Детективы

Сознание возвращалось к Саше медленно, тягуче, как вода, наполняющая пустую чашу на дне высохшего колодца. Сначала пришло ощущение тепла — не просто безликого тепла одеяла, а живого, ритмично дышащего жара, разлитого вдоль всей его спины, от лопаток до самых пят. Затем в реальность вплелся запах. Густой, дурманящий аромат дорогого мыла с древесными нотками, смешанный с чем-то неуловимо металлическим, холодным, что всегда витало вокруг Августа подобно незримому флеру. И поверх всего — едва уловимые, терпкие нотки их вчерашнего безумия, запах пота, страсти и той особой интимности, которая не имеет названия, но намертво въедается в простыни и память. Саша потянулся, чувствуя, как позвонки мягко хрустнули, разминаясь после ночи в неудобной, но счастливой позе. Тело ломило приятной, тягучей болью — напоминанием о каждом их движении, каждом касании. Лишь удостоверившись, что реальность не сбежит от слишком резкого движения, он открыл глаза. Утренний свет, золотистыми кинжалами пронзавший полузакрытые жалюзи, рисовал дрожащие полосы на выбеленной стене и на обнажённой спине человека, лежавшего рядом. Август спал на боку, отвернувшись к окну, подставив солнцу бледную кожу. Черные как смоль волосы растрепались по подушке диким ореолом, скрывая половину лица. Острая лопатка выступала под гладкой кожей, и на ней, чуть ниже, алела пара едва заметных царапин — немые, но красноречивые свидетельства их ночных игр, оставленные Сашиными ногтями в момент наивысшего исступления. Дыхание Августа было ровным, глубоким, почти неслышным — лишь легкое, мерное движение спины выдавало жизнь. И тогда накатило. Неудержимая, острая, до сладкой боли волна нежности захлестнула Сашу с головой, вымывая остатки сна. Он не мог, просто не в силах был сопротивляться этому зову. Медленно, затаив дыхание, стараясь не скрипнуть пружинами матраса, он придвинулся ближе. Прильнул губами к ложбинке, где шея Августа переходила в изгиб плеча. Кожа была горячей, чуть солоноватой на вкус, с терпким привкусом сна и любимого тела. Он оставил там легкий, почти невесомый поцелуй. Затем еще один, чуть смелее, ниже — ведя дорожку вдоль линии позвоночника, словно пытаясь запечатлеть на ней молитву. — Ты не говорил, что у тебя сомнофилия, — раздался в утренней тишине низкий, хрипловатый со сна голос. Он не нарушил покоя комнаты, а скорее вплелся в него, как басовая струна в тихую мелодию. Август не открыл глаз, но уголок его губ чуть дрогнул. Саша замер, замерев изваянием. Его губы всё ещё касались тёплой кожи, не решаясь оторваться. — Чего? — выдохнул он одними губами, отстраняясь на пару сантиметров, чтобы заглянуть в лицо любимого. — Сомнофилия. Сексуальное влечение к спящим. Когда человека возбуждают те, кто не в состоянии дать согласие, — наконец Август соизволил повернуть голову на подушке. Сначала приоткрыл один глаз — темный, еще мутный от сна, но уже искрящийся ленивым любопытством. Затем второй. Его карамельно-карие глаза смотрели на Сашу с выражением кота, который и не думал спать, а просто наблюдал за мышью сквозь прищуренные веки. — Это твой личный медицинский диагноз или просто странная причуда, о которой мне стоило бы знать до того, как делить с тобой постель? Саша моргнул, переваривая информацию, а затем на его лице расцвела дерзкая, мальчишеская ухмылка. Румянец уже начинал заливать щеки, но отступать было не в его правилах. — А есть… ну, скажем, «августофилия»? — парировал он, чувствуя, как сердце пропускает удар от собственной наглости. — Когда человека возбуждает конкретный немец, неважно — спит он, ест, читает или просто дышит рядом? Это засчитывается как отклонение? Губы Августа дрогнули в той самой едва уловимой улыбке, которую Саша готов был ловить бесконечно. Редкой, как солнечное затмение, и такой же прекрасной. — Сомневаюсь, что МКБ-11 одобрит такую нозологическую единицу, — протянул он задумчиво, и его рука, до этого покоившаяся на подушке, потянулась к Сашиному лицу. Костяшки пальцев невесомо прошлись по скуле, очертили линию челюсти. — Но ты всегда можешь подать заявку на открытие. Пиши диссертацию. Защищайся. Я буду твоим клиническим случаем. Этого было достаточно. Больше, чем достаточно. Саша, не в силах сдерживать распиравшую его изнутри нежность и желание, рванулся вперед и поймал губы Августа в глубокий, тягучий поцелуй. Утренний поцелуй, лишенный вчерашней исступленной ярости и голода, но наполненный до краев теплой, ленивой сладостью, узнаванием и той простой, безоговорочной радостью бытия, что дарит лишь осознание: любимый человек здесь, рядом, в твоих объятиях. Август ответил сразу. Его ладонь скользнула Саше на затылок, пальцы властно, но бережно впутались в рыжие, спутанные после сна кудри, притягивая еще ближе, еще теснее. Второй рукой он обхватил Сашу за талию, прижимая к себе, стирая последние миллиметры воздуха между их телами. Вкус утреннего Августа был особенным — терпким, чуть горьковатым, дурманящим сильнее любого кофе. Саша готов был пить его бесконечно, раствориться в этом поцелуе без остатка. И в этот самый момент абсолютной, хрупкой идиллии, когда время словно остановилось, дверь в их комнату распахнулась с таким треском, что, казалось, с петель слетела. — ПОДЪЁМ, СТАЯ ГОМОСЕКОВ! — оглушительный, звенящий, до боли знакомый голос Веймы ворвался в спальню, как таран, круша на своем пути уют и тишину. Саша вздрогнул так, словно под кожу пропустили разряд тока. Инстинкт самосохранения, замешанный на дичайшем стыде, сработал быстрее мозга. Он дернулся прочь от Августа, потерял равновесие и, в паническом желании скрыться от чужих глаз, просто свалился с кровати. В падении он судорожно уцепился за край одеяла — и стянул его с Августа полностью, оставляя парня лежать посреди разворошенной постели в чем мать родила, а сам рухнул на пол, по-прежнему цепляясь за ткань и обматываясь ею, словно античный философ, застигнутый врасплох в своей купальне. — ВЕЙМА, КАКОГО ХРЕНА ТЫ ТВОРИШЬ?! — рявкнул Август, приходя в себя быстрее всех. В его голосе клокотала такая ярость, что, казалось, еще секунда — и стены покроются инеем. Он метнулся к изголовью, схватил первую попавшуюся подушку и запустил её в дверь с силой и точностью профессионального игрока в квиддич. Подушка угодила девушке прямо в лицо. Вейма взвизгнула и картинно пригнулась, но дверь не закрыла, а лишь прикрылась ею, оставив щель для любопытного глаза. — Ой-ей-ей! — залилась она смехом, абсолютно не раскаиваясь. — Ну простите, ребята! Откуда ж я знала, что вы встречаете рассвет в таком… гм… тесном контакте? Вы бы хоть табличку вешали: «Осторожно, злые голые геи!» — Что она, мать её, здесь делает?! — прошипел Саша, кое-как поднимаясь с колен. Одеяло он намотал на себя с усердием кокона, багровый румянец заливал не только щеки, но шею и, кажется, даже кончики ушей. Сердце колотилось где-то в горле, грозя выпрыгнуть наружу от дикого коктейля из адреналина и смущения. Август сел на кровати, провел ладонью по лицу, словно стирая остатки сна и натягивая маску ледяного спокойствия. На его лице читалась сложная гамма чувств: лютая ярость, запредельное раздражение и глубочайшая, хроническая усталость от выходок собственной сестры, накапливавшаяся годами. — Понятия не имею, — процедил он сквозь зубы, голос все еще сипел со сна. — Но, если эта бестия не испарится в ближайшие тридцать секунд, клянусь, её следующим местом жительства станет чулан на чердаке фамильного поместья. Дверь снова скрипнула, приоткрываясь чуть шире. Август с раздражением кинул вторую подушку — очевидно, ещё один снаряд Веймы. Но на этот раз её на лету перехватила длинная, холеная рука. В проеме, заслоняя свет, возник Лоренцо. Итальянец был безупречен, словно сошел с обложки глянцевого журнала: изумрудная шелковая рубашка, расстегнутая на две верхние пуговицы, открывала смуглую шею; черные брюки сидели идеально, ни складочки; волосы уложены с той небрежной элегантностью, на которую у простых смертных уходит час перед зеркалом. В одной руке он держал две термокружки, от которых поднимался ароматный пар. Его выразительные карие глаза обежали комнату цепким, оценивающим взглядом театрального режиссера, осматривающего сцену после премьеры. Картина предстала маслом: Саша, замотанный в одеяло наподобие римского сенатора после бурной вакханалии, с пунцовыми щеками и волосами дыбом; Август, восседающий на кровати в одних боксерах, с лицом человека, который прямо сейчас составляет список своих будущих жертв; и катастрофическое отсутствие какого-либо расстояния между двумя кроватями, которые еще вчера стояли по разным углам комнаты. — Buongiorno, — проворковал Лоренцо с ленивой, чуть насмешливой улыбкой. — Вставайте, синьоры. Ваш звездный час наступил. Завтра день дебюта. Через два часа общая репетиция прогоном. Нужно привести себя в божеский вид, а не валяться в постели до полудня. — Он выдержал паузу, давая им прочувствовать вес своих слов. Его взгляд еще раз, уже медленнее, прошелся по комнате, фиксируя детали. — Вы… спите вместе? — в голосе прозвучало не осуждение, а живое, почти профессиональное любопытство антрополога, наблюдающего за редким видом приматов. — Ага! И ебемся при этом, как кролики! — рявкнул Саша, окончательно теряя остатки самообладания и чувство такта. Адреналин и стыд требовали выхода, и он вышел в самой дурацкой форме. — Теперь проваливай, будь так любезен! В порыве праведного гнева и желания обрести хоть какую-то нормальность, он отшвырнул одеяло, чтобы добраться до своих пижамных штанов, валявшихся на полу. И на долю секунды предстал перед обоими мужчинами во всей своей утренней красе — бледная кожа, густо усыпанная веснушками, тонкая, но уже тронутая нарождающимся рельефом фигура, длинные ноги, и все это прикрытое лишь простыми серыми боксерами. В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как где-то в коридоре капает вода из крана. Взгляд Лоренцо — оценивающий, откровенно заинтересованный, скользнул по Сашиной фигуре с головы до пят, задерживаясь чуть дольше, чем позволяли приличия. И взгляд Августа — мгновенно сменивший ярость на что-то совсем иное. Темное, притягательное, собственническое. В зрачках полыхнули угли, не имеющие никакого отношения к гневу. Саша, наконец нашарив штаны, резко выпрямился, натягивая их дрожащими руками, и тут же поймал оба этих откровенных взгляда. Краска залила его с макушки до пят, выжигая последние остатки самообладания. — Какого черта вы оба на меня уставились? — выпалил он, и его голос предательски дрогнул, сорвавшись на фальцет. Лоренцо опомнился первым. Профессионал. Он грациозным движением, достойным жонглера, подбросил пойманную подушку и отправил её обратно на кровать, прямо в руки Августу. — Провожу полевые исследования, — легко парировал он, и его улыбка стала шире, приобретя едва заметный вызывающий оттенок. Он перевел насмешливый, но не лишенный теплоты взгляд на Августа. — И знаешь, друг мой, что ни говори, а вкус в мужчинах у тебя безупречный. Мои поздравления. Серьезно. Отличный экземпляр. — Лоренцо, — голос Августа сочился ледяной вежливостью, за которой угадывалось глубокое, темное течение. — Когда-нибудь, в один прекрасный день, я найду тихое, уединенное место. И садовыми ножницами, очень медленно, вырежу тебе язык. Это будет долгий и познавательный процесс. Для нас обоих. — Ой-ой, — итальянец даже бровью не повел, лишь усмехнулся в ответ. — Смотрите, какой у нас ревнивый и невыспавшийся мальчик. Прямо тигр, а не котёнок. — Он грациозно поставил обе кружки на прикроватную тумбочку, откуда они начали источать божественный аромат свежесваренного кофе. — Ладно, не буду вам мешать. Оставлю вас наедине с вашими… исследованиями. Пойду проверю, не спалила ли Вейма кухню дотла в попытках приготовить нам завтрак. Он подмигнул им обоим, развернулся на каблуках и вышел, плотно притворив за собой дверь. Саша, наконец справившись со штанами, с грохотом рухнул обратно на кровать, лицом вниз, утыкаясь носом в матрас рядом с бедром Августа. — Я ненавижу это, — глухо, в подушку, пробурчал он. — Ненавижу утро. Ненавижу твоего друга. Ненавижу, как он на меня смотрел. Ненавижу, что я стоял перед ним в одних трусах, как идиот. Ненавижу твою сестру. Ненавижу этот день. И вообще всех. Саша немедленно переполз, устраиваясь поудобнее: он закинул ногу на ноги Августа, пристроил голову ему на плоский, твердый живот, и шумно выдохнул, чувствуя, как сквозь тонкую ткань футболки проступает тепло любимого тела. Август шумно вздохнул — смесь раздражения и умиления — и его пальцы автоматически, на рефлексе, вплелись в рыжие вихры на затылке Саши, начиная машинально перебирать пряди. — Тише, солнышко, — голос Августа, на удивление, смягчился. — Во-первых, он мой друг. И он такой со всеми. Это его манера. Поверь, это ровным счетом ничего не значит. Он коллекционирует красивые картинки, не более. — А ты — мой парень, — проворчал Саша куда-то в район пупка Августа, его голос приглушала ткань футболки. — И мне кажется, черт возьми, что я заслуживаю чуть больше любви, заботы, терпения и мужской солидарности от тебя, чем какой-то смазливый итальянский донжуан, который пялится на меня, как на экспонат в музее. Тебе так не кажется? Август тихо, хрипло рассмеялся, и его живот под Сашиной щекой приятно завибрировал. — Сегодня, любовь моя, ты заслуживаешь только одного — волшебного пенделя под зад, чтобы встать, наконец, с кровати и начать готовиться к выступлению, — произнес он строго, но в то же время его пальцы продолжили свое гипнотическое, успокаивающее движение. Они массировали кожу головы Саши, медленно, по кругу, разминая затылок, виски, спускаясь к шее. — М-м-м… — Саша выдохнул с блаженством, чувствуя, как напряжение уходит, сменяясь теплой, вязкой истомой. Он обмяк на Августе, как тряпичная кукла, полностью расслабляясь. — Обожаю, когда ты так делаешь. — Хм. Приму к сведению, — в голосе Августа послышалась мягкая, почти нежная улыбка, которую Саша, к сожалению, не мог видеть, но всем телом чувствовал. — Буду знать, чем тебя успокаивать в минуты творческих кризисов. Саша приподнялся на локтях, заглядывая Августу в лицо. Внезапная мысль озарила его, и зеленые глаза, все еще чуть влажные от сна и расслабления, стали серьезными, почти детскими в своем любопытстве. — А тебе? — спросил он тихо, но настойчиво. Август нахмурился, не понимая. — В каком смысле? — Ну… мои действия. Что из того, что я делаю… ну, с тобой… тебе нравится больше всего? — Саша даже закусил губу, ожидая ответа. В его голосе звучала неподдельная, искренняя потребность в подтверждении, в знании, что он тоже может дарить любимому человеку ту же степень блаженства, что получает сам. Август задумался. Его пальцы не переставали играть с волосами Саши, но движения стали медленнее, задумчивее. Солнечный свет, пробившийся сквозь жалюзи, упал на его лицо, смягчая обычно жесткие, резкие черты, делая его почти уязвимым. — Ну… — начал он, тщательно подбирая слова. Голос его звучал низко, чуть хрипло, интимно. — Пожалуй… больше всего… когда ты бываешь властным. — Он сделал паузу, давая Саше переварить. — Когда перехватываешь инициативу. Но при этом… остаешься нежным. Знаешь, это как огонь и вода вместе. В этом есть какая-то… искра. Контраст. Это заводит невероятно. Саша слушал, затаив дыхание. — А так… — Август чуть улыбнулся, его взгляд расфокусировался, словно он перебирал в памяти картинки. — Мне нравится в тебе всё. От того, как ты каждые пять минут поправляешь эти свои непослушные вихры, — он для иллюстрации дернул его за рыжую прядь, — думая, что никто не видит. До того, как ты закатываешь глаза к небу, когда кто-то рядом несет откровенную чушь — будь то Вейма, Лоренцо или кто-либо ещё. Твоя несдержанная, мальчишеская улыбка, когда ты смущаешься, но пытаешься это скрыть. И то, как ты при этом заливаешься краской… — он провел пальцем по щеке Саши, — с макушки до самых пят. Будто свечка зажглась изнутри. — Вау, — выдохнул Саша, чувствуя, как его собственные щеки — о, ирония! — предсказуемо вспыхнули. — Меня еще никто не сравнивал со свечкой. Это… красиво. — Ты в принципе похож на ходячий огонь, — произнес Август тихо, почти задумчиво, словно размышлял вслух. Его большой палец невесомо гладил щеку Саши, очерчивал россыпь веснушек на переносице. — Непредсказуемый. Яркий. Обжигающий. И при этом… очень, чертовски теплый. Они смотрели друг на друга в тишине. Тишина была не пустой, а плотной, уютной, наполненной до краев взаимопониманием, нежностью и тем особым электричеством, которое возникает только между двоими, когда слова больше не нужны. Идиллию разбил приглушенный, но отчетливый голос из-за двери. Осторожный, но с явными командными нотками: — Эй, вы там, влюбленные голубки, оделись уже, или мне прислать Лоренцо с холодным душем? — Вейма, судя по голосу, прижималась ухом к щели. — Кофе стынет, а Лоренцо клянется, что сожрет все круассаны в одиночку, если вы не появитесь в течение пяти минут! И он реально сожрет, я его знаю! Август закатил глаза к потолку с выражением многострадального святого. Саша фыркнул, уткнувшись лицом ему в живот, чтобы заглушить смех. — Идем мы, идем! — крикнул Август в сторону двери раздраженно, но в его голосе уже не было прежней злости. Он перевел взгляд на Сашу, все еще лежащего на нем. — Вставай, огонь мой рыжий. Нас ждут великие дела. И завтрак. А потом, — он наклонился и чмокнул Сашу в макушку, — сцена. Саша вздохнул, с сожалением отрываясь от тепла Августова тела, и сел на кровати, запуская пятерню в свои и без того торчащие во все стороны волосы. — Ладно. Но сегодня вечером ты мой. Весь. Без остатка. И никаких друзей, сестер и репетиций. Август усмехнулся, потянулся и вышел из кровати, подставляя тело утреннему свету. — Договорились, — бросил он через плечо, направляясь к двери, где их ждал остывающий кофе и новый, безумный день. — Вечером я твой. А сейчас — вперед, покорять мир.

