрыл глаза. Усталость и чувство полной опустошённости навалились на него с новой силой. Ему вдруг отчаянно захотелось выговориться. Не перед Августом — перед ним он сейчас окаменел. Перед кем-то, кто видел, но был вне этой смертельной игры между ними. — Он… он отстраняется, — тихо начал Саша, глядя в воду, как в хрустальный шар. —и Он стал… дистанцироваться. Говорит, это для безопасности. Чтобы не дать повода. Но это чувствуется как… как отказ. Как будто то, что, между нами, — это слабость. Ошибка, которую нужно исправить. Он замолчал, сглотнув. — А потом появился он. Чёртов итальянец. Виктория приподняла бровь. — Лоренцо? — Да, — в голосе Саши прозвучала горечь, которую он не пытался скрыть. — Он везде. И мы с ним не ладим. А Август… он считает его по-прежнему своим другом. Семьёй. А со мной только дежурные фразы и протокол. Как будто Лоренцо может позволить себе быть рядом с ним открыто, а я — нет. Как будто я — его грязный секрет, а Лоренцо — блестящий фасад. Виктория внимательно слушала, не перебивая. Потом мягко покачала головой. — Саш, слушай. Я наблюдала за Лоренцо. С тех пор как он приехал. Он харизматичный, он весёлый, он флиртует со всеми подряд — это его природа, как у кота, который трётся о ноги. Но знаешь, на кого он смотрит по-настоящему? Когда думает, что никто не видит? Саша непонимающе поднял на неё глаза. — На Мико. Лоренцо таскает ей полотенца после тренировки, капучино из буфета, часами сидит рядом, пока та тренируется, и смотрит на неё, как на чудо. А с Августом… — Вика сделала паузу. — С Августом у него что-то другое. Я не знаю что. Но это не роман. Это… стратегический альянс. Лоренцо уважает его. Боится, возможно. Или чувствует в нём родственную душу, такую же закрытую, но по-другому. Они как два фехтовальщика, которые признали силу друг друга. Но не любовники. Ни капли. Саша хотел что-то возразить, не веря, цепляясь за свою ревность как за оправдание собственной боли, но дверь в гримёрку распахнулась с силой, заставив дребезжать баночки с гримом. На пороге стоял Лиам. Его мощная фигура заполнила проём. На смуглом лице читалось смешанное выражение: остатки ярости, удовлетворение и тень беспокойства. — Тут ты, — бросил он, обращаясь к Саше. Его голос, обычно громовой, сейчас был приглушённым. — Всё. Разобрались. Вернее, Август разобрался. Саша вскочил, сердце ёкнуло. — Как? Что с фото? С Дмитрием?.. — Фото стёрто из общего чата. Администрация рассылает опровержение о «злонамеренном монтаже». Дима и его шавки получили по шапке и, кажется, поняли, что игра закончена. Пока что. — Лиам поморщился. — Но это не всё. Август просил передать. Он сейчас в кабинете у Анны Викторовны. И тебя просит туда прийти. Срочно. Имя директрисы прозвучало как холодный душ. Всё внутри Саши снова сжалось. Кабинет Анны Викторовны — это не место для дружеских чаепитий. Это последняя инстанция перед самыми серьёзными последствиями. Виктория встревоженно посмотрела на Сашу. — Иди. Думаю, всё будет нормально. Саша кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он поставил недопитый стаканчик на стол, где тот оставил мокрый, дрожащий круг. Сделал глубокий, неровный вдох, будто собираясь нырнуть в ледяную воду. Его плечи были напряжены, спина прямая, но внутри всё было пусто и холодно. — Ладно, — выдохнул он, больше для себя. — Пошёл. И, не глядя больше ни на Вику, ни на Лиама, он вышел из гримёрки, шагая навстречу новому витку неизвестности, где за дверью кабинета директора его ждал Август — человек, который был одновременно его спасением, его болью и причиной всего этого кошмара. Кабинет Анны Викторовны дышал официозом и скрытой напряжённостью. Запах старого паркета, полировки для мебели и сухих цветов в вазоне смешивался в тяжёлую, удушливую атмосферу. Саша сидел на краешке кожаного дивана, стараясь не шелохнуться. Его взгляд следил за директрисой, которая, словно крупная, разгневанная птица, наворачивала круги по ковру с вытканным университетским гербом. Каблуки её лакированных лодочек отбивали чёткий, нервный такт. Август стоял у окна, спиной к панораме осеннего кампуса. Его поза была безупречно прямой, руки сцеплены за спиной, но Саша, знавший каждую его микроскопическую привычку, видел, как изредка вздрагивает мускул на его скуле. — Вернер, я просто… шокирована! — голос Анны Викторовны, обычно бархатный и убедительный, сейчас вибрировал от сдержанной ярости. Она остановилась, уставившись на Августа. — Устроить такой… цирк! В столовой! На глазах у половины университета! И накануне дебюта! Это нонсенс! Беспрецедентная безответственность! — Анна Викторовна, разрешите объяснить, — начал Август, его голос был ровным, почти металлическим. — Ситуация была спровоцирована… — Объяснений не нужно! — отрезала она, резким жестом поднеся ко лбу пальцы с безупречным маникюром. Она зажмурилась, сделала глубокий вдох, стараясь взять себя в руки. Когда она снова заговорила, тон стал чуть мягче, но не менее весомым. — Романов, — она обратилась к Саше, и он вздрогнул, выпрямившись. — Я не буду сообщать твоему отцу, Николаю Александровичу, о сегодняшнем… инциденте. Уверена, у него и без того достаточно забот. Но учти: это однократная поблажка. Постарайся не ввязываться в конфликты с Дмитрием и его компанией. Они у меня и так на карандаше, — её глаза сузились, — и будет крайне неприятно, если в этой же папке окажется и твоё имя. Облегчение, тёплое и слабое, как первый глоток воды после долгой жажды, разлилось по жилам Саши. Он кивнул, не в силах вымолвить слова благодарности. Отец… Отец не узнает. — Что касается тебя, Вернер, — директриса перевела тяжёлый, оценивающий взгляд обратно на Августа. — Я улажу всё, о чём ты просил. Информация будет пресечена. Благодарю за проделанную работу с заявками — она безупречна. Но, — она подняла указательный палец, — не подведи меня с дебютом. Ни тени скандала. Ни намёка. Ты — лицо этого студенческого совета. Веди себя соответственно. — Это больше не повторится, — отчеканил Август, слегка склонив голову. В его поклоне была не покорность, а скорее, формальное признание правил игры. — Свободны, — вздохнула Анна Викторовна, уставши проводя рукой по идеально уложенной седине у виска. Она отвернулась к столу, давая понять, что аудиенция окончена. Они вышли в тихий, пустой коридор административного корпуса. Дверь за ними закрылась с мягким, но окончательным щелчком. Август, не глядя на Сашу резко развернулся и зашагал прочь, его чёрный пиджак развевался, как мантия. Саша, не думая, ринулся вслед. Эмоции, сжатые в тесном кабинете, рвались наружу, требовали выхода, и этим выходом мог быть только он. Они вошли в кабинет председателя студсовета. Комната, обычно образец порядка, сейчас казалась ледяной и бездушной. Август бросил ключи на стол с таким звоном, что Саша вздрогнул. Он ещё не успел полностью переступить порог, как Август молниеносно обернулся, схватил его за грудки и с силой прижал к только что закрывшейся двери. Дубовая панель глухо ахнула под весом. — Почему ты, чёрт возьми, мне не сказал, что Дмитрий шантажирует тебя этой фотографией?! — голос Августа был низким, хриплым от сдержанной ярости. Его глаза, в упор, пылали холодным огнём. Шок сменился ответной волной гнева. Саша рванулся, сбивая с себя его руки. — А ты мне не сказал, что знаешь, кто надругался над Эмилией! Ты носил это в себе, как козырь в рукаве! Ты видел, как она страдала, и молчал?! Август отшатнулся, будто его ударили. Его лицо исказила гримаса боли и раздражения. — Это уже не важно, Саша! Она мертва! Её нет! Раскрытие правды не воскресит её, а только опозорит память! Я пытался помочь ей иначе! — Ах, вот как?! — Саша закипел, делая шаг вперёд, загоняя Августа к столу. — Только твои принципы важны? Только твой расчёт? И, конечно, мнение твоего итальянского приятеля! Он, я смотрю, теперь в курсе всех твоих тайн?! Август смотрел на него, будто не узнавая. — Да при чём здесь Лоренцо?! Он просто друг! Он помог! — Друг?! — саркастически выкрикнул Саша. Сердце бешено колотилось, ревность, горькая и едкая, отравляла каждое слово. — Очень «помог»! Понравилось, да? Целоваться с ним при всех? Уверен, это было в рамках дружеской помощи! Может, вам стоит продолжить? Он, я вижу, только и ждёт! Это была последняя капля. Август резко выпрямился. Вся его сдержанность испарилась, обнажив голую, ярость и… невероятную боль. — Ты… ты просто невыносим в своей глупости! Ты не видишь дальше собственного носа! Я пытался нас защитить! Всю эту ложь, этот фарс — я принял на себя, чтобы оградить тебя! А ты… ты обвиняешь меня в том, что я ищу утешения на стороне? После всего? — Его голос сорвался. Он отвернулся, с силой сжав кулаки так, что костяшки побелели. — Выходи. Просто уйди. Я не могу сейчас… Я не могу это выносить. Саша стоял, дрожа от невысказанного, от обиды, от чувства чудовищной несправедливости. Казалось, земля уходит из-под ног. Он ждал чего угодно — крика, объятий, объяснений, — но не этого холодного изгнания. — Отлично, — прошипел он, глотая ком в горле. Голос предательски дрогнул. — Как скажешь, глава. Он резко рванул дверь на себя и выбежал в коридор, не оглядываясь, пытаясь убежать от щемящей боли, разрывавшей грудь. Общага встретила его гулкой тишиной позднего вечера. На кухне, однако, теплился свет и слышался приглушённый разговор. Саша, надеясь проскользнуть незамеченным, пытался пройти к своей комнате, но было поздно. — Саш? — тихо окликнула его Мари. Она сидела за столом рядом с Оливером. За другим концом стола, в луче света от абажура, мирно пили чай Мико и… Лоренцо. Итальянец поднял на Сашу спокойный, оценивающий взгляд. — Всё в порядке? — спросил Оливер, откладывая книгу. Саша остановился, чувствуя, как все взгляды впиваются в него. Он был на взводе, каждая нервная нить оголена. — Всё. Просто хочу побыть один, — бросил он резко, почти агрессивно, не в силах контролировать тон. Не дожидаясь ответа, он шагнул к своей двери, грубо толкнул её, зашёл внутрь и с силой захлопнул, чтобы весь блок общаги содрогнулся. В комнате было темно и душно. Он зашагал из угла в угол, сжимая и разжимая кулаки, пытаясь загнать обратно комок слёз и ярости, подступавший к горлу. Глупец. Идиот. Сам всё испортил. Картины ссоры, лицо Августа, искажённое болью, проносились перед глазами. Тихий стук в дверь заставил его вздрогнуть. — Саш, это я, — раздался спокойный, бархатный голос Лоренцо за дверью. Ярость вспыхнула с новой силой. Саша рванул дверь настежь. Не глядя, он схватил первую попавшуюся под руку подушку с кровати и швырнул её в голову итальянцу. — Съебись на хуй с моей комнаты! — проревел он. Лоренцо ловко поймал подушку на лету, даже не моргнув. На его губах играла та самая раздражающая, всепонимающая улыбка. — Ух, какой агрессивный, — протянул он, невольно глянув. — Это всё ещё эхо нашего с Августом маленького… спектакля? — Заткни свою пасть! — Саша не выдержал. Он рванулся вперёд, схватил Лоренцо за воротник дорогой рубашки и с силой втянул в комнату, прижимая к стене рядом с дверью, нависая над ним. — Ты доволен? Влез, где тебя не просят, разыграл свой дурацкий спектакль! Лоренцо не сопротивлялся. Он смотрел снизу вверх на разгневанное лицо Саши с каким-то странным интересом. — Uffa, calmate, orsacchiotto, — выдохнул он. Саша отпрянул, выпустив его воротник, будто обжёгшись. Он отступил на шаг, тяжело дыша. Лоренцо поправил рубашку, его лицо стало серьёзным. — Я зашёл, чтобы извиниться. За ту… стычку. Когда я назвал тебя никчёмным прилипалой. — Он помолчал, его тёмные глаза изучали Сашу. — Я тогда искренне так считал. Честно? Во многом считаю и сейчас. Ты эмоциональный, непредсказуемый, взрываешься, как петарда. Для такого, как Август… ты словно воплощённый хаос. Саша стиснул зубы, готовый снова взорваться, но Лоренцо поднял руку, останавливая его. — Но я ошибался в одном. Он на тебя смотрит. По-настоящему. И я не понимаю как, не понимаю почему, но это его выбор. А он — мой друг. Пусть странный, закрытый, непроницаемый друг. И если ты — его выбор, то я, как друг, обязан это уважать. Даже если мой внутренний сноб протестует. Гнев внутри Саши начал понемногу оседать, сменяясь изнурительной усталостью и стыдом. Он отвернулся, провёл рукой по лицу. — Ладно. Я… я тоже извиняюсь. За… за всё. Я не прав был. Ты помог. Рисковал. — Perfetto, — кивнул Лоренцо, и лёгкая улыбка вернулась на его лицо. Он сделал шаг ближе, его голос стал тише, почти заговорщическим. — Совет от постороннего, который кое-что смыслит в людях? Не жди, что он сделает первый шаг. Не после такой ссоры. Он уйдёт в себя, как черепаха в панцирь, и будет там сидеть, пока не сгниёт изнутри. Если он тебе дорог… тебе придётся быть сильнее. И умнее. И прежде чем Саша успел осознать, что происходит, Лоренцо стремительно и легонько, почти невесомо, чмокнул его в губы. Саша отпрыгнул, как ошпаренный, с выражением чистого, неподдельного отвращения на лице. — Ты что, совсем ахирел?! Лоренцо рассмеялся — звонко, искренне, закатывая глаза. — Calma, calma! Просто эксперимент! Теперь мы квиты — и он, и ты, оба целовали великого Лоренцо! — Он подмигнул, уже отступая к двери. — И расслабься, bello. Не по мальчикам я. Совсем. Мои интересы… лежат в иной плоскости. И с этими словами, оставив Сашу в полном недоумении посреди комнаты, он вышел, мягко прикрыв за собой дверь. Саша медленно опустился на край своей узкой кровати. В голове был полный хаос: ярость, стыд, абсурд, горькое прозрение слов Лоренцо и это… это дурацкое, нелепое прикосновение. Он повалился на спину, уставившись в потолок, где треснувшая штукатурка рисовала причудливые узоры. Тело ныло от усталости, разум отчаянно пытался перемотать плёнку дня, найти точку, где всё пошло не так. Мысли путались, смешивались с обрывками диалогов, с болью в глазах Августа. «Не жди…» — эхом звучали слова итальянца. Постепенно, под гнётом измождения, тревога и ярость стали уступать место глухой, всепоглощающей усталости. Веки отяжелели. Последним, что он почувствовал, прежде чем сознание погрузилось в тёмные, неспокойные воды, был привкус соли на губах — от слёз, которые он так и не дал себе выплакать, и слабый, призрачный оттенок дорогого итальянского мыла.