***

Утро на их общей кухне в общаге обычно представляло собой хаотичное, шумное и мало предсказуемое действо, сравнимое разве что с утренним базаром в какой-нибудь южной стране. Кто-то вечно ронял ложку, кто-то проливал молоко, кто-то, как Лоренцо, пытался готовить яичницу под дирижёрские комментарии Веймы. Но сегодня в самом воздухе висела дополнительная, едва уловимая глазу, но осязаемая нервами напряжённость. Словно перед грозой, когда ещё светло, но всё живое уже затаилось в ожидании первого удара грома. Август сидел у широкого подоконника, спиной к серому, утреннему свету, и от этого превратился в чёрный, угловатый, почти графичный силуэт, вырезанный из плотной бумаги. В его длинных, нервных пальцах дымилась видавшая виды керамическая кружка с чёрным кофе — ни сахара, ни молока, только горькая, обжигающая чернота. Его взгляд был прикован к мутному осеннему пейзажу за стеклом, к голым ветвям клёнов, роняющих последнюю ржавую листву на потрескавшийся асфальт внутреннего дворика. Казалось, он пытался разгадать какую-то сложную, мучительную загадку в этом монотонном, унылом кружении листьев. — Так какого чёрта ты пожаловала сюда, Вейма? — его голос прозвучал сухо, отстранённо, лишённый каких-либо эмоций, скорее как констатация неприятного, но неизбежного факта. Он даже не повернул головы в сторону сестры, продолжая сверлить взглядом осенний пейзаж. — Я, конечно, ценю внезапные семейные воссоединения, но обычно о них предупреждают хотя бы за сутки. Или хотя бы за час. Девушка, с грацией и лёгкостью сытой пантеры устроилась на свободном табурете, бросив на стол чёрную кожаную перчатку, словно бросая вызов. Её чёрные, как смоль, волосы были распущены и падали на плечи неповторимыми, тщательно уложенными волнами, которые контрастировали с безупречной белизной её шёлковой блузки. В её карих глазах — точной, пугающей копии глаз брата — плескалась знакомая, чуть наглая насмешка. Она приподняла одну тонкую, выщипанную бровь. — Ой, да ладно тебе, Август! — её голос, в отличие от Августа, был звонким, живым, искрящимся. — Я что, не могу навестить своего любимого и единственного братца без предъявления обвинительного акта и официального запроса за три дня? — Она с преувеличенным, почти театральным возмущением упёрла руки в бока, и в этом жесте вдруг промелькнуло что-то такое детское, беззащитное, что атмосфера на кухне на мгновение потеплела, словно кто-то приоткрыл дверцу печи. — Нет, — отрезал Август, даже не дрогнув. Он сделал ещё один медленный, смакующий глоток обжигающего кофе. — Не можешь. Особенно без предупреждения. Особенно врываясь в спальню. Особенно когда там спят люди. — Да ты просто кремень, Август. Настоящий гранитный валун. Даже к родным у тебя подход как к потенциальным нарушителям границы, — с лёгкой, едва уловимой усмешкой заметил Оливер, ставя на видавший покрытие стол фарфоровый заварочный чайник с отбитым носиком. Его спокойный, чуть отстранённый, аналитический взгляд скользнул от одного Вернера к другому, профессионально считывая подтексты, скрытые обиды и старые семейные шрамы. — Не слушайте его, Вейма. Вернее, Ви. Будьте как дома. Хотя, судя по вашей наглости и манере открывать двери без стука, вы и так тут чувствуете себя как дома. — Вам печенья? — Мари, стоявшая на цыпочках у верхней полки их скромного кухонного гарнитура, обернулась с самым искренним гостеприимством. Её большие, голубые глаза светились таким неподдельным желанием угодить гостье из «большого» взрослого мира, что это было почти трогательно. — Или, может быть, шоколад? У нас есть с орехами и с мятой! Я сейчас достану! — Ребят, я же говорила — на «ты», — мягко, но с той настойчивостью, которая не терпит возражений, поправила Вейма. Её улыбка, адресованная Мари, стала по-настоящему тёплой, почти материнской. — И просто Ви. Или Вейма. Но никаких «Вы», никаких «Вам» и прочих дурацких церемоний. — Она картинно поморщилась. — Я, в конце концов, не настолько старая и страшная, чтобы выстраивать, между нами, эту дурацкую вертикаль власти. Мне ещё рано в мавзолей. — М-да, — флегматично, даже не меняя интонации, бросил Август, наконец соизволив повернуть голову в сторону сестры. В его глазах мелькнул тот самый, знакомый Вейме с детства, хулиганский огонёк — огонёк младшего брата, который всегда, с пелёнок, готов был дразнить старшую сестру до потери пульса, до истерики, до того момента, пока она не запустит в него подушкой или чем потяжелее. — Тридцатилетняя женщина-молодица. Кто там у русских? Баба-яга в расцвете сил? — Август! Мне двадцать восемь, придурок! — вспыхнула она мгновенно, как спичка. По её щекам, ещё секунду назад бледным, разлился яркий, почти пунцовый, совершенно юный, девичий румянец, разительно противоречащий её строгому деловому костюму и безупречному макияжу. — И следи за своим поганым языком! Ты вообще где воспитывался?! — В одном доме с тобой, — парировал Август невозмутимо. — Так что вопросы к маме с папой. Или к твоему воспитательному влиянию. — Ещё два года, Ви, — подлил масла в огонь Лоренцо, облокотившись плечом о дверной косяк с видом зрителя в первом ряду партера. — Всего два каких-то года, и здравствуй, седина в бороду… вернее, в волосы. — Ничего подобного не будет! У меня отличная генетика! — Ты больше пошла в отца, а у него, если память мне не изменяет, первая седина пробилась ровно в тридцать, — Август сделал глоток кофе с таким видом, будто только что поставил мат в три хода. — Так что, Ви, готовься. Тебе это обеспечено. Можешь уже начинать скупать хну впрок. — Врёшь! И не надейся! — Вейма ткнула в него пальцем, словно копьём. — Это ты — его вылитая ксерокопия! Ходячий, мать его, памятник самому себе в бронзе! А я — вся в маму! У неё волосы были чёрные, как смоль, без единой сединки! — Да-да, — протянул Август с нескрываемым скептицизмом. — Прям две капли воды. Особенно когда ругаешься матом и кидаешься перчатками. — Какие вы, однако, милые, когда ссоритесь, — звучно, на всю кухню, перебил их словесную перепалку Лоренцо, чья улыбка стала шире. Он с наслаждением потянулся, как большой сытый кот. Наблюдал он за этим семейным спектаклем с видом заправского театрального критика, попавшего на закрытый показ гениальной трагикомедии. — Прямо-таки итальянская страсть! Без ножей, правда, но с кофе. Тоже неплохо. — Мы не милые! — в унисон, с абсолютно идентично нахмуренными бровями и одинаковым выражением праведного гнева на лицах, рявкнули брат и сестра. Это было настолько синхронно, настолько предсказуемо и комично, что Оливер, не сдержал тихой, едва слышной усмешки и покачал головой. Мико, сидевшая в самом углу кухни на продавленном стуле, поджав под себя ноги, с кружкой дымящегося травяного чая, тихо наблюдала за всем этим представлением. Её тёмные, бездонные, словно омуты, глаза, казалось, видели не просто брата с сестрой, перебрасывающимися колкостями, а целый огромный пласт их общей истории, детства, обид и невысказанной любви. Она сделала крошечный глоток чая, наслаждаясь его мятным теплом, и мягко, своим тихим, мелодичным голосом, который всегда действовал на присутствующих как успокоительное, вернула разговор в прерванное русло. — Так зачем же ты почтила нас своим драгоценным визитом в такую рань, Ви? — спросила Мико, глядя на девушку поверх керамического ободка кружки. Вейма вздохнула — глубоко, сбрасывая с себя маску раздражённой, вечно подкалываемой сестры и натягивая, как вторую кожу, маску профессионала, ответственного лица. Она выпрямилась на табурете, поправила несуществующую складку на блузке. — Анна Викторовна попросила меня, как ответственного за безопасность этого бедлама, организовать дополнительный патруль на время сегодняшнего дебюта, — произнесла она деловито, чеканя слова. — Будет много, скажем так, значимых персон. — Она сделала многозначительную паузу. — Крупные спонсоры, инвесторы, билетёры, критики. «Кошельки», проще говоря. Следовательно, и риски возрастут пропорционально количеству нулей на их банковских счетах. Нужна усиленная защита периметра. Не успела она договорить последнее слово, как получила от брата лёгкий, но обидный, до противного точный щелбан по гладкому, чистому лбу. — Ауч! — взвизгнула она, хватаясь за ушибленное место. — Ты совсем охренел?! За что?! — За твой непрофессионализм, — отчеканил Август, глядя на неё в упор. Его голос вновь стал ледяным, лишённым и намёка на недавнюю братскую перепалку. — К твоему скудному сведению, умная моя сестра, в этой самой комнате «значимые кошельки», как ты изволила выразиться, уже присутствуют в количестве трёх штук. — Он медленно, с нажимом, обвёл рукой кухню. — Оливер — сын сэра Грегора Бранте, чтоб ты знала, который скупает перспективные патенты по всей Европе и половине Штатов. Мари — дочь Бернарда Мартена, винного олигарха из Бордо, который может купить и продать всё винодельческое лобби Франции вместе с потрохами, не поперхнувшись. — Он перевёл взгляд на Сашу. — А Саша… — Голос Августа на секунду запнулся, потерял стальную уверенность, и его взгляд на одно короткое, но ёмкое мгновение встретился с потупившимся взглядом Саши. — Ты и сама прекрасно знаешь, чей он сын, Вейма. Прекрасно знаешь. Поэтому, будь добра, в следующий раз, прежде чем разевать рот, думай. Хотя бы иногда. Ради разнообразия. Вейма замерла, её широко распахнутые глаза медленно, с ужасом и искренним смущением, обвели комнату, словно она впервые в жизни видела этих молодых людей. Она словно смотрела на них через другое, увеличительное стекло. — Оу… — выдохнула она тихо. — Чёрт. Чёрт-чёрт-чёрт. — Она провела ладонью по лбу, стирая воображаемую испарину. — Прошу прощения, ребята. Серьёзно. Я… я просто ляпнула, не подумав. Это непрофессионально, глупо и извините. Привыкла на работе мыслить категориями «объект» и «периметр». — Ничего страшного, правда! — замахала руками Мари, её щёки тронул лёгкий румянец смущения. — Мы совсем, ни капельки не обиделись! Честное слово! — Она затараторила, пытаясь сгладить неловкость. — Мы и сами над этим постоянно шутим! Что попали сюда учиться только благодаря родительским деньгам и связям. Что без них мы бы и близко не стояли у порога такой консерватории. Это чистая правда. — Кто действительно заслуживает здесь находиться по праву, по-настоящему, без дураков, — вежливо, но с той твёрдой, спокойной уверенностью, которая не терпит возражений, уточнил Оливер, — так это вот эта троица. — Он изящным жестом указал на Августа, Лоренцо и Мико, сидевших по разные стороны кухни. На его тонких губах играла лёгкая, загадочная, почти энигматичная улыбка. — Хотя, если уж быть до конца честным, признаться, я до сих пор, как ни бьюсь, не понимаю ваши академические… как бы это помягче… предпочтения. Ваш выбор. — А что в них может быть непонятного такому ясному уму, как твой, Оли? — оживился Лоренцо, отклеиваясь от косяка и делая шаг в комнату. Его глаза заблестели любопытством. — Ну, ты, например, — начал Оливер, поправляя очки на переносице самым своим профессорским жестом. — Ты учишься на престижнейшем факультете международных отношений и дипломатии. Элита, будущее большой политики. Но народами, дипломатическими тонкостями, протоколом и геополитикой ты не горишь от слова «совсем». Тебя это откровенно… утомляет. — Он сделал паузу, давая словам улечься. — Тебя гораздо больше интересуют люди. Вблизи. Их мотивы. Их тайные слабости. То, что у них внутри. Ты скорее психолог, чем дипломат. — А Мико, — тихо, почти шёпотом добавила Мари, искоса поглядывая на невозмутимую японку, — учится на философском факультете. Изучает Канта, Гегеля, экзистенциализм. Но сама же при этом постоянно говорит, что все эти многотомные рассуждения о бытии и сущем для неё — «сущий бред», как ты вчера за ужином выразилась, Мико. — И только один Август, — завершил свою аналитическую речь Оливер, и его умный, чуть холодноватый взгляд скользнул по всем троим, считывая реакцию, — кажется, действительно на своём месте. Председатель студенческого совета, факультет судмедэкспертизы. Всё логично, всё сходится. Анатомия смерти, улики, расследования. — Он помолчал. — А вы двое… — он перевёл взгляд на Лоренцо и Мико, — иногда такое стойкое ощущение, что вы здесь учитесь чисто ради него. Как его… как личная гвардия. Или тень. Или охрана? Тишина, повисшая на кухне после этих слов, была густой, как сироп. Её нарушало лишь навязчивое, механическое тиканье старых настенных часов с треснувшим циферблатом, отсчитывающих секунды всеобщего замешательства. Лоренцо усмехнулся — криво, через силу. В его улыбке не было привычной, солнечной беззаботности. Было что-то другое. Тревожное. — Ха, — выдохнул он. — А ты занятный, Оли. Наблюдательный. Прямо Шерлок Холмс местного разлива. Очень… смешной. Вейма перевела тяжёлый, понимающий взгляд с побледневшего лица брата на его друзей. В её глазах вспыхнуло и тут же погасло горькое понимание, замешанное на досаде. Понимание того, что она ляпнула лишнего, но, возможно, не она, а её брат со своими друзьями несёт куда более тяжёлую ношу молчания. — Я думала, Август, — тихо, почти неслышно, одними губами, проговорила она, обращаясь только к брату, — я думала, ты им уже всё рассказал. Давно. Что вы… что вы всё обсудили. Тот отпил последний, давно остывший глоток кофе, поморщился от горечи и с металлическим стуком, слишком громким в повисшей тишине, поставил кружку на стол. — Им это знать не обязательно, Вейма, — отрезал он, и в его обычно ровном, спокойном голосе прозвучала та самая, глубинная, стальная нота, которая не оставляла пространства ни для дискуссий, ни для возражений, ни для жалости. Это был голос человека, привыкшего нести свой груз в одиночку. — Знать что? — не отступал Оливер, и его аналитическое любопытство, подогретое сгустившейся до предела атмосферой тайны, оказалось явно сильнее его обычной врождённой осторожности. Он подался вперёд, впившись взглядом в Августа. — Что именно нам знать не обязательно? Саша, который всё это время, с самого начала разговора на кухне, молчал, вжавшись в спинку стула и наблюдая за происходящим со стороны, почувствовал, как напряжение в воздухе достигает критической, взрывоопасной концентрации. Он видел, как побелели костяшки пальцев Августа, сжимающих пустую кружку. Видел, как Лоренцо перестал улыбаться своей вечной улыбкой, а его челюсть напряглась. Видел, как Мико опустила глаза в свою кружку с чаем, спрятав в них всю свою боль. Сердце Саши пропустило удар. Нужно было срочно что-то делать. Менять тему. Разряжать обстановку. Спасать всех от неминуемого скандала. — Ребят! — он вскочил со стула так резко, что тот с грохотом отъехал назад и ударился о стену. Его голос прозвучал слишком громко, слишком бодро, фальшиво-жизнерадостно на фоне всеобщего оцепенения. — У нас же, мать вашу, через час общая репетиция! Прогон! Мы же опоздаем к чёртовой матери! Пора собираться и двигаться! Ноги в руки — и побежали! — Хм, — Август, оценив его порыв, тут же, с почти облегчённым выдохом, подхватил этот спасительный предлог. Он тоже резко поднялся, оправил рубашку. Его движение было нервным, дерганым, словно он только и ждал этого толчка, чтобы сбежать с поля боя. — И правда. Время. Пора. — До репетиции, если верить моему хронометру, ещё пятьдесят семь минут, — невозмутимо, как ни в чём не бывало, заметил Оливер, бросив короткий взгляд на свои дорогие наручные часы. — Мы вполне успеваем допить кофе и даже обсудить… — Да ты видел, Оли, какой там зал? — Саша перебил его, уже на ходу хватая с вешалки свою куртку. Слова лились из него сплошным потоком, быстрым, убедительным, не допускающим возражений. — Там же вечный бардак! Пока мы дойдём до корпуса, пока распакуем этот дурацкий реквизит, пока настроим софиты, пока найдём ключи от подсобки… Все устанут ещё до того, как микрофон включат! — Он лихорадочно застегивал молнию, путаясь в ней пальцами. — Лучше пойти заранее. Спокойно, без суеты, подготовить всё как следует. Чтобы потом не носиться как угорелые и не орать друг на друга. Он уже стоял у двери, переминаясь с ноги на ногу, его зелёные глаза встретились с глазами Августа — коротко, но достаточно, чтобы передать целую гамму чувств. Август понял. Он всегда понимал его без слов. Молча кивнул — едва заметное движение головы. И, не проронив больше ни звука, не глядя больше ни на ошарашенную сестру, ни на задававшего слишком неудобные вопросы Оливера, ни на застывших в молчании Лоренцо с Мико, он решительно направился к выходу. Его не высокая, прямая фигура в чёрном, длинном пальто, накинутом на плечи, казалась сейчас ещё более незыблемой, отстранённой и бесконечно одинокой. Саша, бросив через плечо прощальный, полный искреннего сожаления и извинения взгляд на притихшую кухню, на Мари с её круглыми от недоумения глазами, на задумчивого Оливера, выскочил в коридор следом. Захлопнув дверь, он прислонился к ней спиной и шумно выдохнул, чувствуя, как колотится сердце. Август стоял напротив, уже в пальто, и смотрел на него. В его глазах, всё ещё тёмных от только что пережитого напряжения, медленно загоралось что-то тёплое, благодарное. — Спасибо, — тихо сказал он одними губами. — Ты вовремя. Саша только кивнул, перевёл дыхание и, шагнув вперёд, взял его за руку. Ладонь Августа была холодной, и Саша сжал её крепче, пытаясь передать своё тепло. — Идём, — сказал он просто. — Правда, приведём этот чёртов зал в порядок. А обо всём остальном… подумаем потом. Когда будем готовы. И они пошли по длинному, гулкому коридору общежития, рука об руку, навстречу новому дню, полному музыки, тревог и той особенной тишины, которая бывает только между двоими.

***

Актовый зал университета гудел приглушённой, почти гипертонической энергией — той особой, вибрирующей напряжённостью, которая бывает только за несколько часов до большого выхода, когда нервы натянуты до звона, а адреналин уже начал поступать в кровь. Тяжёлые бархатные кулисы цвета запёкшейся крови, с потёртостями на сгибах, пахли пылью, гримом и историей — казалось, сам воздух здесь был пропитан воспоминаниями о спектаклях, которые ставили на этой сцене ещё в восьмидесятые, когда нынешние студенты и не думали рождаться. Софиты, тяжёлыми гроздьями свисающие с высокого, кессонного потолка, заливали сцену холодным, почти хирургическим, голубоватым светом. Они выхватывали из густого, вязкого полумрака фигуры исполнителей, превращая их в чёткие, резкие силуэты, лишённые полутонов. Пахло старым, вытертым до блеска деревом сцены, озонированным воздухом от раскалённых софитов и тем особенным, кисловатым запахом нервного пота, который не способен заглушить никакой дезодорант. Саша стоял в центре этой световой воронки, в самом сердце луча прожектора. Свет бил ему прямо в лицо, заставляя жмуриться, но он чувствовал, как его тело — будто отделившись от уставшего, перепуганного разума — начинает двигаться само. Мышцы, натренированные долгими часами репетиций, жили своей жизнью. Микрофон в руке был прохладным и, несмотря на сухость в ладонях, казался чуть влажным — то ли от конденсата, то ли от напряжения, сочившегося сквозь поры. Саша закрыл глаза. Он сделал это не специально — веки опустились сами, отгораживая его от чужих взглядов, от света, от всего мира. Осталась только музыка. Тягучая, пульсирующая, она втекала в него через наушник, растекаясь по венам горячим свинцом. — Дай мне свой совет! — пропел он, и его голос, усиленный мощными динамиками, разлетелся под высокими сводами зала, отражаясь от стен, от кессонов потолка, от пустых кресел партера и возвращаясь к нему многоголосым, призрачным эхом. — Дебют. Две Тыщи… Он резко крутанулся на каблуках, и в этом стремительном, чуть небрежном движении была та самая искренняя, мальчишеская, ничем не прикрытая радость, которая не поддаётся никаким репетициям, которую невозможно вызубрить или срежиссировать. Она просто была — выплёскивалась наружу, заражая всех, кто это видел. Краем глаза, сквозь пелену софитов, Саша видел расплывчатые силуэты глав других клубов, стоящих полукругом позади него на затемнённой авансцене. Они пританцовывали — кто-то попадал в ритм, кто-то безнадёжно отставал, сбиваясь и путаясь в движениях, но все, абсолютно все, старались изо всех сил. Старались ради него, ради номера, ради этого чёртового дебюта. — Стоп. Одно-единственное слово. Произнесённое негромко, даже буднично. Но оно врезалось в музыкальную ткань номера, как острый скальпель, рассекающий живую плоть. Мгновенно, безжалостно. Звукорежиссёр, сидевший в тёмном, как могила, углу за пультом, вздрогнул и послушно, на рефлексе, двинул ползунок. Громкость упала. Музыка истончилась до слабого, едва слышного, пульсирующего биения — как сердцебиение, которое фиксируют датчики в абсолютной тишине больничной палаты. Тяжело, размеренно, обречённо. Саша замер. Его рука с зажатым в ней микрофоном медленно, словно в замедленной съёмке, опустилась вниз. Он смотрел в партер, туда, где сразу за пультом звукорежиссёра стояла не высокая, худая фигура Августа. Тот даже не смотрел на него. Его взгляд — чёрный, немигающий — был прикован к сцене, но не к Саше, нет. Он сканировал общую композицию, архитектуру кадра, то, как падает свет на статистов на заднем плане, как расположены тени, как движутся массовка. Он видел не людей, а элементы, детали, составляющие единого механизма. Саша почувствовал знакомый, острый, как заноза, укол где-то под рёбрами. Смесь обиды, восхищения и гордости. — Ну что опять?! — простонал Оливер из темноты софитов, не дожидаясь, пока Август соизволит объяснить. Он уже потянулся к регуляторам освещения, предвидя неизбежное, привычно готовый к бесконечным правкам. — Ну скажи мне, Христа ради, что на этот раз не так?! Что тебе опять не нравится?! — Акцент, — голос Августа прозвучал холодно, отстранённо, словно считывал показания приборов. Он сделал шаг ближе к сцене, и его резкий, хищный профиль вырезался из темноты партера с хирургической чёткостью, как гравюра на стали. — Акцент по-прежнему смещён. Саша в центре — это единственно верное решение, я не спорю. Но задний план сейчас слишком… самодостаточен. — Он поморщился, словно от боли. — Они отвлекают. Визуальный шум. Лукас, глава музыкального клуба, высунулся из-за тяжёлой кулисы, сдвинув наушники на затылок. На его лице застыло выражение терпеливого, но уже откровенно вымотанного недоумения. Он провёл рукой по взмокшим волосам. — Август, ёлки-палки, мы же репетируем номер про студенческий совет! — его голос звенел от усталости. — Они по смыслу — представители других клубов. Они должны быть подсвечены, мать твою! Они же не просто столбы соляные, они тоже танцуют! Пусть фоном, но танцуют! В чём, скажи на милость, глобальная проблема? — В эстетике, Лукас, — отрезал Август, даже не удостоив его взглядом. Его чёрные глаза продолжали буравить сцену, как два лазерных прицела. — Они танцуют невпопад. Совершенно разная амплитуда движений. Кто-то шире, кто-то мельче, кто-то вообще в своём темпе. Вместо единого, спокойного фона получается визуальный хаос, какофония. Мне нужно, чтобы они были как тени. Узнаваемые, да. Но не конкурирующие за внимание зрителя с солистом. Тени, а не люди. — Оливер! — рявкнул Лукас через весь зал, окончательно теряя остатки терпения. Голос его эхом заметался под сводами. — Слышал, чем мы тут занимаемся?! Тени им, видите ли, нужны! Тени! Не люди, а бесплотные духи! — Да слышал я, босс! — донеслось из темноты с противоположной стороны сцены, где среди путаницы проводов и софитов возился Оливер. В его голосе слышалась мрачная, усталая ирония человека, который давно уже привык к роли безропотного исполнителя чужих гениальных задумок. — Тени так тени. Сделаем. Будет вам королевство кривых зеркал. Свет на заднем плане послушно притух, послушно убирая яркость с фигур танцующих, погружая их в мягкий, синеватый, почти траурный полумрак. Лица стёрлись, движения стали неразличимы. Остались только силуэты. Саша вздохнул, чувствуя, как в груди разрастается неприятная, липкая неловкость. Ему вдруг стало до боли стыдно перед ребятами, которые старались, выкладывались, потели на репетициях, но чьи усилия сейчас, одним росчерком режиссёрского пера, стирали в пыль, делали невидимыми, ненужными статистами. Он открыл рот, чтобы сказать что-то, может пошутить, может заступиться, но в этот момент тишину зала разрезал новый голос. — Какой же ты всё-таки невыносимо, патологически скрупулёзный, братец, — раздался из темноты третьего ряда насмешливый, чуть хрипловатый от выпитого кофе и бессонной ночи голос. Вейма сидела там, грациозно закинув ногу на ногу, в своём безупречном, словно с иголочки, тёмно-синем брючном костюме, который стоил, наверное, половину месячного бюджета этой консерватории. В полумраке поблескивали дорогие часы на её тонком запястье. На ярко накрашенных губах играла ленивая, понимающая улыбка, в которой причудливо смешивались неподдельная гордость за брата и давнишнее, сестринское, почти детское подтрунивание над его занудством. — Это не патология, Вейма. Это моя работа, — парировал Август, и в его ледяном голосе вдруг мелькнула тень той же самой, зеркальной насмешки, но обращённой внутрь себя, на свою одержимость. — И сцена — не место для дилетантизма. Сначала! — Опять?! — возмущённо, почти истерично выдохнула Виктория, стоящая на сцене в тяжёлой, неудобной театральной маске комедии дель арте, которая уже натёрла ей переносицу до красноты. Её пальцы нервно, судорожно теребили край длинного, до пят, парчового плаща. — Не опять, а снова, — не удержался Саша, и в его голосе, вопреки усталости и неловкости, проскользнула тень озорной, мальчишеской улыбки. Он перехватил микрофон поудобнее и покосился в партер. Он, единственный из всех находящихся на сцене, за всё время репетиции не получил от Августа ни единого, даже самого мелкого, замечания. И оба они — он и Август — прекрасно, до мурашек, до дрожи, знали, почему. Это знание, горячее и тяжёлое одновременно, висело сейчас между ними в воздухе, отделяя их ото всех, как невидимый, но абсолютно непроницаемый занавес. В этот момент тяжёлая бархатная портьера левой кулисы колыхнулась, и из-за неё, на свет, выплыла Анна Викторовна. Директриса выглядела непривычно уставшей и даже какой-то… помятой. Её обычно безупречная, лакированная укладка начинала сдавать позиции — пара непослушных прядей выбилась и падала на висок. Тонкие, унизанные перстнями пальцы нервно теребили длинную нитку жемчуга на морщинистой шее. Она вышла в свет софитов с таким видом, будто совершала акт великого, ничем не обусловленного милосердия, спускаясь в эту суету из своих директорских высей. — Август, дорогой мой, — начала она, и её голос, привыкший повелевать, отдавать распоряжения и пресекать возражения, сейчас звучал почти просительно, даже заискивающе. — Я, разумеется, бесконечно рада, что ты относишься к порученному делу с таким… гм… трепетом. Это похвально, очень похвально. Но, видишь ли, какая незадача: меня уже час ждут преподаватели на учёном совете. А они, знаешь ли, смертные люди, и ждать, в отличие от меня, не склонны категорически. Август медленно, с завораживающей грацией хищника, обернулся к ней. В его коротком, скупом поклоне читалась безупречная, вышколенная годами вежливость, за которой, однако, не стояло ни капли истинного смирения или почтения. Пустая форма. — Приношу свои самые искренние и глубокие извинения, Анна Викторовна, за то, что наша репетиция приняла столь затяжной характер, — произнёс он ровным, лишённым эмоций тоном. — Однако я, к величайшему сожалению, не могу искусственно ускорить творческий процесс, не пожертвовав при этом итоговым качеством номера. А я, как вы знаете, к качеству отношусь трепетно. — То есть… — Анна Викторовна запнулась на полуслове, что было для неё, женщины властной и привыкшей к беспрекословному подчинению, совершенно несвойственно. Она даже растерянно моргнула. — То есть вы хотите сказать, что предлагаете мне… ещё здесь… побыть? Подождать? В её голосе прозвучала интонация, совершенно невозможная, абсурдная для директора, обращающегося к студенту. Это было не распоряжение, не приказ, даже не просьба. Это было… разрешения спрашивала. Как будто не она была полновластной хозяйкой этого кабинета, этого зала, этой консерватории в конце концов, а он — этот худощавый, черноволосый