***

Утро встретило Сашу не мягкими лучами, а тяжёлым, свинцовым прессом за черепом и ломотой во всём теле, будто он всю ночь дрался, а не проворочался в тревожных грёзах. Он посмотрел на соседнюю кровать — простыни были холодные, одеяло лежало нетронутым, аккуратно заправленным. Август, похоже, не приходил вовсе. Эта мысль кольнула острее, чем вчерашние слова. На кухне общаги царило непривычно сонное спокойствие. Лоренцо, элегантный даже в простой футболке, с виртуозностью шеф-повара возился со сковородой, где шипела пышная яичница с зеленью. Мико сидела напротив, обеими руками сжимая большую кружку с парящим чаем, её тёмные глаза были прикованы к страницам книги. Оливер методично упорядочивал свой завтрак, разрезая яичницу на идеальные квадратики, а Мари, свернувшись калачиком на стуле, доедала бутерброд. — Честно, мы все вчера были в шоке, — начал Оливер, откладывая вилку. Его взгляд был обращён к Лоренцо. — Ты, друг мой, — настоящий актёр. Тебе не в кулинарный клуб, а в театральный надо было. На самый верх. Лоренцо грациозно переложил яичницу на тарелку, бровь изящно поползла вверх. — Perché? С чего бы это? — С того, что, когда мы увидели ваш поцелуй с Августом… мы на секунду реально поверили, что вы пара! — воскликнула Мари, её голубые глаза округлились при воспоминании. — Да, Мико? — она обернулась к подруге. Мико не подняла глаз от книги. — Лоренцо с детства делает то, что взбредёт в голову. И чаще всего это… детские глупости, — произнесла она ровным, мелодичным голосом, но в нём прозвучала стальная ниточка. — Ох, Мико, — Лоренцо повернулся к ней, и на его лице расцвела лукавая, обезоруживающая улыбка. — Ты что, расстроилась, что я поцеловал Августа, а не тебя? Действие было стремительным. Мико без единого слова, одним плавным движением поднялась, развернулась и нанесла Лоренцо звонкую, точную пощёчину. Звук ладони по щеке прозвучал на удивление громко в тишине кухни. Затем она, сохраняя ледяное достоинство, отставила стул, взяла свою книгу и чашку и направилась к своей комнате. — Мико, Лоренц же пошутил! — бросил ей вслед Оливер, но девушка даже не оглянулась. Дверь её комнаты закрылась с негромким, но окончательным щелчком. Наступила пауза. — Больно? — тихо, с искренним беспокойством спросила Мари. Лоренцо медленно повернул к ней голову, потирая покрасневшую щёку. В его глазах, однако, не было ни злости, ни обиды — только неподдельный, почти восхищённый восторг. — Удивительная девушка, — прошептал он с почти религиозным трепетом. — Да ты просто мазохист, — усмехнулся Саша, отпивая глоток слишком крепкого, горького чая. — Ты, кстати, Саш, тоже нас здорово подставил вчера! — указала на него пальцем Мари, пытаясь сменить тему. Саша нахмурился. — Чем же? — Ну как же, — вступил Оливер своим спокойным, аналитическим тоном. — Та фотография… она выглядела настолько безупречно, столь реалистично в плане света и теней, что даже я, знающий кое-что о монтаже, не смог бы с ходу заявить, что это фотошоп. Это была работа профессионала. — Ха! — засмеялся Лоренцо, ловко перехватывая инициативу. — Дмитрий, видимо, хорошо подкупил твоих ребят из клуба фотографии, чтобы они создали такую… сенсацию. Оливер возмущённо поднял голову. — Ты что-то имеешь против нашего клуба? — О, нет-нет, ни в коем случае! — игриво протянул итальянец, разливая по чашкам свежесваренный кофе. — Просто я заметил, что ребята из вашего клуба обычно делают столь искусное ретуширование меню в столовой… в обмен на дополнительные порции тех самых блюд. Вопрос целесообразности ресурсов, не более. Начался лёгкий, почти ритуальный спор между Оливером, защищавшим честь своего хобби, и Лоренцо, мастерски направлявшим стрелки внимания. Саша молча поблагодарил итальянца взглядом. Тема была закрыта.

***

Пары прошли в тумане. Лекции по криминалистике и праву пролетали мимо сознания Саши, как назойливые мухи. Все его мысли крутились вокруг одного человека: где он, что думает, что чувствует после вчерашнего взрыва. После последней пары Саша машинально побрёл к стенду с расписаниями на факультете судмедэкспертов — факультете Августа. Он вглядывался в стройные ряды пар, будто мог найти в них ответ. — Наши-то пары уже давно закончились, — тихий, низкий голос прозвучал прямо у его уха. Саша вздрогнул так, что чуть не подпрыгнул, и резко обернулся. Перед ним стоял Лиам, с лёгкой, безобидной ухмылкой. — Ты чего такой зашуганный? — спросил спортсмен. — А кто сзади подходит и говорит шёпотом в ухо? — возмутился Саша, пытаясь отдышаться. — Привычка такая? — Да ладно, не кипятись, Сань, — Лиам широко улыбнулся, демонстрируя белые зубы. — Мы с пацанами сейчас на тренировку собираемся. Если что, присоединяйся. Выпустишь пар. — Спасибо за предложение, — вежливо, но сухо кивнул Саша, делая шаг, чтобы уйти. — Августа сегодня не было на парах, — негромко бросил Лиам ему вслед. Саша замер, будто его пригвоздили к месту. Медленно, очень медленно он повернулся обратно. Лиам смотрел на него, и его улыбка стала чуть шире, но по-прежнему беззлобной. — Хах. Ты действительно плохо скрываешь, что он тебя интересует. — Он пожал плечами. — Думаю, он в своём кабинете. Работает, наверное. Кивнув на прощание и подмигнув, Лиам развернулся и зашагал прочь, мощная спина быстро растворилась в потоке студентов. Сердце Саши забилось чаще. Не раздумывая, он почти побежал в сторону административного крыла. Дверь в кабинет председателя студсовета была закрыта. Саша постучал — сначала осторожно, потом увереннее. Ответа не последовало. Тишина за дверью показалась ему зловещей. Август всегда был там, если не на парах. — Август? Я войду? — спросил он, прижавшись лбом к прохладному дереву. Молчание. Осторожно нажав на ручку, он толкнул дверь. Кабинет был залит спокойным послеобеденным светом. Всё лежало на своих местах с почти болезненной аккуратностью: стопки бумаг выровнены по краю стола, ручки параллельны друг другу, компьютер выключен. Воздух был свежим, пахло озоном от кондиционера и лёгким, знакомым ароматом холодного чёрного кофе — любимого напитка Августа. И тогда он увидел его. На небольшом кожаном диване у стены, подаренном какому-то прошлому председателю, лежал Август. Он спал, сбросив пиджак, который теперь служил ему импровизированным одеялом. Одна рука была подкинута под голову, другая свесилась с дивана. Его лицо, всегда такое собранное и строгое, сейчас казалось почти беззащитным. Чёрные волосы растрепались и упали на высокий лоб. Губы были слегка приоткрыты, грудная клетка равномерно поднималась и опускалась в тихом, мирном ритме. Сашино сердце сжалось от внезапного приступа нежности, такой острой, что перехватило дыхание. Он на цыпочках подошёл к дивану и медленно опустился на корточки рядом, боясь пошевелиться. Он смотрел, как трепещут длинные ресницы на бледной коже, как лежит тень от носа. Рука сама потянулась, чтобы отогнать непокорную прядь с его виска. В этот момент его запястье было перехвачено со стальной силой. — Ай! — дёрнулся Саша, но захват был мёртвым. Боль пронзила руку. Август открыл глаза. Не сразу. Сначала