юноша с ледяными глазами и каменным лицом. — Анна Викторовна! — Вейма вскочила с кресла с той стремительной, текучей грацией хищной кошки, которая почуяла лакомую добычу. Её чёрные лакированные шпильки — смертоносное оружие — звонко, как выстрелы, цокнули по старинному паркету. В мгновение ока она подлетела к директрисе, одновременно изображая на лице профессиональную почтительность и источая нагловатую, но обезоруживающую фамильярность. — Спуститесь сюда, к свету! Дай-ка сюда эту бумажку! Она бесцеремонно, но с такой ослепительной, неотразимой улыбкой, что возразить было невозможно, выхватила из ослабевших рук брата его раздутый, испещрённый мелкими, бисерными пометками, план мероприятия. Её глаза, загоревшиеся совершенно иным, авантюрным, бесшабашным огнём, быстро, как считывающее устройство, забегали по строчкам, впитывая информацию. — Что за безумная идея только что посетила твою хорошенькую, но вечно ищущую приключений головушку? — с плохо скрываемым подозрением осведомился Август, пристально наблюдая, как на лице сестры медленно, но неотвратимо распускается знакомая, опасная, предвещающая неприятности улыбка. Улыбка авантюристки, готовой сорвать джекпот. — А что, если… — Вейма театрально подняла вверх указательный палец, призывая всю сцену и партер к абсолютной тишине. — Что, если вы, уважаемая Анна Викторовна, не будете здесь просто стоять и томиться в ожидании? — В каком смысле? — директриса нахмурилась, не понимая, куда клонит эта бесцеремонная девица. — В самом прямом, — Вейма сделала эффектную паузу. — Вы спокойно уйдёте на свой драгоценный учёный совет. Решайте там свои важные взрослые дела. А вместо вас на сцене, в номере, будет… — Она перевела свой сияющий, торжествующий взгляд на помрачневшего брата. — Вот он собственной персоной. Председатель студсовета. Душа и сердце этого заведения. Звезда, так сказать, эпизода. Тишина, повисшая в зале после этих слов, была такой плотной, такой вязкой, что, казалось, её можно было резать ножом и намазывать на хлеб. Даже звукорежиссёр замер за своим пультом, позабыв о существовании регуляторов. — Вместо… меня? — переспросила Анна Викторовна, и в её голосе впервые за этот долгий, изматывающий вечер мелькнуло не директорское, не начальственное, а искреннее, человеческое, почти детское удивление. — Ну конечно! — Вейма уже вошла в раж, её жесты становились всё более широкими, артистичными, голос звенел, как туго натянутая струна. — Вы только вдумайтесь в концепцию! Песня же про студенческий совет! Про единство, про силу, про голос молодёжи! А главы этого самого студсовета на сцене, нет! Это же нонсенс! Непорядок! — Она картинно всплеснула руками. — А так — и логично, и эффектно, и вы, Анна Викторовна, освобождаетесь от этой обузы. Два зайца одним, можно сказать, выстрелом! Анна Викторовна задумалась. Её усталые, но всё ещё острые глаза медленно переместились с сияющего, разрумянившегося лица Веймы на бесстрастное, словно высеченное из камня, лицо Августа. Она изучала его, сканировала, просчитывала варианты. И вдруг — совершенно неожиданно для всех — на её тонких, поджатых губах заиграла тонкая, почти хитрая, заговорщицкая улыбка. — Хм… — протянула она задумчиво, и в её голосе постепенно начали прорезаться привычные командные, властные нотки, на время утраченные, но теперь триумфально возвращающиеся на место. — А знаете, господа студенты, мне эта идея начинает решительно нравиться. — Она перевела взгляд на Августа, и в нём заплясали бесенята. — Август, вы же, кажется, по утверждению многих, поёте гораздо лучше меня? Или я ошибаюсь? — Она подмигнула ему. Подмигнула! С видом опытной заговорщицы, старого интригана, который прекрасно, на сто процентов, знает, что этот гордый мальчик не посмеет отказаться публично, при всех, перед всем залом, перед друзьями, перед сестрой. Август стоял неподвижно, словно статуя командора. Его лицо оставалось абсолютно непроницаемым, но Саша, наблюдавший за ним с освещённой сцены, видел всё. Видел, как едва заметно дрогнул тонкий мускул на его скуле. Видел, как побелели костяшки пальцев, сжимающие край папки с нотами. Видел, как на шее, под воротником рубашки, забилась крошечная жилка. — Я полагаю, Анна Викторовна, — выговорил Август, и его ледяной, хорошо поставленный голос прозвучал на октаву выше обычного, — что это крайне, крайне неудачная, непродуманная и поспешная идея. Я, с вашего позволения, не репетировал этот номер. Я, смею напомнить, не вокалист. Я вообще… — А я отыграюсь на нём за вас, ребята! — Вейма, не дожидаясь окончания его сбивчивой, жалкой в своей обречённости тирады, ловко, как заправский фокусник-иллюзионист, выхватила микрофон из внезапно ослабевшей, безвольной руки брата. Её глаза сияли таким диким, первобытным предвкушением, что, казалось, сейчас осветят всю сцену ярче любых софитов. И зал — весь этот огромный, пропитанный пылью и историей зал — взорвался. Взорвался оглушительными, восторженными воплями, свистом, топотом, аплодисментами. Виктория, забыв о своей великовозрастной важности, сорвала с головы дурацкую маску и зааплодировала, высоко подняв руки над головой. Лукас, позабыв о своих претензиях к свету и к Августу лично, заливисто свистел в два пальца, приплясывая на месте. Даже Мико, обычно бесстрастная, невозмутимая, как статуя Будды, позволила себе лёгкую, понимающую улыбку, наблюдая за этим стремительным, изящным семейным переворотом. Оливер, бросив свои бесконечные регуляторы, тоже присоединился к общему гвалту, хлопая в ладоши и довольно ухмыляясь. Саша смотрел на Августа. Смотрел не отрываясь, впитывая каждую чёрточку. Тот стоял в партере, опустив руки, лишённый своего главного, единственного оружия — идеального плана и тотального контроля над ситуацией. Его сестра, этот неудержимый ураган в дорогом деловом костюме, только что разрушила его выстроенный, выверенный до миллиметра, идеальный мир одним ловким, изящным, неотразимым движением. И впервые за весь этот долгий, изматывающий вечер Саша увидел на лице Августа Вернера не привычную ледяную маску спокойствия, не сосредоточенную, брезгливую гримасу перфекциониста, а совершенно живое, тёплое, почти беспомощное, человеческое выражение. Он выглядел растерянным. И от этого — бесконечно, пронзительно красивым. «Влип ты, милый, — подумал Саша, наблюдая за тем, как его обычно непроницаемый, холодный, как айсберг, парень пытается сохранить лицо перед сестрой и всем честным народом. — Влип по-крупному, и, кажется, без вариантов на спасение». И в груди у него, где-то глубоко, под рёбрами, разлилось странное, тёплое, пузырящееся чувство, очень похожее на злорадство, но с таким густым, приторным привкусом нежности, что отделить одно от другого было уже совершенно невозможно. Саша поймал себя на мысли, что ему чертовски нравится видеть Августа вот таким — растерянным, выбитым из колеи, лишённым своей привычной брони из ледяного спокойствия и сарказма. Таким он казался почти… настоящим.

***

Кабинет председателя студсовета, расположенный на самом почти верху корпуса, царил тот особый, интимный, уютный полумрак, который бывает только поздним вечером, когда за стёклами уже чернильная, непроглядная осенняя темень, а единственный источник света — настольная лампа под зелёным абажуром — бросает тёплый, янтарный, почти живой круг на полированную поверхность рабочего стола, заваленного бумагами. Воздух здесь, в этой маленькой крепости Августа, пропитался сложным, но удивительно гармоничным, щемяще-домашним ароматом. Терпкая, обжигающая горечь свежесваренного кофе смешивалась с тонким, бергамотовым следом дорогого чая из жестяной коробки, которую Август держал в верхнем ящике стола. И поверх всего — совершенно диссонирующая, чужеродная, но оттого ещё более очаровательная и уютная — сладкая, ванильная, детская нота молочного шоколада, который таял во рту у Саши, заполняя всё вокруг приторным счастьем. Саша, устроившийся в хозяйском кожаном кресле с таким нахальным, барственным видом, будто оно всегда ему и принадлежало, по праву рождения, с неприличным, почти вызывающим удовольствием уплетал конфеты из стеклянной вазы, которую Август держал исключительно для гостей, демонстрируя свою европейскую воспитанность. Сам Август сидел напротив, через стол, откинувшись на спинку жёсткого деревянного стула, который он предусмотрительно придвинул поближе, и наблюдал за этим священнодействием, этим актом чистого, бессовестного гедонизма, с выражением, которое он тщательно, но, увы, безуспешно пытался замаскировать под скептицизм и лёгкую брезгливость. — Это просто какой-то катастрофический, не поддающийся описанию ужас, — выдохнул Август, глядя, как Саша, прикрыв от наслаждения глаза, отправляет в рот очередной шоколадный квадрат, покрытый тонкой, хрустящей глазурью. — Я действительно настолько невыносим со своими вечными правками? Я похож на тирана? На деспота? На Гитлера от сценического искусства? Саша прикрыл глаза, смакуя тающую на языке тягучую, ореховую начинку. Его нога в лакированной туфле с лёгким, ритмичным скрипом описала в воздухе плавную дугу, заставляя хозяйское кресло медленно, лениво вращаться вокруг своей оси. — Ну, знаешь, — протянул он с ленивой, сытой, почти кошачьей усмешкой, не размыкая век. — Не могу сказать за всё человечество, но Оливер, кажется, после сегодняшней репетиции был готов прибить тебя этим самым пультом от софитов. Лично, собственноручно, без суда и следствия. Лукас после каждой, блин, репетиции клянётся мамой, что завяжет с этой самодеятельностью и уйдёт в настоящую рок-группу, где его талант оценят по достоинству. А мне… — Он открыл глаза, поймал прямой, немигающий взгляд Августа и замер на пол-оборота, прекратив вращение. — Мне ты не говоришь вообще ничего. Ни одного замечания, ни одной придирки, даже когда я откровенно лажаю. — Он выдержал паузу, давая словам улечься. — Интересно, с чем бы это могло быть связано, а, Вернер? Август положил острый подбородок на сцепленные в замок пальцы, склонив голову к плечу. В тени, отбрасываемой зелёным абажуром, его лицо — с резкими скулами, тонким носом и чётко очерченными губами — казалось вырезанным из старой слоновой кости искусным средневековым мастером. Тонким, благородным, невозможным в своей совершенной красоте. — Тоже косячишь, — заметил он ровно, без тени эмоций, но в самих уголках его губ, обычно жёстко сжатых, вдруг дрогнула и тут же спряталась тень тёплой, почти мальчишеской улыбки. — О, вот как?! — Саша резко остановил вращение, с силой уперевшись каблуками в паркет. Он подался вперёд, и кресло жалобно скрипнуло. — Очень, знаешь ли, интересно получается. От главы студсовета, главного режиссёра и бога этого сраного театра — ноль замечаний. От моего… — он сделал театральную паузу, смакуя слово, словно пробуя его на вкус, — возлюбленного… тоже молчание, как партизан на допросе. — Он прищурился. — Это такая хитрая психологическая тактика? Или я настолько безнадёжен, безнадёжно криворукий и безголосый, что даже исправлять что-то во мне лень? Махнули рукой? Плыви, мол, утопленник, сам? Август отвёл взгляд — слишком быстро, слишком старательно, чтобы это было случайностью. Его длинные, тонкие пальцы, лежавшие на столе, едва заметно дёрнулись, словно он хотел что-то схватить, но сдержался. — Я считаю, — начал он медленно, подбирая слова с ювелирной точностью, — что делать тебе замечания на публике… неправильно. Неэтично. Это подрывает… Саша перестал улыбаться. Исчезла ленивая, расслабленная усмешка, исчезла игра. Его глаза, в полумраке кабинета казавшиеся почти чёрными, только тёмные ободки вокруг зрачков выдавали их истинный, болотный цвет, внимательно, пристально изучали лицо напротив. — То есть, — медленно, почти по слогам проговорил он, вкладывая в каждое слово весь свой внезапно проснувшийся аналитический ум, — ты сознательно, целенаправленно повышаешь мой статус в глазах остальных. Показываешь им всем, что я — исключение. Что для тебя существуют какие-то особые правила. — Ты и так выше их по должности, — отрезал Август, но его правое ухо, то самое, которое всегда его выдавало, предательски, медленно начало наливаться алым. — Но и ты, выходит, не идеален, — Саша снова улыбнулся, но теперь совсем другой улыбкой — мягкой, почти нежной. Он положил подбородок на сложенные руки, устроившись на столе, и глядел на Августа снизу вверх с таким выражением, будто только что выиграл сложнейшую, многоходовую партию в шахматы у самого гроссмейстера. — Вейма вон, не постеснялась, раскритиковала твой гениальный план в пух и прах. При всех. И ничего, не рассыпался же ты на атомы, не превратился в тыкву. — Вейма — моя сестра. Она просто придирается по привычке, с пелёнок, — Август дёрнул острым плечом, пытаясь вернуть себе маску невозмутимого спокойствия, но с каждой секундой это удавалось ему всё хуже и хуже. Броня давала трещину. — Так в чём же я плох? — Саша качнулся в кресле, откидываясь на высокую спинку и с вызовом закидывая руки за голову. В этой расслабленной, открытой позе было что-то демонстративное, почти нарочитое, приглашающее к атаке. — Ну же, Август. Не томи душу. Выдай мне полный, развёрнутый список моих недостатков. Я выдержу. Я сильный. Честное слово. Август выдохнул — долго, с лёгким свистом, словно собираясь нырнуть в ледяную, обжигающую воду, не зная, выплывет ли. Его взгляд, только что бегающий и избегающий встречи, вдруг стал прямым, жёстким, почти агрессивным — профессиональным взглядом режиссёра, видящего перед собой не любимого человека, а часть общего механизма. — Ты постоянно смотришь вниз сцены, — начал он, и голос его обрёл привычную, холодную, как лёд, отчётливость. — Должен смотреть строго на красную точку на задней стене, ровно на уровне глаз. Это фиксирует центр композиции и создаёт у зрителя иллюзию прямого, личного контакта с тобой. — Он рубанул воздух ладонью. — Ты хронически спешишь, когда идёт массовый выход глав клубов. Сбиваешь общий темп, ломаешь ритмический рисунок номера. И в принципе… — он запнулся на микросекунду, но тут же взял себя в руки, — в принципе, ты до сих пор скован в движениях. Держишь дурацкий, неверный зажим