в них был лишь мгновенный, слепой ужас и готовность к борьбе. Потом сознание прояснилось, он узнал Сашу, и железная хватка ослабла. Он резко отпустил его, словно обжёгшись. — Ты чего? — выдохнул Саша, потирая покрасневшее запястье. Август сел, скинув пиджак. Он провёл рукой по лицу, пытаясь стереть следы сна и паники. — Прости. Рефлекс. — Что-то когда мы вместе спали, этого «рефлекса» у тебя не наблюдалось, — не удержался Саша, пытаясь скрыть дрожь в голосе под колкостью. Август нахмурился, избегая его взгляда. — Потому что я спал в привычном месте. Зная, что опасности нет. — А в твоём кабинете прям так много опасности? — Саша встал, всё ещё массируя запястье. — Не знаю, — отрезал Август, поднимаясь с дивана. Он принялся поправлять смятую чёрную рубашку, его движения были резкими, нервными. — Бывает. — Ты сегодня прогулял все пары, — заметил Саша, нагло усаживаясь в кожаный вращающийся стул за столом Августа. Кресло всё ещё хранило лёгкое тепло. Август, ища глазами галстук, бросил на него быстрый взгляд. — А ты сел на мой стул. — А ты целовался с Лоренцо, — парировал Саша, сжимая подлокотники. Август замолчал. Он нашёл галстук, аккуратно висевший на стойке, и повернулся к Саше. Его лицо было нечитаемым. — Ты хочешь продолжить эту тему? — спросил он спокойно, слишком спокойно. — Да, — коротко бросил Саша, не отводя глаз. Август вздохнул, поднося галстук к шее. Его пальцы, обычно такие ловкие, слегка дрожали. — Между мной и Лоренцо может быть только дружба. И больше — ничего. Если ты хочешь поговорить о том, почему я не помог Эмилии наказать её обидчиков официально, то напомню: моей первоочередной задачей было остановить Джефферсона. И ты это прекрасно знаешь. Он пытался завязать узел без зеркала, и это у него плохо получалось. — Я не об этом, — Саша нахмурился. Он встал, обошёл массивный стол и подошёл к Августу вплотную. — Я уже… отпустил ситуацию с Лоренцо. Меня не устраивает другое. Меня не устраивает, что ты меня не слышишь. Что пытаешься оберегать, как отец непутёвого сына, решая всё за меня. Он ловко перехватил из его рук развязанный шёлковый галстук. Август замер, позволив ему это. Саша, стоя так близко, что чувствовал его тепло, начал завязывать узел. Его пальцы двигались уверенно, память тела помнила движения. — Я уже говорил, я не ребёнок. И я не беспомощный. Мне плевать, что обо мне подумают. Кем будут считать. — Он говорил тихо, глядя на свои руки, на тёмный шёлк, скользящий между пальцами. — Вчера, после всего… я понял кое-что. Мне не важно мнение отца. Его деньги, его статус, его одобрение. Если бы все узнали о нас, и он в том числе… это бы ничего не изменило. Для меня. Я выбрал бы тебя. Август стоял неподвижно, его дыхание было ровным, но глаза, прикованные к лицу Саши, выдавали внутреннюю бурю. — Но мне на это не всё равно, — наконец произнёс он, и его голос прозвучал надтреснуто. Он опустил взгляд на пол, словно не имея сил выдержать этот искренний натиск. — Я не хочу, чтобы ты подвергался насмешкам. Осуждению. Чтобы первое, что люди узнавали о тебе, было: «А, это тот парень, который встречается с мужчиной». И я не хочу, чтобы ты портил отношения с отцом из-за меня. Потому что… — он сделал паузу, глотнув воздух, — я знаю, каково это. Когда твой отец отказывается от тебя, считая позором и ошибкой. Я не переживу, если из-за меня с тобой случится то же самое. В комнате повисла тишина, наполненная биением двух сердец и скрипом старого здания за окном. — Хорошо, — выдохнул Саша, заканчивая узел и аккуратно поправляя его. — Тогда вот новые правила. Отныне ты посвящаешь меня в свои гениальные планы и спрятанные козыри. Я со своей стороны перестаю вести себя как влюблённый пубертатный подросток на гормональном взводе. И мы оба… мы разговариваем. Часто. Много. И решаем проблемы вместе. Договорились? Он поднял глаза на Августа. Тот медленно кивнул, в его карих глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение и надежду. — Договорились. И ты перестаёшь быть таким ревнивым, — добавил Август, и в уголке его рта дрогнул слабый, едва уловимый намёк на улыбку. — Лоренцо, между прочим, всех целует. Это у него такая… манера. Саша покраснел и отвёл взгляд. — Я вроде как уже озвучил пункт про «влюблённого подростка». — Ревность и юношеский максимализм — не одно и то же, — парировал Август, и эта тень улыбки стала чуть заметнее. — Ох, беда-беда, — пробормотал Саша, и его рука снова потянулась к Августу — уже не поправить галстук, а просто прикоснуться, провести пальцем по его резкой, уставшей скуле, стереть следы вчерашней боли. Но в последний момент его собственная неуверенность, страх быть отвергнутым снова, остановили его. Рука опустилась, не завершив движение. Улыбка исчезла с его лица. Август, заметив это, удивлённо приподнял бровь, собираясь что-то спросить. И в этот самый миг раздался резкий, настойчивый стук в дверь. Не дожидаясь ответа, снаружи послышался взволнованный, почти панический голос Виктории: — Август, это Вика! Ты там? У нас ЧП! Открывай, срочно! Актовый зал университета, обычно полный эха прошлых выступлений и пыльных занавесок, сейчас напоминал полевой штаб перед решающим сражением. Воздух был наэлектризован паникой, едва сдерживаемой холодной яростью, исходившей от Вернера. — КАК, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, МОЖНО БЫЛО ОХРИПНУТЬ СЕГОДНЯ?! — его голос, обычно бархатный и контролируемый, гремел под высокими сводами, заставляя вздрагивать даже дальние ряды кресел. Он не кричал. Он извергал слова с ледяной, режущей яростью, шагая по проходу, как тигр в клетке. — Дебют для через два дня, Питер! Два! Весь график, все договорённости, свет, звук — всё завязано на твой вокал! На сцене, под безжалостными софитами, сидел виновник торжества — Питер, солист музыкального клуба. Парень, обычно жизнерадостный и громкий, сейчас съёжился на стуле, напоминал пойманного щенка. В его руке беспомощно болтался микрофон. Он попытался что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался лишь болезненный, дребезжащий хрип, больше похожий на скрип ржавой двери. — Пр-прости, Август, — проскрипел он, хватая ртом воздух. — Мы вчера… после репетиции… с парнями решили… петушиные бои устроить, кто громче… — новый приступ кашля прервал его оправдания, красные, от натуги пятна выступили на щеках. Август резко остановился, закрыл глаза. Казалось, он силой воли подавляет желание швырнуть что-нибудь тяжёлое. Когда он снова заговорил, голос стал тише, но от этого лишь опаснее. — Не напрягай связки. Я и так всё понял. Вы не просто талантливые идиоты. Вы — идиоты без намёка на чувство ответственности. — Он повернулся к Виктории, которая стояла у кулис, буквально вжавшись в стену, с лицом человека, наблюдающего, как рушится хрупкая ледяная плотина, которую он годами строил. — Вика. Группа студсовета. Созывай всех глав и их замов. Немедленно. Будем искать замену среди первокурсников. Через пятнадцать минут, что говорило о железной дисциплине, навязанной Августом, актовый зал превратился в место экстренного совета. Стулья были сдвинуты