в плечах. Нужно работать над пластикой. Он резко замолчал, словно только сейчас, в это самое мгновение, осознал, кого именно и как именно разбирает сейчас по косточкам, с хирургической беспощадностью вскрывая недостатки. Его грудь тяжело вздымалась. — Но в целом, — добавил он совсем другим, глухим, почти виноватым голосом, — ты большой молодец. Правда. Очень стараешься. Саша расплылся в улыбке — медленной, тёплой, разливающейся по лицу, совершенно неуместной и неуязвимой после такой уничтожающей, сокрушительной критики. — М-м-м, — промычал он довольно, жмурясь, как сытый кот на солнышке. — Я, кажется, заслужил не только профессиональный разнос, но и личную похвалу. Невероятный прогресс. Надо запомнить этот день. Под столом его нога, нашла ногу Августа, обутую в тонкую, дорогую туфлю, и мягко, но настойчиво, собственнически толкнула. Раз. Другой. — Только если самую малость, — усмехнулся Август, и в его усмешке, наконец-то, исчез лёд, появилось что-то живое, тёплое, человеческое. Он вдруг резко подался вперёд, сокращая расстояние между ними. Его рука нырнула под столешницу и крепко, стальной хваткой, поймала Сашину щиколотку — уверенно, без права на освобождение, на бегство. Рывок — и Саша, совершенно не ожидавший от этого вечно спокойного, сдержанного немца такой подлости, такой внезапной физической атаки, едва не сполз с вращающегося кресла, судорожно, отчаянно вцепившись в кожаные подлокотники, чтобы не грохнуться на пол. — Маркс твою Энгельс, — выдохнул он, с трудом восстанавливая равновесие и машинально поправляя сползший набок мятый свитер. — Вроде классический дрищ, книжный червь, а силы — я даже не знаю, сколько. Медведь бы позавидовал. — Я лишь кажусь худым, — Август плавно, текуче поднялся со своего стула. Его движения были исполнены той особой, ленивой грации хищника, который точно знает, что делает и зачем, и никуда не торопится, смакуя момент. Он медленно, не спеша, обогнул стол, давая Саше время осознать его приближение, почувствовать, как воздух между ними сгущается, наливается электричеством. — Странно, Саша, что ты до сих пор, за столько времени, этого не заметил. Я не худой. Я жилистый. Есть разница. Он остановился вплотную к креслу, нависая сверху, закрывая собой свет лампы. Его пальцы легли на подбородок Саши — прохладные, уверенные, чуть шершавые подушечки — и мягко, но настойчиво приподняли его лицо вверх, заставляя смотреть прямо в глаза. В карих, с золотистыми крапинками, глазах плясали весёлые, озорные смешинки, но глубоко под ними, на самом дне, угадывалось что-то гораздо более глубокое, тёмное и опасное, от чего у Саши перехватило дыхание. — Я больше, знаешь ли, душой увлечён, чем телом, — пробормотал Саша, чувствуя, как предательски, обжигающе теплеют щёки, как румянец заливает шею, уши, добирается до корней волос. — Конечно-конечно, — протянул Август с приторным, издевательским сочувствием в голосе, и медленно, невыносимо медленно, наклонился. Поцелуй начался как насмешка — лёгкое, дразнящее, почти невесомое касание сухих, прохладных губ, щекотное обещание, игра. Но Саша не дал ему остаться шуткой, не позволил Августу снова спрятаться за маской иронии. Его пальцы судорожно, жадно вцепились в тонкую, дорогую ткань рубашки на груди Августа, сминая её, притягивая ближе, ломая последние миллиметры дистанции. Он приподнялся навстречу из кресла, отвечая на поцелуй с такой жадностью, такой отчаянной, голодной силой, которая удивила их обоих. Губы Августа пахли кофе и мятной жвачкой, которую он машинально жевал после обеда, готовясь к репетиции. Саша чувствовал, как до предела напряжены его плечи под тонкой тканью рубашки, как сильно, ритмично, бешено колотится пульс под его пальцами, прижатыми к горячей, гладкой шее. Август целовал его так же, как вёл свои бесконечные репетиции — точно, выверенно, без единого лишнего, суетливого движения, но с такой пугающей, засасывающей интенсивностью, с такой полной отдачей, что у Саши в какой-то момент перехватило дыхание, заломило в висках от нехватки кислорода. — Господи, тяжело же с тобой, — выдохнул Август ему прямо в губы, не размыкая объятий, не отстраняясь ни на сантиметр. Голос его звучал хрипло, глухо, незнакомо. — А кто, интересно, говорил, что будет легко? — отозвался Саша, улыбаясь в его губы. — Кто обещал тебе лёгкую жизнь? Он рванул Августа на себя, усаживая на мягкий, податливый край кресла, и одновременно, не выпуская его из рук, изо всех сил откинул спинку до упора, назад, превратив строгое, почти офисное директорское кресло в подобие импровизированной, шаткой кушетки. Август, потерявший равновесие и не ожидавший такого манёвра, тяжело, со стоном, опёрся на прямые руки по обе стороны от Сашиной головы, и теперь они смотрели друг на друга в пугающей, обжигающей близости — так близко, что их сбивчивое, горячее дыхание смешивалось в одно общее облачко тёплого, влажного воздуха. Саша, пользуясь моментом, обхватил его ногами, притягивая ещё ближе, усаживая к себе на бёдра, вжимая в себя. В этом отчаянном, почти грубом жесте было что-то собственническое, звериное — он хотел удержать этот момент, зафиксировать его в памяти, в теле, намертво, не дать Августу ни малейшего шанса снова ускользнуть в свою привычную ледяную, неприступную скорлупу. Август шумно, со всхлипом, выдохнул ему куда-то в шею, в ложбинку у ключицы, и его пальцы, до этого аккуратно, почти церемонно расположенные на кожаных подлокотниках, вдруг грубо, жадно впились в обнажившуюся талию Саши, задирая край свитера и холодящей футболки. Прохладные подушечки коснулись обжигающе горячей, влажной от напряжения кожи, и по всему Сашиному позвоночнику, от копчика до затылка, пробежала крупная, электрическая дрожь. — Ты просто невыносим, — прошептал Август куда-то в ложбинку у ключицы, и его голос вибрировал на его коже. — Ты абсолютно, совершенно, патологически невыносим, ты это знаешь? — Я знаю, — выдохнул Саша, зарываясь пальцами в его идеально, до каждого волоска, уложенные чёрные волосы и с наслаждением, с каким-то мстительным восторгом взлохмачивая их, разрушая эту безупречность, стирая границу между идеальным Августом и живым, настоящим человеком. — Я твой личный, персональный форс-мажор. Твоя катастрофа. Твоё стихийное бедствие. Губы Августа нашли его шею — сначала лёгкое, вопросительное, почти робкое касание, потом увереннее, смелее, горячее, превращаясь в череду обжигающих, влажных поцелуев, от которых у Саши плавился мозг и подгибались пальцы ног. Он запрокинул голову, прикрывая тяжёлые веки, полностью, без остатка отдаваясь этому новому, пьянящему ощущению — быть желанным, быть нужным, быть единственным, уникальным исключением в этом холодном, выверенном мире, где Август Вернер никогда, никому и ни за что не делал поблажек. Его пальцы скользнули под задравшуюся рубашку Августа, по обжигающе горячей, гладкой, как шёлк, коже спины, чувствуя, как под ней перекатываются тугие, сильные мышцы. Позвонки, острые лопатки, длинная линия позвоночника — Саша изучал его слепо, на ощупь, кончиками пальцев, запоминая каждую впадинку, каждую выпуклость, каждый мурашек, бегущий по его коже под его руками. Август выгнулся навстречу его рукам, как огромный, сильный зверь, подставляясь под ласку, и этот беззвучный, животный, инстинктивный отклик был красноречивее и честнее любых самых пылких слов. Воздух в кабинете стал густым, вязким, тягучим, как горячий мёд или расплавленный сахар. Саша физически чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, мешая дышать, как всё тело вибрирует, как натянутая струна, от переизбытка ощущений, от этой нежности, смешанной с животной, почти отчаянной страстью. Губы Августа на его коже, его сильные, жадные руки, его тяжесть, его запах, его сбивчивое дыхание — он хотел раствориться в этом навсегда, исчезнуть, остаться здесь, в этом кресле, в этом кабинете, навсегда, и никогда больше не возвращаться в реальность. Стук в дверь. Резкий, нетерпеливый, требовательный, он врезался в истончившуюся до предела тишину, как удар тяжёлого молота по тонкому, хрустальному стеклу. Разнёс её вдребезги. Август замер. Замер мгновенно, всем телом, превратившись в камень. Его пальцы на талии Саши судорожно, до боли сжались и тут же, словно обожглись, разжались. Дыхание, такое же сбитое, рваное, как у Саши, с видимым, мучительным трудом выравнивалось, становясь глубже и ровнее. Он оторвался от его шеи медленно, с явным, почти болезненным усилием, и когда, наконец, поднял голову, в его расширенных, тёмных зрачках всё ещё плескалась та самая, беззащитная, тёмная муть, от которой у Саши подкашивались колени. — Кто? — спросил он. Спросил хрипло, сипло, чужим, незнакомым голосом, который секунду назад был таким тёплым и живым у его шеи, а теперь с видимым, чудовищным трудом, по сантиметру, вползал обратно в привычную, стальную, ледяную колею. Саша смотрел на него снизу вверх, всё ещё ощущая на губах его вкус, на коже — тепло его ладоней, и чувствовал, как внутри разгорается тёмное, мстительное веселье. — Это Лиам, — донеслось из-за двери, и этот голос, приглушённый толстым деревом, но отчётливый, как удар хлыста, врезался в истончившуюся до предела тишину кабинета. Голос капитана ватерпольной команды звучал обычно — бодро, с лёгкой хрипотцой, но сейчас, в этом контексте, он казался вторжением из другого измерения, из той реальности, где существуют дедлайны, обязательства и завтрашний дебют. — Ребята уже собрались в подсобке. Хотим перед завтрашним днём немного расслабиться, выдохнуть. Ты как? Вы с Сашей придёте? Август медленно, с усилием, заставил себя оторвать взгляд от Сашиного лица — раскрасневшегося, с припухшими от поцелуев губами и бешеным, пульсирующим румянцем на скулах. Саша всё ещё лежал под ним в разорённом, сдвинутом с места кресле, с задранным почти до подмышек свитером, открывающим полоску бледного живота, и дышал так, будто только что пробежал стометровку. Его глаза, огромные, тёмные в полумраке, смотрели на Августа с вызовом и ожиданием. — Пойдёшь? — одними губами, абсолютно беззвучно, спросил Август, и в этом беззвучном вопросе было столько интимности, столько доверия, что у Саши перехватило дыхание. Саша кивнул — коротко, резко, всё ещё пытаясь вернуть контроль над собственным дыханием, над сердцем, которое колотилось где-то в горле, мешая говорить. — Скоро будем, Лиам, — крикнул Август, повысив голос ровно настолько, чтобы его услышали за дверью. И это было удивительно — его голос прозвучал абсолютно ровно, спокойно, будто он только что не целовал своего заместителя взасос в директорском кресле, будто его галстук не был смят в чьём-то кулаке, будто его волосы не торчали сейчас в разные стороны после Сашиных пальцев. Идеальный самоконтроль. Почти пугающий. — Окей, — донеслось из-за двери, затем звук удаляющихся, тяжёлых шагов Лиама, стихающий в длинном коридоре. Август выдохнул — долго, со свистом, словно сбрасывая напряжение последних минут. Он попытался подняться, опираясь на подлокотники кресла, но его галстук — идеально завязанный утром, строгий, чёрный, шёлковый — оказался намертво намотан на Сашин кулак. Тонкая ткань больно впилась в шею, дёрнула назад. — Надо собираться, — напомнил Август, но в его голосе не было ни грамма убедительности. Скорее, это была дань вежливости, формальность, которую он обязан был соблюсти, прежде чем снова позволить себе утонуть в этом. — Давай ещё посидим, — мурлыкнул Саша, и его голос звучал низко, хрипло, с той особенной, бархатной интонацией, от которой у Августа подкашивались колени даже на расстоянии. Он медленно, дразняще, наматывал шёлковую ткань галстука на палец, сантиметр за сантиметром притягивая Августа обратно, вниз, к себе. — А то когда ещё выпадет такой уникальный исторический шанс, что сам великий и ужасный глава студсовета, гроза всех ленивых и нерадивых, сидит у меня на коленях, как ручной котёнок? — Он ухмыльнулся, и в этой ухмылке смешались нахальство, нежность и тёмное, торжествующее счастье. — Надо пользоваться моментом, Вернер. Ловить удачу за хвост. — Зря я тебе разрешил сидеть в своём кресле, — вздохнул Август, закатывая глаза к потолку, но не сопротивлялся. Его сопротивление — такое мощное, несгибаемое, непробиваемое во время заседаний, на людях, при всех — здесь, в интимном полумраке кабинета, таяло, как сахарная вата под тёплым летним дождём. Исчезало, оставляя только эту уязвимость, эту нежность, которую он позволял видеть только одному человеку на всём белом свете. — Не зря, — Саша, наконец, разжал пальцы, отпуская галстук, и вместо этого мягко, но настойчиво притянул Августа за шею, укладывая его взлохмаченную голову к себе на грудь, прямо туда, где под тонкой тканью свитера бешено колотилось сердце. — Очень даже не зря. Это лучшее, что ты сегодня сделал. Август позволил себе эту слабость — всего на минуту, всего на несколько ударов сердца. Прикрыл тяжёлые веки, слушая, как под его ухом, прямо под щекой, ровно и сильно, как метроном, бьётся Сашино сердце. Пахло шоколадом, который они ели, кофе, которым была пропитана одежда, и чем-то ещё — неуловимым, личным, тем особенным, ни на что не похожим запахом, который он научился узнавать среди сотни других, среди тысяч, и который теперь, в его сознании, прочно и навсегда ассоциировался только с одним единственным словом: дом. За окнами, за толстым стеклом, чернел холодный октябрь, облепленный первыми редкими снежинками, которые тут же таяли, не долетая до земли. Впереди был завтрашний дебют — бесконечные проверки, нервотрёпка, толпа зрителей, критиков, родителей, этот безумный, пугающий своей неизбежностью день. А здесь и сейчас, в этой маленькой капсуле времени, существовало только тиканье настенных часов, размеренное, успокаивающее, да сбитое, ещё не пришедшее в норму дыхание, и тепло чужого, ставшего родным, тела. — Пять минут, — прошептал Август куда-то в шершавую ткань Сашиного свитера, и его голос вибрировал на его груди. — Пятнадцать, — поправил Саша, запуская пальцы в его растрёпанные, спутанные чёрные волосы и начиная медленно, успокаивающе их перебирать, массируя кожу головы. Август не стал спорить.

***

Подсобка при актовом зале — обычно пыльное, захламлённое помещение, куда годами сваливали старые декорации, сломанные стулья, рулоны выцветшей ткани и коробки с неработающими софитами — сегодня преобразилась до полной неузнаваемости. Кто-то из клуба кулинарии, видимо, подрядил всю свою команду, расстарался на славу. Длинный стол, составленный из нескольких разномастных, видавших виды тумб, накрытых чистыми простынями, ломился от угощений, словно на византийском пиру. Хрустальные бокалы для шампанского, наверняка принесённые из дома, соседствовали с грубоватыми стеклянными банками, в которых искрилась золотистая, домашнего вида жидкость — самодельный лимонад или что-то покрепче. Фрукты — тяжёлые гроздья тёмного винограда, тонко нарезанные, веером, дольки яблок и груш, зелёные кусочки киви — лежали живописными горками на больших керамических блюдах ручной работы. Коробки конфет, раскрытые веером, как игральные карты, источали сладкий, приторный, почти дурманящий аромат, который смешивался с терпким запахом свежего пива — парни из спортклуба уже вовсю разливали его по пластиковым стаканчикам, горланя что-то весёлое. В воздухе висела особая, ни с чем не сравнимая, предпраздничная атмосфера. Завтра дебют, самая страшная генеральная репетиция осталась позади, и все собравшиеся позволили себе наконец-то выдохнуть полной грудью, расслабить затёкшие от напряжения плечи. Смех, звон бокалов, обрывки громких разговоров, чьи-то весёлые крики — комната гудела, как огромный, переполненный улей перед самым роением. Саша, получив из рук Лиама холодную, запотевшую банку пива, с живым, неподдельным любопытством оглядывался по сторонам. Он чувствовал себя немного не в своей тарелке — не потому, что ему было здесь дискомфортно или неуютно, а потому что он впервые в жизни видел всех этих людей, с которыми работал бок о бок последние недели, не в контексте бесконечных дедлайнов, правок и выматывающих репетиций, а просто — живыми, настоящими, без масок. Смеющимися. Пьющими. Флиртующими. Обычными. — Мы что, собрались тут сидеть только по ранжиру? — спросил он, вскрывая банку с тихим, удовлетворённым шипением. — Где же простые смертные? Где массовка, где статисты, где те, кто таскает декорации? — А ты хотел увидеть здесь весь университет, всю эту ораву? — рассмеялся Лиам, и его широкая, тяжёлая ладонь с размаху хлопнула Сашу по плечу с такой медвежьей силой, что Саша едва не расплескал только что открытое пиво на свой свитер. — Не, брат. Только избранные. Приближённые к телу, так сказать. Элита студенческого самоуправления. — Он подмигнул, и в его глазах, тёмно-карих, с весёлыми искорками, плясали озорные чертики. — Понятно, — протянул Саша с лёгкой иронией, делая большой, жадный глоток. Холодное пиво обожгло горло, приятно закружило голову. Его глаза, зелёные, цепкие, скользили по комнате, выхватывая из общего гула отдельные сцены, как кинокамера оператора-документалиста. Виктория, стоя вполоборота, отчаянно размахивала руками, горячо и яростно спорила с Оливером — судя по её резким жестам и его непроницаемому, чуть насмешливому лицу, речь шла о распределении света в финальной, самой сложной сцене номера. Работа не отпускала их даже здесь, даже в этом импровизированном празднике. Мари, склонив голову к плечу с выражением трогательной, девичьей заинтересованности, что-то увлечённо обсуждала с долговязыми парнями из фотоклуба — те, согнувшись в три погибели, показывали ей что-то на экране дорогого профессионального фотоаппарата, и она то и дело ахала, прикрывая пухлые губы ладошкой. Девушки из клуба боевых искусств — стройные, подтянутые, с идеальной осанкой и текучими, грациозными движениями, в облегающих спортивных костюмах — получали угощения от покрасневших, смущённых поварят из кулинарного клуба. Те, заикаясь и краснея до корней волос, протягивали им тарелки с изящными канапе. А их бесстрастная глава, Мико, стояла чуть поодаль, прислонившись плечом к стене, скрестив руки на груди, и тихо переговаривалась с Лоренцо. Итальянец, как обычно, что-то рассказывал ей с привычной, средиземноморской экспрессией, рисовал руками в воздухе замысловатые фигуры, а она слушала с каменным, непроницаемым лицом, но Саша, присмотревшись, заметил — уголок её губ чуть дрогнул, на миллиметр, и это было красноречивее любых улыбок. Лиам сидел в центре своей команды, как вождь племени, но Дмитрия среди них не было. Саша отметил это про себя с мрачным, глубоким удовлетворением. Та незримая, но от того не менее реальная линия, что разделила спортклуб надвое после той памятной ссоры в коридоре, пролегла теперь чётко и, кажется, окончательно и бесповоротно. Музыкальный клуб возился с аппаратурой в самом дальнем, тёмном углу — Лукас, нахмурив лоб, колдовал над пультом, то подкручивая какие-то ручки, то чертыхаясь сквозь зубы на плохой звук. Скоро, совсем скоро, здесь зазвучит музыка, и подсобка превратится в настоящий танцпол. А в дальнем конце комнаты, у высокого, запотевшего окна, за которым чернела холодная октябрьская ночь, стояла небольшая компания, приковавшая внимание Саши больше всего остального. Клуб садоводов — девушки с мягкими, застенчивыми улыбками и парни с мозолистыми, но ухоженными, сильными руками, привыкшими к земле и растениям — мило, по-соседски любезничали с ребятами из клуба живописи. И среди них, спокойный и собранный, как всегда, но сейчас какой-то другой, расслабленный, стоял Август. Саша замер с банкой пива у губ. Он впервые видел Августа не в роли председателя студсовета, не в роли строгого, придирчивого режиссёра-перфекциониста, не в роли своего властного, требовательного любовника, а просто — как главу клуба живописи. Своего собственного клуба. Того самого, который после трагической смерти Эмилии, словно впал в глубокую, затяжную спячку, потеряв душу и смысл существования. Август что-то негромко говорил невысокому парню с разноцветной, засохшей краской под ногтями, тот согласно кивал, затем оба одновременно повернулись к большой, почти в человеческий рост, картине, прислонённой к стене, и Август указал на что-то в её композиции — тонким, точным жестом профессионала. Саша смотрел и не мог отвести взгляд. Эмилия. Её имя, как острый, холодный нож, кольнуло прямо в сердце. Он вдруг остро, почти до физической боли, почувствовал, какую чудовищную, невосполнимую утрату пережил этот маленький клуб. Какую утрату пережил Август. Они никогда, ни разу, не говорили об этом — слишком свежо, слишком больно, слишком интимно. Но сейчас, глядя на то, как бережно, с какой пугающей, трепетной осторожностью и деликатностью Август касается этой темы, говорит об искусстве с этими людьми, Саша вдруг понял с кристальной ясностью: вопрос, который уже давно вертелся у него на языке, который он хотел задать тысячу раз, не нужно задавать. Не сейчас. Не здесь. Может быть, никогда. Он отвернулся, чувствуя, как к горлу, предательски, подкатывает тугой, горячий комок, и сделал большой, судорожный глоток пива, пытаясь его смыть. Решив не мешать и дать Августу это личное, необходимое ему пространство, он постарался сосредоточиться на шумной компании Лиама. — Да не косячу я, ёлки-палки! — горячился один из парней, коренастый, с короткой, колючей стрижкой, размахивая руками. — Я технику держу идеально! Сам посмотри! — Тебя трясёт, как осиновый лист, когда ты отжимаешься! — парировал второй, долговязый и явно патологический любитель подколоть побольнее. — У тебя рука ходуном ходит, как у пьяного матроса в шторм! Ты позоришь наш клуб! — Парни! — осадил их Лиам, но беззлобно, скорее для порядка, по привычке. И тут же все взгляды присутствующих в их маленьком кружке обратились к Саше — с той особенной, хищной, предвкушающей радостью, когда компания находит свежую, ничего не подозревающую жертву для весёлой дискуссии. — О, Сань! — загалдели они хором. — Ну-ка рассуди нас, ты ж человек объективный, справедливый, со стороны виднее! — Что случилось-то? — Саша лениво потягивал пиво, стараясь сохранять на лице выражение лёгкой, снисходительной скуки, хотя внутренне уже напрягся, готовясь к подвоху. — Да тут наш «малыш», — долговязый ткнул пальцем в коренастого, — во время совместного номера с клубом боевых искусств позорит честь всего нашего спортклуба на весь белый свет! — объявил он с пафосной, наигранной скорбью в голосе. — Отжиматься на одной руке, понимаешь ли, элементарно не умеет! Позор! — Да идите вы в баню со своими подколами! — взорвался коренастый, багровея. — Эй, Сань, а ты сам сколько подходов делаешь? На какой руке больше любишь? — внезапно сменил тему другой парень, с хитрой, маслянистой искоркой в глазах, явно намекая на что-то своё, интимное. — Я? — Саша поперхнулся пивом и закашлялся, чувствуя, как уши начинают предательски теплеть. — Ну… даже не считал, если честно. Последний раз осознанно отжимался, наверное, на рукопашном бое в гимназии, когда нормативы ГТО сдавал. — Он машинально почесал затылок, чувствуя себя ужасно неловко под этими изучающими взглядами. — О-о-о! — многозначительно и с новым, удвоенным интересом протянули парни. — Так ты у нас, выходит, тёмная лошадка? Может, ты тут всех нас, спортсменов, одной левой уделаешь? — Да куда мне, — отмахнулся Саша, но его уже зацепили крючком, и он это чувствовал. — Давай, Саня, развейся! — подначивал Лиам, и его тяжёлая, дружеская ладонь снова с размаху опустилась на Сашино плечо. — Надо же тебе как-то уметь внимание девушек привлекать. Или… — он сделал театральную паузу и многозначительно, с намёком, подмигнул, — или не только девушек. Аудитория у нас тут разнообразная. Саша с огромным трудом подавил острое желание театрально закатить глаза к потолку. Но улыбка Лиама, широкая, открытая, искренняя, так и провоцировала его на этот жест. — Хах, ну ладно, — сдался Саша, поднимаясь с насиженного места и чувствуя, как в крови закипает азарт. — Уговорили, черти. Убедили. — О-о-о! — теперь уже вся компания Лиама, человек десять, загудела в едином, радостном предвкушении зрелища. — Саша, имей в виду, у тебя серьёзный, очень серьёзный соперник! Лиам у нас монстр! — Не преувеличивайте, ребят, — смутился Лиам, отводя взгляд, но в его голосе явственно слышалось удовольствие от всеобщего внимания. — Я и не сомневался, что глава спортклуба хорош в спортивных достижениях, — парировал Саша, и его улыбка стала чуть шире, насмешливее от того, как забавно, по-детски, покраснел этот здоровый, мощный парень. — Надо помочь Сане скинуть корону с этого зазнайки-выскочки! — подключился третий, самый активный, и вот уже вокруг двух импровизированных соперников начал потихоньку собираться народ, образуя живой, любопытствующий круг. — Саша, будь осторожен, ради бога! — донеслось из другого конца комнаты взволнованное, тоненькое. Мари смотрела на него оттуда с неподдельной, искренней тревогой, её тонкие пальцы нервно теребили край мягкого, уютного свитера. — Не переживай так, Мари, — успокоил её Оливер, оторвавшись от спора с Викторией. В его глазах, за стёклами очков, зажглось живое, искреннее любопытство антрополога, наблюдающего за ритуальным танцем аборигенов. — Они же не драться собираются, в конце концов. Просто по-дружески выяснят, кто круче. — Он поправил очки и крикнул, повышая голос: — Давай, Сань, покажи нам, что значит настоящий русский мужик! Удиви Европу! — Кто ещё хочет принять участие в нашем маленьком соревновании? — зычно, на всю подсобку, крикнул долговязый, обводя комнату цепким, оценивающим взглядом. — Мы! — раздался звонкий, слаженный, почти строевой хор. Девушки из клуба боевых искусств, как по команде, выступили вперёд из толпы. Их глаза, раскосые, тёмные, горели ровным, холодным, профессиональным азартом. Две — Харуко и Акико — уже деловито разминали запястья, разогревали мышцы, поглядывая на парней с чувством лёгкого, почти неуловимого превосходства. — Кого выставишь, Мико? — Лиам посмотрел на японку, стоявшую поодаль с неизменным, непроницаемым, как маска, каменным лицом. Мико медленно, очень медленно, перевела свой тяжёлый, немигающий взгляд на своих девчонок. Кивнула — едва заметно, одними веками. — Харуко. Акико. — Её голос прозвучал тихо, но в наступившей тишине его услышали все. — Вы хотите? — Да, сенсей! — восторженно, с плохо скрываемой радостью, выдохнули те и тут же, грациозно, как кошки, влились в импровизированный круг, который уже образовался в центре подсобки, освобождённый от стульев и коробок. — А сама-то? — подначил Лукас, наконец оторвавшись от своего пульта. В его голосе звучало любопытство, смешанное с глуповатой бравадой. — Не хочешь выйти, показать нам, мальчикам, мастер-класс? Научить уму-разуму? Мико нахмурилась — чуть-чуть, едва заметно, но в этом микроскопическом движении её тонких бровей было столько ледяного, арктического превосходства, столько презрения к наглому вопросу, что Лукас тут же, на месте, пожалел о своей глупой выходке. Он даже съёжился немного под этим взглядом. — Мико, давай, прошу тебя, надери этому наглому воображале зад! — Лоренцо, как ни в чём не бывало, подошёл к ней сзади и фамильярно, но как-то удивительно по-дружески, по-свойски, обнял за плечи, притягивая к себе. Итальянец лучился энтузиазмом, совершенно не чувствуя, не понимая, каким ледяным, убийственным может быть японский гнев. Мико не стряхнула его руку. Вместо этого её непроницаемый взгляд медленно, как у снайпера, скользнул поверх голов, через весь шумный, галдящий зал — и встретился со взглядом Августа, который всё ещё стоял у окна. Саша, краем глаза, проследил за этим странным, длинным взглядом. Август замер с бокалом шампанского в руке, и смотрел на Мико с каким-то новым, странным, изучающим выражением, которого Саша раньше никогда не видел. Их безмолвный, полный скрытых смыслов диалог длился всего секунду, крошечную долю времени. Потом Август едва заметно, почти неуловимо, кивнул. Один раз. Коротко. — Тогда… — Мико сделала эффектную паузу, и в её обычно бесцветном, ровном голосе впервые за весь этот долгий вечер мелькнуло что-то живое, почти игривое, опасное. — Вы, синьор Лоренцо, идёте со мной. Она резко, неожиданно для всех, схватила обнимавшего её Лоренцо за руку чуть выше локтя — тот от неожиданности ахнул, поперхнувшись воздухом, — и решительно, как на казнь, вытащила