в круг. Воздух гудел от приглушённых разговоров и нервного энергетического поля. Здесь были все: Оливер и Мари, представлявшие клуб фотографии. Лоренцо со своим замом — упитанным, добродушным парнем по имени Бруно — от клуба кулинарии. Мико и её зам, хмурая, подтянутая девушка-боец, от клуба боевых искусств. Лиам и… Дмитрий, как зам спортивного клуба, заняли места в отдалении друг от друга, напряжение между ними было почти осязаемым. Две тихие девушки от клуба садоводов. К театральному клубу присоединился зам Вики — долговязый парень с трагическим взглядом, а к музыкальному — девушка-гитаристка с мольбой в глазах. — Внимание, — голос Августа разрезал гул. Он стоял в центре, его фигура, залитая светом софитов, казалась монолитной. — Ситуация критическая. Питер выбыл. Нужен вокалист-первокурсник для сольного номера на дебюте. Задача: провести молниеносный опрос в ваших клубах. Кто занимался вокалом? Хотя бы в душе не фальшивит? Узнать. Быстро. У вас час, не больше. В зале началось брожение. Главы перешёптывались с замами, лихорадочно перебирая в памяти новые лица. Слышались обрывки: «…тот рыжий, в очках, на гитаре бренчал…», «…нет, она только на флейте…», «…говорил, что в церковном хоре пел…» И тут, словно из самого пекла отчаяния, раздался скрипучий, но пронзительный голос Питер, успевшего поднести микрофон ко рту: — Эй, ребят… — все обернулись к сцене. — Август… зачем искать? У нас же есть… Романов. Он ведь первокурсник. Сотня глаз, как по команде, повернулась и впилась в Сашу, который старался быть как можно незаметнее у задней стены. Он почувствовал, как кровь отхлынула от лица, а пол под ногами стал ватным. — Что? Нет, я… — Саша замахал руками, будто отгоняя рой пчёл. — Я не умею… Я на сцене… Я даже в караоке не… — его голос, обычно звонкий, сорвался на нервную фальцетную ноту. — Минуту назад ты с пеной у рта доказывал мне, что взрослый и самостоятельный, — холодно парировал Август, не сводя с него пристального взгляда. — А ещё ты говорил мне, что занимался вокалом. — У него и голос, наверное, поставленный, — тихо, но чётко вставила одна из девушек-садоводов, ботаник с внимательным взглядом. — Раз мама была певицей, гены должны сказать своё. Саша побледнел ещё больше. Эта деталь его биографии, всплыла так неожиданно. — Это не имеет значения! Я не буду петь! Ни за что! Август вздохнул, сделав шаг вперёд. — Всем — дать нам пять минут. — Его тон не оставлял места для возражений. Он взял Сашу за локоть и, не сильно, но неуклонно, поволок за собой в маленькую подсобку за сценой, заваленную старыми декорациями и пахнущую краской и пылью. Дверь захлопнулась, отсекая внешний мир. В тесном пространстве, освещённом одной лампочкой, Саша вырвал руку. — Я не буду петь, ты слышишь?! Последний раз я микрофон держал в тринадцать лет, на выпускном в музыкалке! После чего поклялся никогда больше не выходить на сцену! — Не думаю, что навык, отточенный годами, просто испаряется за пять лет, — сказал Август мягче. Он прислонился к стойке с костюмами, его лицо в полумраке казалось усталым, но неумолимым. — Саша. Прошу тебя. Всего один раз. Одну песню. Спаси положение. Спаси дебют. — Нет! — Саша был непреклонен, его охватила паническая, почти детское упрямство. — Ты не понимаешь… Там же будут все… Нет! Тогда Август оттолкнулся от стойки. Он подошёл вплотную, нарушая личное пространство. Не с силой, а с невероятной, магнитной настойчивостью. Он притянул Сашу к себе, одна рука легла ему на талию, другая впуталась в его рыжие, непокорные волосы. Он наклонился так близко, что их лбы почти соприкоснулись, а дыхание смешалось — горячее, тревожное Сашино и ровное, но напряжённое Августа. — Пожалуйста, — прошептал Август, и в этом слове не было приказа. Была мольба. И что-то ещё… хрупкое, уязвимое, что Саша видел в нём крайне редко. — Для меня. Сердце Саши бешено колотилось где-то в горле. Он чувствовал тепло его рук, запах его одеколона, смешанный с запахом старых декораций, и видел в этих карих глазах не председателя студсовета, а человека, который отчаянно нуждается в помощи. И в его помощи. «Я конченый идиот», — промелькнуло у него в голове. — Ладно, — сдавленно выдохнул он, отводя взгляд. — Только из-за того, что ты сейчас выглядишь как потерянный щенок. Август не улыбнулся, но уголки его глаз смягчились. Он слегка кивнул и отпустил его. Выйдя из подсобки, они увидели полную тишину и десятки пар глаз, с надеждой и скепсисом уставших на них. Саша, чувствуя, как земля плывёт под ногами, сделал шаг вперёд. — Я… я попробую. Вздох облегчения прокатился по залу. Вика чуть не запрыгала на месте. Началась хаотичная, лихорадочная репетиция. Сашу подтащили к микрофону на сцене. — Так, скажи что-нибудь в микрофон, проверяем уровень, — скомандовала девушка-гитаристка из звукорежиссерской будки. Саша неуверенно обхватил холодный металл стойки. Микрофон казался ему дулом пистолета. — Раз… два… три… проверка, — его голос, тихий и настороженный, разнёсся по залу, но чистый, бархатный тембр был слышен даже без усиления. — Ого, — прошептал кто-то сзади. Вика подбежала к нему, сунув в руки листок. — Вот текст. Сначала просто прочитай, вникай в ритм. Саша пробежался глазами по строчкам. Его брови поползли вверх. — Я буду петь… типа гимна студенческому совету? — в его голосе прозвучало неподдельное изумление. — Программа дебюта — это не просто концерт, это презентация университетской жизни для первокурсников и спонсоров, — объяснил Август, стоя у рампы, его руки были засунуты в карманы, но взгляд пристально следил за каждым движением Саши. — Первый номер должен задать тон. Ты — новый студент, который попадает в этот мир. А первое, с чем он сталкивается — это разнообразие клубов, жизнь студсовета. Ты поёшь об этом. О выборе, о возможностях. — Я думаю, ему стоит выйти из кулис с видом полного недоумения, — оживилась Вика, включаясь в режиссёрский режим. — Будто он заблудился и попал на сцену! — А может, он просто стоит в центре и ритмично прищёлкивает пальцами? Сосредоточенно? — предложил её долговязый зам. — О! Или как Майкл Джексон с лунной походкой! — воскликнул Бруно, зам Лоренцо по кулинарии, явно представляя что-то эпичное. Предложения посыпались, как из рога изобилия: — А давайте с ним хор из садоводов выйдет с цветами! — Можно пиротехнику на кульминации! — А если он споёт а капелла? Август закрыл глаза на секунду, собираясь с силами. Когда он их открыл, в них вспыхнули знакомые всем искры нетерпения. — А МОЖЕТ, ОН СНАЧАЛА ПРОСТО НАЧНЁТ ПЕТЬ, А ПОТОМ МЫ БУДЕМ ПРИДУМЫВАТЬ, КАК ЕМУ ПРИЩЁЛКИВАТЬ?! — его голос снова привёл зал в благоговейную тишину. — Лукас! Включай музыку. Саша, попробуй прочитать с ритмом. Пока что дуэтом с фонограммой. Саша, подавленный и растерянный, глубоко вздохнул. Он посмотрел на текст, затем на Августа, который едва заметно кивнул ему. Он прокашлялся, поправил микрофон, закрыл глаза на мгновение, пытаясь отгородиться от десятков оценивающих взглядов. Он услышал первые аккорды инструментала — бодрые, современные, с лёгкой электронной аранжировкой. И открыл рот.