его в центр живого круга, оставляя за спиной удивлённый, восхищённый ропот толпы. — Ты тоже, Август, — добавила она, даже не оборачиваясь, бросив слова через плечо, как кость. Все взгляды, все до единого, находящиеся в подсобке, мгновенно, как по команде, обратились к немцу, стоящему в тени у окна. Август, который только что поднёс бокал с шампанским к губам, чтобы сделать глоток, замер в этой позе, превратившись в статую. Его идеально вылепленная бровь медленно, очень медленно, поползла вверх, выражая целую гамму чувств — от искреннего, глубокого изумления до плохо скрываемого раздражения и, где-то глубоко, в самой глубине зрачков, тлеющего любопытства. — Я-то тут при чём? — осведомился он с ледяной вежливостью. — Август?! — Лукас расхохотался. — Мико, давай ты не будешь позорить нашего председателя? Ему имидж терять нельзя! — Не позорить, — Лоренцо уже пришёл в себя и улыбался своей самой лучезарной, опасной улыбкой. — А напомнить, что он из себя представляет. Или ты забыл, глава? В его голосе прозвучало что-то — какая-то странная, почти вызывающая интонация, от которой Саша внутренне напрягся. Он перевёл взгляд на Августа. Август хмыкнул. Поставил бокал на подоконник с точностью хирурга, укладывающего инструменты. И вышел в центр круга, ступая так спокойно, будто направлялся на скучное, но обязательное совещание. — Внимание! — объявил парень из спортклуба, явно наслаждаясь ролью ведущего. — Отжимаемся на счёт. Кто падает — встаёт и уходит. Кто остаётся последним — получает титул короля спорта! — Ух, какой жалкий приз, — прокомментировал Лоренцо, не скрывая насмешки. — Но ради Мико… можно и попотеть. Он стянул рубашку через голову одним лёгким, грациозным движением и отбросил её в сторону. По комнате прокатился восхищённый вздох. Саша смотрел на Лоренцо и не узнавал его. Он привык видеть итальянца элегантным, чуть манерным, всегда в идеально сидящих рубашках. Но сейчас, в свете тусклых ламп, его тело открылось иным — не просто красивым, а функциональным. Сухие, рельефные мышцы, без намёка на излишнюю массу. Шрамы — старые, побелевшие и более свежие, розоватые — пересекали рёбра и левое предплечье. Родинки, щедро рассыпанные по смуглой коже, придавали ему почти инопланетный, звёздный вид. — Вау, — выдохнула кто-то из девушек. Мико метнула в их сторону быстрый, острый взгляд. Август тоже смотрел на Лоренцо. Его взгляд задержался на шрамах — изучающе, оценивающе, словно читал на этой коже чужую, нерассказанную историю. Саша почувствовал, как внутри него шевельнулось что-то тёмное и липкое. Не задумываясь, он дёрнул Августа за рукав — незаметно, чтобы никто не видел. Август удивлённо обернулся. В его глазах мелькнуло недоумение, затем — понимание. Он чуть склонил голову и сделал шаг ближе, почти вплотную. — Я задаюсь вопросом, зачем он устраивает это шоу, — прошептал Август. — А не пялюсь на него с вожделением. Уловил разницу? Саша нахмурился, но сдержать улыбку не смог. — В комнате поговорим, — одними губами ответил он, и его голос дрогнул от плохо скрываемого удовольствия. Август отвернулся. Но кончики его ушей — Саша готов был поклясться — стали пунцовыми. — На счёт «три»! — скомандовал ведущий. — Раз! Два! Три! Шестнадцать тел одновременно опустились на пол. Шестнадцать пар рук согнулись в локтях, удерживая вес. Первые минуты были лёгкими — разминка, игра. Парни из спортклуба отжимались с профессиональной чёткостью, девушки из боевых искусств — с грацией танцовщиц. Кто-то шутил, кто-то считал вслух, сбивая соседей. — Тридцать семь! — выдохнул долговязый. — Не сбивай ритм, — огрызнулся коренастый, и его руки дрогнули. На сорок втором счёте он рухнул — с досадливым кряхтением, тут же вскочил, отряхивая колени. — Ладно, ладно, техника подвела! На пятидесятом посыпались остальные парни из спортклуба. Один за другим они выходили из игры, кто-то со смехом, кто-то с чертыханьем, признавая поражение. — Шестьдесят! — объявил ведущий. Девушки из боевых искусств держались дольше. Харуко и Акико работали синхронно, словно единый организм, их дыхание было ровным, лица — сосредоточенными. Но на семьдесят пятом счёте Харуко покачнулась, её локти дрогнули, и она мягко опустилась на пол. — Всё, — выдохнула она, откидываясь на пятки. — Я на пределе. Акико продержалась ещё восемь счётов и ушла следом, с достоинством кивнув соперникам. В кругу остались пятеро. Саша, Лиам, Август, Мико и Лоренцо. Саша чувствовал, как мышцы плеч наливаются свинцом. Дыхание сбилось, превратившись в рваные, хриплые глотки воздуха. Пот стекал по вискам, заливал глаза. Рядом тяжело дышал Лиам — его мощное тело, идеально приспособленное для плавания, здесь, на суше, сдавало позиции. — Девяносто три! — голос ведущего доносился словно сквозь вату. Лоренцо отжимался с пугающей лёгкостью. Его движения были экономными, точными, без лишней амплитуды — мышцы работали, как хорошо отлаженный механизм. Он улыбался. Август не улыбался. Его лицо было бесстрастным, дыхание — ровным, контролируемым. Он словно не отжимался, а медитировал, погружённый в себя. Саша с удивлением отметил, что ни разу не видел, чтобы Август занимался спортом. И сейчас это открытие поразило его почти так же, как остальных. — Сто пять! — объявил ведущий, и в его голосе зазвучало неподдельное уважение. И тут Мико — молчаливая, бесстрастная Мико — плавно, без усилий, перенесла вес тела на правую руку. Левая оторвалась от пола и изящно вытянулась вдоль тела. По комнате прокатился общий, синхронный выдох. — Твою мать, — вырвалось у кого-то. — Это… это вообще законно? — прошептал Лукас. Мико продолжала отжиматься на одной руке. Её лицо оставалось невозмутимым, будто она пила чай, а не устанавливала рекорд на глазах у изумлённой публики. — Мико, — выдохнул Лоренцо. Его голос, впервые за вечер, потерял игривость. — Ты выдыхаешься. — Поступишь как джентльмен? — спросил Август. Он тоже перешёл на шепот, но в тишине, воцарившейся в комнате, каждое слово было слышно отчётливо. Лоренцо посмотрел на Мико. В его глазах — смесь восхищения, тревоги и чего-то ещё, глубоко личного. — Мико? — позвал он. — Не смей мне проигрывать, — выдохнула Мико. И перешла на левую руку. Лоренцо усмехнулся и покачал головой, но спорить не стал. — Сань, — прохрипел Лиам. — М? — Саша не мог говорить. Он едва удерживал себя на руках, каждая мышца кричала от перенапряжения. — Я не могу, — признался Лиам. В его голосе звучало искреннее отчаяние. — Терпи, — выдавил Саша. — Сто двадцать! Давайте передохнём и встанем в планку! — скомандовал ведущий, заметив, что ещё немного — и соревнование закончится массовым коллапсом. Пятеро оставшихся перестроились с облегчением, которое даже маска невозмутимости не могла скрыть. Локти ушли на пол, тела вытянулись в струну. Планка. Тишину нарушало только тяжёлое дыхание. — Знаете, — Лоренцо, кажется, даже в аду не перестал бы болтать, — невольно вспоминаются учения Харуки Ямамото. Помнишь, Август? — Ага, — голос Августа звучал ровно, но Саша, лежащий в планке рядом, слышал, как ему не хватает воздуха. — И как нас били розгами за падение в планке. — Били? — переспросил кто-то из зрителей, не веря своим ушам. — Это было не так больно, — уточнил Лоренцо будничным тоном. — Для мотивации. Знатно ягодицы надрали, да, Август? Август не ответил. Но Саша почувствовал, как дрогнули его плечи — то ли от смеха, то ли от напряжения. Мико дышала ровно, но её руки начали заметно подрагивать. Она смотрела прямо перед собой, в пустоту, и в этом взгляде читалось нечто большее, чем просто желание победить. Лоренцо переглянулся с Августом. Короткий, молчаливый диалог, понятный только им двоим. — Сто тридцать пять, — объявил ведущий. Лоренцо выдохнул и медленно, с достоинством, опустился на колени. Встал, отряхнул руки. — Всё, сдаюсь. Ты была великолепна, Мико. Август задержался на секунду дольше. Посмотрел на Сашу — тот лежал в планке, сцепив зубы, не в силах даже взглянуть в ответ. Потом перевёл взгляд на Мико и кивнул — коротко, почти незаметно. И вышел из планки. В комнате взорвались аплодисменты. Мико осталась одна. Она сделала ещё три идеальных, чистых отжимания — для протокола, для истории, для себя. Затем медленно, плавно опустилась на колени и подняла голову. Её лицо всё ещё было невозмутимым. Но когда Лоренцо протянул ей руку, чтобы помочь встать, она приняла её без колебаний. А когда Август молча подал ей бокал с водой, она кивнула с той едва уловимой теплотой, которую они оба, кажется, понимали без слов. — Королева спорта! — провозгласил ведущий, и комнату заполнил смех, аплодисменты и восторженные крики. Саша, всё ещё сидящий на полу рядом с Лиамом, повалился на спину, глядя в потолок. Его мышцы горели, сердце колотилось где-то в горле, но на губах сама собой расплывалась широкая, глупая улыбка. Лиам рухнул рядом, тяжело дыша. — Ну и ну, — выдохнул он. — А я-то думал, что у нас в клубе жёстко. Вы, ребята, вообще с другой планеты, да? Саша повернул голову. Его взгляд нашёл Августа — тот стоял в стороне, поправляя манжеты, и смотрел на Мико и Лоренцо. В его лице не было торжества победителя. Только тихое, спокойное удовлетворение. И Саша вдруг понял, что только что стал свидетелем чего-то гораздо более важного, чем просто соревнование. Чего-то, что связывало этих троих неразрывными, стальными нитями. Но расспрашивать об этом сейчас, в этом шуме и гаме, было нельзя. Да и не нужно. — Сань! — Лиам хлопнул его по плечу, вырывая из задумчивости. — Ты как? Живой? — Живой, — отозвался Саша, садясь. — Но, кажется, завтра руки отвалятся. — Завтра дебют, — напомнил Лиам с мрачным весельем. — Так что лучше не отваливайся. Саша усмехнулся и потянулся за своей банкой пива, уже успевшей нагреться. Вокруг Мико собралась толпа восторженных зрителей. Харуко и Акико что-то горячо обсуждали на японском, жестикулируя и поглядывая на свою главу с обожанием. Лоренцо, уже успевший надеть рубашку, что-то рассказывал Оливеру, и тот слушал с непривычно серьёзным лицом. А Август, поймав взгляд Саши, едва заметно покачал головой. «Не здесь». Саша кивнул и отвернулся, делая вид, что целиком поглощён содержимым банки. Вопросы подождут. Тайны останутся тайнами. А сейчас — музыка, смех, тепло чужих тел и предвкушение завтрашнего дня. В подсобке было шумно и тесно, и впервые за долгое время Саша чувствовал себя частью чего-то большого, сложного, живого. Частью команды. Вечер в подсобке, вопреки всем ожиданиям, не думал затухать. Напротив — он разгорался, как костёр, в который подкидывают сухие ветки. Смех становился громче, позы — свободнее, разговоры растекались по комнате тёплыми, извилистыми ручьями. Кто-то уже устроился на старом продавленном диване, кто-то сидел прямо на полу, прислонившись спиной к стене. Запах шампанского смешался с ароматом кофе, который кто-то из кулинаров догадался сварить в допотопной турке, и всё вместе это создавало тот особый, ни с чем не сравнимый уют предпраздничной ночи, когда завтра — важный день, а сегодня — только здесь, только сейчас, только свои. Саша сидел на подлокотнике дивана, рядом с Лиамом, и лениво потягивал уже третью или четвёртую, банку пива. Его мышцы всё ещё ныли после дурацкого соревнования, но это была приятная, тёплая усталость. Он слушал вполуха, как Лукас спорит с Оливером о преимуществах аналогового звука перед цифровым, и краем глаза наблюдал за Августом. Вечер в подсобке, вопреки всем мыслимым и немыслимым ожиданиям, не думал затухать. Напротив — он разгорался всё ярче и жарче, как огромный костёр, в который без устали подкидывают сухие, смолистые ветки. Смех становился громче, раскованнее, позы — свободнее, почти интимными, разговоры растекались по натопленной комнате тёплыми, извилистыми, ленивыми ручьями, огибая препятствия и сливаясь в общий, гулкий гомон. Кто-то из парней уже с удобством устроился на старом, продавленном до пружин диване, закинув ноги на журнальный столик, кто-то сидел прямо на полу, по-турецки скрестив ноги и прислонившись спиной к холодной стене. Запах выпитого шампанского, сладковатый и чуть хмельной, смешался с терпким ароматом свежесваренного кофе, который кто-то из предусмотрительных кулинаров догадался сварить в допотопной, видавшей виды, медной турке, и всё вместе — эти запахи, этот гул, этот полумрак — создавало тот особенный, ни с чем не сравнимый, щемящий уют предпраздничной, преддебютной ночи, когда завтра — самый важный, пугающий и долгожданный день, а сегодня — только здесь, только сейчас, только свои, и время словно остановилось. Саша сидел на широком, продавленном подлокотнике дивана, вжавшись спиной в боковину, рядом с тяжело дышащим Лиамом, и лениво, с наслаждением потягивал уже третью или четвёртую, он сбился со счёта, банку пива. Холодный металл приятно холодил разгорячённые ладони. Его мышцы — плечи, руки, спина — всё ещё ныли после дурацкого, но весёлого соревнования, отжиманий и планки, но это была приятная, тёплая, почти сладкая усталость, та, что наливает тело свинцом, а душу — покоем. Он слушал вполуха, краем сознания, как Лукас с жаром спорит с невозмутимым Оливером о сакральных преимуществах аналогового, тёплого, лампового звука перед бездушным, стерильным цифровым, и краем глаза, не поворачивая головы, не ослабляя хватки на банке, наблюдал за Августом. Наблюдал, как тот, отойдя от окна, медленно, словно нехотя, движется сквозь толпу. Как останавливается, чтобы перекинуться парой фраз с Мари — та что-то взволнованно щебечет, заглядывая ему в лицо, а он кивает, и уголок его губ чуть приподнимается в едва уловимой, вежливой улыбке. Как потом его окликает Виктория, отрываясь от спора с Оливером, и они о чём-то говорят — быстро, по-деловому, жестами. Август слушает, склонив голову, и снова кивает. А потом его взгляд — случайный, рассеянный — встречается со взглядом Саши через всю комнату, через весь этот гомон, смех и звон бокалов. И замирает. На одно короткое, бесконечное мгновение комната перестаёт существовать. Исчезает гул, исчезают люди, остаётся только этот взгляд — тёмный, глубокий, понимающий. В нём нет вопроса, нет вызова. В нём есть что-то другое. Усталость? Нет. Скорее — тихое, спокойное знание. Знание того, что они здесь, вместе, в этом шуме, но при этом — отдельно. Своей, особенной, парой. Август