***

Кабинет Августа погрузился в густые синие сумерки. Последние лучи солнца цеплялись за верхушки шкафов, отбрасывая длинные, искажённые тени. Воздух был пропитан запахом старой бумаги, дорогого чая и молчаливого напряжения, которое висело между ними с момента примирения в подсобке. Саша лежал, уткнувшись лбом в прохладную столешницу массивного дубового стола. Под щекой шуршал лист с текстом песни. — Ну не знаю… — его голос, приглушённый деревом, звучал устало и недоверчиво. — Мне кажется, я звучу, как паровой котёл, который вот-вот лопнет. Это ужасно. Август, сидя в своём кресле, методично ставил подписи на кипе документов. Перо скользило по бумаге с лёгким шелестом. — Хватит прибедняться. У тебя прекрасные голосовые складки. Чистый тембр, хороший диапазон. Просто навык заржавел от неиспользования. Как и некоторые другие твои таланты. Саша приподнял голову, уронив на пол прядь рыжих волос. Лёгкая улыбка тронула его губы. — Спасибо… — он смущённо потёр шею. — И спасибо, что уговорил ребят подпевать в припеве. Так… не так одиноко. — Я заметил, как ты съёживался при мысли выходить на сцену соло, — отложив перо, Август откинулся на спинку кресла. Его лицо в полумраке было похоже на старинную гравюру — резкие тени под скулами, твёрдый контур губ. — Решил, что незачем тебе одному страдать под взглядами всей аудитории. Пусть разделят участь. — Интересно, — Саша сел, подперев подбородок кулаком. — А награда за страдания у них будет такая же, как у меня? Август не моргнув глазом, не отрывая взгляда от его лица, ответил: — Думаю, мой рот физически не выдержит стольких… вознаграждений. Одного капризного певца хватит с головой. Саша подавился остатками остывшего чая, закашлялся. — Август! — в его голосе прозвучало фальшивое возмущение, под которым скрывался внезапный приступ стыдливого жара. — Что за пошлости? Немец приподнял одну бровь, в его взгляде мелькнула едва уловимая искра азарта. — Гляди-ка, принцесса нашлась. А я-то думал, куда делся тот самый нежный Романов? Саша почувствовал, как по щекам разливается предательский румянец. — Я не нежный! Просто… эм… нас же могут услышать, — выпалил он первое, что пришло в голову. — В девять вечера, когда в университете, кроме нас двоих, остались только пыльные портреты ректоров в коридорах, стопка этих бумаг, которую я занесу в пустой кабинет Анны Викторовны, и мы пойдём в общагу? — Август встал, собрав документы в идеальную стопку. Он обошёл стол и остановился рядом, глядя сверху вниз на Сашу. — Ты меня поражаешь, — произнёс он тихо, почти с нежностью, и вышел, оставив дверь приоткрытой. Саша остался один в опустевшем, темнеющем кабинете. Он встал, разминая затекшую спину, попытался пропеть пару строк, но горло отозвалось болью и хрипотой. С досадой швырнув лист с текстом на стол, он опустился в ещё тёплое кресло Августа. Оно пахло им — кожей, кофе, чем-то неуловимо металлическим и властным. Поначалу он просто крутился, наслаждаясь непривычным чувством власти, сидя за этим столом. Потом, оглядевшись, принял нарочито хмурое, сосредоточенное выражение лица, в точности копируя привычную маску Августа. Он взял первый попавшийся листок с непонятной печатью, с силой шлёпнул на него тяжелой пресс-папье со стола, изображая подпись, и проворчал себе под нос, пародируя его низкий, размеренный тон: — «Романов, это недопустимо. Дисциплина, Романов. Где ваш отчёт? В мусорную корзину, разумеется. И себя туда же». Он снова закрутился в кресле, ухмыляясь своей глупости. — Разрешите, — тихий, ровный голос прозвучал прямо у его уха. Саша вздрогнул так, что кресло едва не перевернулось. Он замер, увидев в дверном проёме фигуру Августа. Немец стоял, прислонившись к косяку, со скрещенными на груди руками. На его лице не было ни гнева, ни раздражения — лишь лёгкая, заинтересованная улыбка. Он всё слышал. — Август! Я просто… идиот, решил по ребячиться, не обращай внимания! — Саша выскочил из кресла, словно оно било током, и начал быстро, сбивчиво говорить, жестикулируя. — Август Вернер, — перебил его немец, его улыбка стала чуть шире. — Что? — Саша замер в недоумении. — Вы же говорили, что у вас есть важный вопрос по поводу дебюта, — продолжил Август свою игру. Он плавно вошёл в кабинет, закрыл за собой дверь и занял место в гостевом кресле напротив стола, где минуту назад сидел Саша. — Как видите, я весь во внимании. Саша смотрел на него, полностью сбитый с толку. — Эм… я не понимаю. Август склонил голову набок, его взгляд стал изучающим. Он вздохнул, встал, поправил манжет рубашки, сделал шаг к столу и, наклонившись через него, сократил расстояние между их лицами до минимума. Его карие глаза, обычно такие отстранённые, сейчас пылали странной смесью игры и абсолютной серьёзности. — Я выполню любой ваш приказ, Август, — прошептал он, и его дыхание коснулось губ Саши. — Чтобы помочь дебюту. Чтобы он не потерпел крах. Скажите, что мне делать. До Саши наконец дошло. Он медленно, осторожно опустился обратно в кресло, почувствовав, как сердце заколотилось где-то в висках. — А… типа, я сейчас Август, а ты… мой подчинённый? — спросил он, глядя на ожидающее лицо немца. Тот лишь чуть кивнул, не отводя взгляда. — Эм… хорошо, — Саша попытался собраться, почувствовать себя хозяином положения. — Значит… чтобы помочь дебюту, вам надо… — он лихорадочно искал, что бы такого приказать. — Помочь мне с этой документацией! — он ткнул пальцем в стопку бумаг. Август не моргнув глазом, обошёл стол. Он взял аккуратную стопку документов, посмотрел на Сашу, и с лёгким шуршанием высыпал её на пол. Бумаги разлетелись белым веером. — Август, это же твои отчёты! — вскрикнул Саша, вскакивая, чтобы подобрать их. Но Август мягко, но решительно усадил его обратно, прижав ладонью к плечу. — Я вижу, вы очень напряжены, — произнёс он уже другим тоном — низким, властным, без тени игры. — Вам нужно расслабиться. Я вам в этом помогу. Он опустился на колени перед креслом, его руки потянулись к ремню на Сашиных брюках. Саша инстинктивно перехватил его запястья. — Стой! Прекрати! Это же твой кабинет! — выпалил Саша, чувствуя, как жар разливается по всему телу, а разум мечется между желанием и паникой. Август замер. Он поднял на Сашу глаза, и в них вдруг промелькнула не игра, а самая настоящая, ранящая уязвимость и недоумение. — Почему? — спросил он тихо. — Почему ты перестал ко мне прикасаться? Я думал, ты злишься. Но сейчас… мы же всё решили. А ты продолжаешь отстраняться. Ты сам недавно говорил, что хочешь этого. А теперь останавливаешь. Я… я перестал тебя привлекать? — Нет! Нет, Август, что ты! Я хочу тебя, но… — Саша замолчал, не в силах подобрать слов. — Но?! — Август резко встал с колен, и в его глазах вспыхнула уже знакомая Саше холодная искра раздражения, прикрывающая боль. — Я не могу, — выдавил Саша, опуская голову. — Не можешь? — удивился Август. — У тебя проблемы с… — Нет! — Саша не дал ему договорить, чувствуя, как горит лицо. — С этим всё в порядке! — Тогда в чём проблема?! — голос Августа стал резче, в нём зазвучали нотки отчаяния. — Я… не хочу, — прошептал Саша, глядя в пол. Это была наглая, жалкая ложь, и стыд от неё жёг изнутри сильнее любого желания. — Не хочешь? — Август переспросил тихо. Саша, не глядя, кивнул. Наступила долгая, тяжёлая пауза. — Хорошо. Ладно, — наконец сказал Август. Его голос стал ровным, пустым. Он пожал плечами, подобрал с пола свой пиджак и начал его надевать. — Не хочешь — как хочешь. — Ты… ты не в обиде? — неуверенно спросил Саша, поднимаясь. — Нет. Я взрослый парень. Могу и сам справиться, — отозвался Август, поправляя узел галстука и направляясь к двери. Саша сделал шаг за ним. — Пойду, может, приму холодный душ. Или подрочу. Или обращусь за помощью к тому, кто мне не откажет. Эти слова, сказанные с ледяной, ядовитой небрежностью, вонзились в Сашу, как шипы. Ревность, дикая, иррациональная и всепоглощающая, вспыхнула в нём ярче стыда и страха. Он рванулся вперёд, схватил Августа за плечо, с силой развернул и прижал спиной к стене рядом с дверью. Удар о деревянные панели прозвучал глухо и тяжело. Саша навис над ним, дыхание сбилось. — Ты никуда не пойдёшь, — прошипел он, уже понимая, что его нагло вывели на чистую воду, сыграв на самой простой его слабости. — Ох, какой мы грозный, — усмехнулся Август, но в его глазах не было страха, только вызов. — Жаль, что хватает духу только на пустой треп. Саша, не сдерживаясь больше, схватил его за скулы, заставив повернуть лицо и смотреть прямо на себя. — Чего ты добиваешься, доводя меня?! — его голос сорвался. — Хочешь, чтобы я опять тебя ударил? Август нахмурился, его взгляд стал пронзительным. — А при чём тут это? — он вырвался из хватки, но не отошёл. — Только не говори, что боишься ко мне прикасаться лишь потому, что пьяным разок дал мне по лицу. Ответом Саши был лишь виновато опущенный взгляд. — Ты что, больной? — наконец вырвалось у Августа, и в его голосе прозвучало откровенное непонимание. — С чего это я больной?! — взорвался Саша, отпрянув от стены. — С того, что я же сказал — всё нормально! — Август сделал шаг вперёд, загоняя его обратно. — Но ты теперь ведёшь себя так, будто я хрустальная ваза! Напомню — я не хрупкая дама в беде! Я такой же мужчина, как и ты, и могу дать сдачи, если потребуется! И то, что это произошло, не значит, что ты должен лишать меня… лишать нас обоих того, чего мы оба хотим! Они стояли нос к носу, дыхание их смешалось — горячее, прерывистое. Накопившееся напряжение, страх, ревность, вина — всё вырвалось наружу в этой тесной комнате. Август, не думая, от отчаяния и злости на него, резко выбросил руку вперёд. Шлепок ладонью по щеке Саши прозвучал негромко, но отчётливо. Саша даже голову не отвёл, лишь медленно моргнул. На его скуле заалело лёгкое пятно. В его глазах что-то сломалось и тут же переплавилось. — Квиты? — тихо, с опасной мягкостью спросил он. — Вау, — вырвалось у Саши. И что-то в нём щёлкнуло. Не злость. Не обида. Странное, головокружительное освобождение. Граница, которую он боялся переступить, была стёрта. Они стояли на равных. Оба виноватые. Оба простившие. Взгляды их встретились — и в них не осталось ни вызова, ни боли. Только голод. Нетерпение. И понимание. Август первым нарушил паузу. Он нежно, почти несмело, прикоснулся пальцами к покрасневшей щеке Саши. Потом провёл большим пальцем по его нижней губе. Саша не отстранился. Он прикрыл глаза, и лёгкий, едва слышный вздох вырвался из его груди. Это было всё, что нужно было Саше. Он наклонился и поймал его губы своими. Поцелуй был не жадным, а вопрошающим, исследующим. Август ответил сразу, без колебаний, его руки вцепились в Сашину одежду, притягивая ближе. Они сползли со стены, не разрывая контакта, и теперь уже Саша прижал Августа к дубовым панелям, своим телом пригвоздив его на месте. Поцелуй углубился, стал влажным, жарким, полным немого вопроса и ответа. — Мы… будем ограничиваться поцелуями? — прошептал Август, когда у них на секунду перехватило дыхание. Его голос был низким, томным, а взгляд — мутным от желания. Он провёл рукой по Сашиной спине, заставив того вздрогнуть. — Или ты всё-таки разложишь меня на этом самом столе? Саша покраснел до корней волос, но уже не от стыда, а от нахлынувшей волны смелой, почти дерзкой уверенности. — Август, может… — он кашлянул, пытаясь собраться с мыслями. — Помнишь, что говорила Маргарита Сергеевна? Что в… в близости, доминантность и контроль должны исходить от тебя. В твоём случае. — Мы вроде бы решили этот вопрос ещё дома, у твоего папаши, — раздражённо буркнул Август, но его руки продолжали водить по спине Саши. — Отца, — автоматически поправил Саша. — Да, решили. Но я… ну, не знаю. Позы, в которых… ну, где я… и ты на столе. Я не уверен. — Блять, Саша, ничего не случится! — Август оторвался от стены, его терпение лопнуло. — Я держу себя под контролем уже столько времени! — Август… — Хорошо! Твои предложения? — выпалил немец, его глаза сверкали. — Что мне, самому тебя выебать, чтобы ты наконец понял, как надо со мной?! — он ляпнул это сгоряча, от бессилия. Саша замер. Потом медленно, очень уверенно кивнул. — Да. Август уставился на него, как будто тот только что предложил полететь на Луну. — Что?! — Да, — повторил Саша, уже больше убеждая себя. — Так я буду уверен, что ты… будешь в порядке. Что ты контролируешь ситуацию. Август провёл рукой по лицу, сжав веки. — А сам-то ты будешь в порядке? — спросил он уже без раздражения, с искренним беспокойством. — Да… — протянул Саша, чуть менее уверенно. — Думаю, это не так уж и плохо. Тебе же нравится… — он пытался найти логику там, где её не было. — Тем более, я изначально вообще думал, что ты опытный и… ну, будешь меня, а не я тебя. — Ты полный идиот, — беззлобно констатировал Август, и в его голосе прозвучала усталая нежность. — Август, — нахмурился Саша. — Ладно, — выдохнул немец, поднимая руки в знак капитуляции. — Хочешь поиграть в смену позиций? Хорошо. Раздевайся. Саша застыл. — Эм… ну, может, для новичка ты объяснишь, как и… — он замялся, но не успел договорить. Август резко притянул его за воротник свитера вниз и, глядя прямо в глаза, повторил чётко и властно: — Я сказал, раздевайся. Отпустив его, он первым принялся расстёгивать свою рубашку, скидывая её на спинку стула. — Ох, как-то меня твой тон напрягает, — признался Саша, снимая свитер и отбрасывая его в сторону. — Ложись, — без эмоций указал Август на свой массивный рабочий стол, очищенный от бумаг. Саша глотнул, чувствуя, как по спине бегут мурашки от волнения и нервного возбуждения. Он подошёл к столу, повернулся спиной к Августу и, опершись ладонями о прохладное дерево, медленно, с преувеличенной нерешительностью, улёгся на него. Поверхность была твёрдой, неудобной. Он чувствовал себя нелепо и уязвимо. Август подошёл, остановившись между его ног. Он положил ладони на его бёдра, и это прикосновение, даже через ткань джинсов, заставило Сашу вздрогнуть. — Нет, — вдруг вырвалось у него. Он приподнялся на локтях. — Нет-нет, я погорячился. Я не готов к таким новшествам, блять. — Он сел на краю стола, закрыв лицо руками. Над ним раздался тихий, бархатный смешок. — Хах. Настолько испугался за свою задницу? — Август мягко убрал его руки с лица. Его выражение было не насмешливым, а скорее трогательно-нежным. — Не переживай. Я бы не стал заниматься с тобой сексом в такой позиции. Саша удивлённо поднял на него глаза. — Не стал бы? — Прости, милый, — Август провёл пальцем по его ключице. — Ты меня невероятно привлекаешь. Эстетически, физически… всем. Но мысль о том, что ты лежишь подо мной… Это не входит в число моих самых жгучих фантазий. Совсем. — Я… настолько плох в качестве пассива? — в голосе Саши прозвучало неподдельное разочарование. — Не в этом дело, — Август отступил на шаг и развёл руками, демонстративно указывая на область своих собственных, всё ещё застёгнутых брюк. — Видишь? Даже не возбудил. Мне нужна… другая динамика. «Чтож…» — прошептал Саша про себя. И тогда в нём что-то переключилось. Страх уступил место упрямству, азарту и жгучему желанию доказать — и ему, и Августу. Он резко соскочил со стола, в два шага оказался перед немцем, схватил его за ремень и с силой притянул к себе. — Давай это исправим, — прошептал он прямо в его губы, прежде чем снова захватить их в поцелуй. На этот раз поцелуй был не исследованием, а заявкой на владение. Он был глубоким, требовательным, лишённым всякой нерешительности. Саша развернул их, и теперь уже спиной к столу оказался Август. Саша приподнял его, усадив на край, встал между его расставленных ног, продолжая целовать — шею, ключицы, возвращаясь к губам. Август откинул голову назад, его дыхание стало прерывистым. Он провёл пальцами по свежему, ещё розовому укусу на шее Саши, оставленному несколько дней назад. — М-м… не зажил? — прошептал он, и в его голосе прозвучало удовлетворение. — Нет, — Саша прикоснулся к чувствительному месту. — Но мне даже нравится. Напоминает, с какой зубастой пираньей я делю постель. Поцелуи становились всё более жаркими, беспорядочными. Руки Саши скользили под расстёгнутой рубашкой Августа, ощупывая знакомые, но всегда манящие изгибы мышц спины, рёбер. Он чувствовал, как тело под ним отвечает, как напрягается в ответ на его прикосновения. Он опустил голову, целуя его грудь, живот, чувствуя, как вздрагивает кожа под губами. Но вдруг он остановился. Поднял голову. Август лежал на столе, его волосы растрепались, губы были приоткрыты, глаза полуприкрыты — картина полной, безоговорочной капитуляции. Но Саша поймал что-то в его дыхании — лёгкую, почти незаметную дрожь в напряжённых мышцах пресса. — Ты… в порядке? — осторожно спросил он, замирая. Август резко открыл глаза. В них вспыхнуло знакомое, раздражённое нетерпение, смешанное с отчаянием. — Да, чёрт возьми, ты трахнешь меня уже или нет?! — выдохнул он, и в его голосе, сквозь раздражение, прозвучала настоящая, неистовая мольба. Саша улыбнулся — медленно, уверенно. Вся его неуверенность, все страхи растворились в этом крике. Он понял. Это не было слабостью. Это было доверием. И вызовом, который он с радостью принимал. — Понял. Нужна разрядка, — сказал он тихо, и его голос прозвучал неожиданно хрипло и властно. Дальнейшее было лихорадочным, стремительным и немножко неловким, как и бывает, когда слова наконец уступают место действиям, долго откладываемым. Брюки, сброшенные на дубовый пол. Приглушённый стон, когда холодный воздух кабинета коснулся обнажённой кожи. Шепот — то руководящий, то просящий: «Не так быстро… да, вот так… Боже…» Август лежал на столе, его тело выгибалось, как тетива лука, каждый мускул был напряжён не от сопротивления, а от невыносимого, сладкого напряжения. Его пальцы впились в дерево столешницы, оставляя на нём бледные от напряжения отпечатки. Он не закрывал глаза, а смотрел на Сашу сверху вниз — его рыжие волосы, падающие на лоб, зелёные глаза, расширенные темнотой и сосредоточенностью, губы, прикушенные в усилие. Это был не тот Август, что правил студсоветом. Это был кто-то другой — уязвимый, отдающий контроль, и в этом была своя, дикая, запретная сила. Саша двигался сначала неуверенно, боясь причинить боль, сделать что-то не так. Но отзывчивость тела под ним, тихие, прерывистые звуки, вырывавшиеся из сжатых губ Августа, были лучшим руководством. Он нашёл ритм — неспешный, глубокий, забирающий дыхание. Стол под ними слегка поскрипывал в такт, и этот бытовой звук казался невероятно пошлым и невероятно возбуждающим. Он наклонился, прижавшись грудью к его груди, чувствуя бешеный стук двух сердец, пытающихся вырваться навстречу друг другу. Их губы снова встретились — уже не в битве, а в синхронном, задыхающемся поцелуе, в котором смешались вкус страсти, соли и полного, безоглядного доверия. Когда волна накрыла Августа, его тело напряглось в тихой, сокрушительной судороге. Он вцепился в Сашу, приглушая крик в его плече, оставляя на коже новые, влажные следы зубов. Саша, чувствуя это, продержался ещё несколько неистовых толчков, прежде чем его собственное сознание растворилось в ослепительной вспышке, смывшей все страхи, все сомнения, оставив только тяжесть тела, липкую кожу и оглушающую, благодатную тишину. Они лежали так какое-то время — Саша, почти всем весом на Августе, Август — распластанный на столе, без сил. Потом Саша осторожно приподнялся, его руки дрожали. Он посмотрел вниз. Август смотрел на потолок, его грудь быстро поднималась и опускалась. На его лице не было ни сожаления, ни триумфа. Было пустое, блаженное умиротворение. — Вот видишь, — хрипло прошептал Саша, отводя с его лба мокрые пряди волос. — Ничего не сломалось. Август медленно перевёл на него взгляд. И вдруг улыбнулся — той редкой, настоящей улыбкой, что доходила до глаз, делая их тёплыми и молодыми. — Идиот, — повторил он, но теперь это звучало как самое нежное признание. Они помогли друг другу подняться, подобрали разбросанную одежду. В кабинете, пахнущем теперь не только бумагой и кофе, но и их близостью, воцарилась новая, спокойная тишина. Когда они наконец вышли в тёмный, пустой коридор, чтобы идти в общагу, их пальцы сплелись сами собой — крепко, уверенно, как будто так и должно было быть всегда. И страх, что кто-то увидит, уже не имел значения. Важно было только тепло этой руки в своей.