первым отводит глаза. Опускает взгляд, поправляет манжету рубашки — этот его привычный, нервный жест, который Саша выучил уже наизусть. И продолжает свой путь через комнату, но теперь уже целенаправленно — к дивану, где сидит Саша. Сердце Саши пропускает удар. Потом ещё один. Потом начинает колотиться где-то в горле, мешая дышать. Он заставляет себя сделать глоток пива, чтобы занять руки, чтобы не смотреть так откровенно, так по-собственнически, как хочется. Август подходит. Останавливается рядом с диваном, почти вплотную к Сашиному колену. Сверху вниз смотрит на него — и в этом взгляде сейчас нет ни капли той ледяной отстранённости, с которой он взирает на провинившихся студентов на заседаниях. Есть только теплота, усталость и что-то очень похожее на нежность. — Не занято? — спрашивает он тихо, одними губами, но Саша слышит каждое слово, каждую интонацию, каждую бархатную ноту этого низкого голоса. Саша мотает головой, не в силах произнести ни слова. И чуть подвигается, освобождая место на подлокотнике, хотя места там ровно на одного, и втиснуться вдвоём — задача практически невыполнимая. Август, однако, не колеблется ни секунды. Он садится — точнее, опускается рядом, прижимаясь бедром к Сашиному бедру, плечом к плечу. Диван жалобно скрипит под их двойным весом. Комната, гул, люди — всё это отодвигается ещё на шаг, становится фоном, декорацией. Есть только это тепло — жаркое, живое, передающееся через ткань одежды. Только это дыхание — ровное, спокойное, совсем рядом. — Устал? — спрашивает Саша, наконец обретая голос. Он старается, чтобы это прозвучало буднично, небрежно, но в голос просачивается столько нежности, что маскировать её бесполезно. — Есть немного, — признаётся Август. Он откидывает голову назад, прислоняясь затылком к стене, и прикрывает глаза. В свете тусклых ламп его лицо кажется выточенным из мрамора — резкие скулы, тени под глазами, чёткая линия челюсти. Красивый. Невозможно, мучительно красивый. — А ты? — Я в порядке, — Саша пожимает плечом, и от этого движения их плечи трутся друг о друга, и по коже бегут мурашки. — Руки немного гудят. Но это даже приятно. — М-м, — мычит Август, не открывая глаз. — Машина для убийств. — Что? — не понимает Саша. — Ты. После пары таких тренировок будешь машиной для убийств, — поясняет Август, и на его губах расцветает ленивая, довольная улыбка. — Я буду тебя бояться. — Врёшь, — фыркает Саша. — Ты никого не боишься. — Тебя буду, — упрямо повторяет Август и, наконец, открывает глаза. Поворачивает голову и смотрит на Сашу в упор, с близкого расстояния. — Ты страшный человек, Саша. Особенно когда злишься. Особенно когда ревнуешь. Саша давится пивом. Кашляет, отворачивается, чувствуя, как щёки заливает предательским, горячим румянцем. — Я не ревновал, — хрипит он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Конечно, — в голосе Августа звучит насмешка, тёплая, ласковая, без капли яда. — Ты просто дёргал меня за рукав и сверлил взглядом дыру в затылке Лоренцо. Чисто платонический интерес. — Заткнись, — беззлобно огрызается Саша, но улыбку спрятать не может — она расползается по лицу, предательская, счастливая, дурацкая. — Просто… не люблю, когда на тебя пялятся. — На меня все пялятся, — философски замечает Август. — Я глава студсовета. Это профессиональный риск. — Пусть пялятся на кого-нибудь другого, — бурчит Саша в банку с пивом. — На Лоренцо, например. Он вон какой… голый и со шрамами. Красивый. Август тихо смеётся — низко, гортанно, и от этого смеха у Саши внутри всё переворачивается. — Ревнивый, — констатирует Август с явным удовольствием. — Мой. — Твой, — соглашается Саша и, не выдержав, кладёт голову ему на плечо. Закрывает глаза, вдыхая знакомый, родной запах — кофе, дорогого мыла, тонкого парфюма и чего-то ещё, неуловимого, личного, что принадлежит только Августу и никому больше. Они сидят так, молча, в этом гулком, шумном, набитом людьми помещении, и создают вокруг себя свой собственный, невидимый другим, кокон тишины и покоя. Чужие голоса доносятся словно издалека, сквозь толщу воды. Кто-то кричит, кто-то смеётся, кто-то ставит музыку — теперь уже громко, в полную силу, и помещение наполняется тяжёлым, ритмичным битом. — Знаешь, — говорит Саша, не открывая глаз, — я, кажется, только сейчас понял, что у меня никогда не было… такого. — Какого? — голос Августа звучит у самого уха, тёплый, заинтересованный. — Ну… — Саша мнётся, подбирая слова. — Команды. Друзей. Людей, с которыми можно вот так — сидеть, пить пиво, отжиматься до потери пульса, спорить о свете и звуке. — Он открывает глаза и смотрит куда-то вперёд, на мельтешащие фигуры. — В моей прошлой жизни… всё было по-другому. Одиночество, знаешь? Даже в толпе. Даже среди своих. — А теперь? — тихо спрашивает Август. — А теперь… — Саша поворачивает голову и смотрит ему в глаза. — А теперь есть ты. И они. И это… — он обводит рукой комнату, — всё это. И я, кажется, начинаю понимать, почему ты так за всё это держишься. Почему ты вкалываешь сутками. Август молчит долго, очень долго. Потом его рука — та, что лежала на колене, — медленно переползает на Сашину ладонь и сжимает её. Крепко, до боли, до хруста костяшек. — Спасибо, — говорит он одними губами. — За что? — удивляется Саша. — За то, что понимаешь. Они снова замолкают. Музыка гремит, где-то в центре комнаты уже кто-то танцует — неуклюже, весело, наступая друг другу на ноги. Лиам, забыв о своей усталости, отплясывает с Харуко, и та, несмотря на свой серьёзный вид, звонко смеётся, запрокидывая голову. Оливер и Виктория наконец-то прекратили спорить и теперь о чём-то мирно беседуют в углу, потягивая шампанское. Лоренцо и Мико стоят у стены, чуть поодаль от всех, и о чём-то говорят — тихо, серьёзно, глядя друг другу в глаза. Итальянец больше не улыбается своей обычной, лучезарной улыбкой. Он слушает, склонив голову, и в его взгляде — та же странная смесь восхищения, тревоги и глубоко личного, что была там во время соревнования. Мико что-то говорит, и он кивает, не перебивая. Саша смотрит на них и вдруг понимает: у каждого из этих двоих — своя, отдельная, тщательно скрываемая от всех история. И эти истории, как нити, сходятся в одной точке. В Августе. — Они… — начинает он, но не заканчивает. Август перехватывает его взгляд и понимает без слов. — Потом, — шепчет он. — Всё потом. Саша кивает. Он уже привык, что у Августа всегда есть какое-то «потом». Что ответы на вопросы приходят не сразу, а порциями, дозированно, когда он будет готов их дать. И Саша научился ждать. Научился доверять. — Эй, голубки! — раздаётся над ухом оглушительный, пьяный вопль, и Саша вздрагивает, выныривая из оцепенения. Над ними нависает раскрасневшийся, лоснящийся от пота Лукас. В одной руке у него бутылка шампанского, в другой — пластиковый стаканчик, из которого половина уже выплеснулась ему на рубашку. — Хватит там ворковать! — орёт он, перекрывая музыку. — Идите к нам! Танцевать! Все танцуют! — Мы не танцуем, — холодно роняет Август, но Лукас уже безнадёжно пьян, чтобы воспринимать ледяные интонации. — Танцуете! — настаивает он и, схватив Сашу за свободную руку, пытается стащить его с дивана. — Сашка, пошли! Там Мари уже всех заездила! Саша беспомощно оглядывается на Августа. Тот вздыхает — тяжело, обречённо, как человек, понимающий, что сопротивляться бесполезно. — Иди, — говорит он, выпуская Сашину ладонь. — Развейся. Я пока посижу. — Точно? — Саша с сомнением смотрит на него. — Точно. — Август кивает и даже находит в себе силы изобразить некое подобие улыбки. — Я за вами понаблюдаю. Заодно проконтролирую, чтобы никто не перепил до потери пульса. Завтра дебют. Саша усмехается, качает головой и позволяет Лукасу утянуть себя в гущу танцующих. Музыка бьёт по ушам, ритм пульсирует в крови, и через минуту он уже забывает обо всём — просто двигается, ловит кайф, смеётся вместе со всеми. Мари и правда отжигает — она в центре круга, её рыжие волосы разлетаются в разные стороны, глаза горят, она хохочет и кружится, раскинув руки, как ребёнок. Парни из фотоклуба пытаются заснять её на телефон, но она уворачивается, дразня их. — Саша! — кричит она, заметив его. — Иди сюда! Давай вместе! И Саша идёт. Врывается в круг, хватает Мари за руку, и они кружатся вдвоём — нелепо, весело, совершенно безбашенно. Кто-то свистит, кто-то хлопает в ладоши в такт музыке. Лиам, бросив Харуко, присоединяется к ним, и теперь они втроём — огромный, мощный Лиам, хрупкая Мари и Саша посередине — создают какой-то немыслимый, абсурдный, но невероятно счастливый хоровод. Саша на секунду отвлекается от танца и ищет взглядом Августа. Тот сидит на том же месте, на подлокотнике дивана, откинувшись на стену. В руке у него новый бокал с шампанским — он явно не пьёт, просто держит для вида. Взгляд его прикован к Саше. Тёмный, внимательный, изучающий. И когда их глаза встречаются, Август чуть приподнимает бокал — словно тост, словно салют, словно безмолвное: «Я вижу тебя. Ты молодец». Саша улыбается ему — широко, открыто, счастливо — и снова ныряет в танец, в музыку, в этот безумный, пьяный, преддебютный вечер. Потом музыка сменяется — с быстрой, танцевальной на медленную, тягучую, почти грустную. Кто-то вздыхает с сожалением, кто-то, наоборот, довольно улыбается и тянется к партнёру. Пары медленно закручиваются по комнате, заполняя освободившееся пространство. Саша стоит в центре, запыхавшийся, раскрасневшийся, с бьющимся где-то в горле сердцем. Мари уже уплыла в объятия Оливера, Лиам деликатно отступил к стене, уступая место влюблённым. И тут он чувствует прикосновение к своему локтю. Лёгкое, почти невесомое. Оборачивается. Август. Стоит совсем рядом, почти вплотную. В его глазах — тот самый тёмный, глубинный свет, который Саша видел всего несколько раз. Свет, предназначенный только для него. — Потанцуем? — спрашивает Август. И в его голосе нет ни капли насмешки, ни капли ледяной официальности. Только просьба. Тихая, почти робкая. Саша сглатывает. Кивает. И позволяет притянуть себя в медленном, плавном движении. Рука Августа ложится ему на талию — твёрдо, уверенно, собственнически. Вторая переплетается с его пальцами. Они начинают двигаться — медленно, в такт музыке, почти не сходя с места, просто покачиваясь в объятиях друг друга. Вокруг них кипит жизнь, кружатся пары, кто-то смеётся, кто-то шепчется. Но для них двоих снова не существует никого. — Ты удивительный, — шепчет Август, касаясь губами его виска. — Я? — Саша поднимает на него удивлённый взгляд. — Это ты удивительный. — Мы оба, — поправляет Август. И чуть крепче прижимает его к себе. — Мы оба удивительные. Идиоты. — Это точно, — смеётся Саша, утыкаясь носом ему в плечо. Они танцуют так, кажется, целую вечность. Музыка льётся, обволакивает, уносит куда-то далеко-далеко, где нет завтрашнего дебюта, нет экзаменов, нет чужих глаз. Есть только они двое и эта минута, растянувшаяся в бесконечность. Когда музыка затихает, они всё ещё стоят, обнявшись, не в силах разомкнуть руки. Комната взрывается аплодисментами — кто-то хлопает диджею, кто-то просто так, от избытка чувств. — Я люблю тебя, — шепчет Саша. Так тихо, что эти слова тонут в шуме, в гуле, в хлопках. Но Август слышит. — Я тоже. — отвечает он. И целует его в макушку. Они всё-таки размыкают объятия, когда к ним подлетает разгорячённый Лукас с новой бутылкой шампанского. Вечер продолжается. Впереди ещё много смеха, много танцев, много глупых разговоров. Но этот момент — их маленькая, личная тайна — останется с ними навсегда. — Ребята! — звонкий, как удар хрусталя, голос Виктории врезался в общий гул и разнёс его в клочья. Она стояла в центре комнаты, эффектно подняв над головой бокал с шампанским, и сосредоточенно стучала по нему серебряной ложечкой с видом заправской тамады, привыкшей к всеобщему вниманию. — Внимание, народ! Я хочу сделать важное объявление! Гомон стих не сразу — кто-то договаривал фразу, кто-то смеялся, но постепенно, волной, тишина растеклась по комнате. Все взгляды устремились на Викторию. Даже те, кто был занят своими разговорами в углах, обернулись, почуяв неладное. — Лукас, ты настроил? — Виктория обернулась к долговязому парню, который, согнувшись в три погибели, колдовал над стареньким проектором, подключённым к ноутбуку. В её глазах, подведённых чёрным, горел тот особый, актёрский, почти безумный огонь, который означал только одно: сейчас будет шоу. Большое. Драматичное. Незабываемое. — Да, мэм! — Лукас выпрямился, театрально вскинул указательный палец вверх, и в ту же секунду на противоположной стене, за спиной Виктории, загорелся яркий белый прямоугольник проекционного экрана, выхватив из полумрака пыльные декорации и застывшие лица. — Друзья! — Виктория обвела взглядом комнату, задерживаясь на каждом лице, создавая иллюзию личного контакта. Её голос — поставленный, богатый обертонами, умеющий звучать и шёпотом, и набатом — заполнил каждую щель, каждый уголок этого натопленного, прокуренного помещения. — Все мы прекрасно знаем, что наш университет — лучший в мире! — Входит в пятёрку лидирующих в стране, — раздался спокойный, педантичный, чуть насмешливый голос, разрезавший театральный пафос Виктории, как скальпель. Август поправил, даже не повернув головы. Просто констатировал факт. Привычка, въевшаяся в кровь. — Да, — Виктория сделала эффектную паузу, выдержала её до конца и вдруг ослепительно, торжествующе улыбнулась. — Был в пятёрке лидирующих. Тишина. Короткая, как один удар сердца. Всего один удар — и комнату разорвало. — Что это значит? — Саша резко обернулся к Лиаму, расплескав пиво себе на руку и даже не заметив этого. — Что она говорит? — Понятия не имею, — Лиам смотрел на Викторию круглыми, как у филина, глазами. Его челюсть отвисла. — Но если она не шутит… чёрт, Сань, ты представляешь? Если это правда, то наш уник… — Повысился в рейтинге, — закончил за него Саша, чувствуя, как по коже, от затылка до пят, бегут крупные, ледяные мурашки. — На первое место. — Все мы прекрасно помним прошлый год, — продолжала Виктория, и её голос приобрёл драматические, почти трагедийные ноты. Она прошлась по комнате, как по сцене, разворачиваясь к разным углам. — Эти бесконечные дебаты. Голосование, которое чуть не переросло в драку. Беспощадная, жестокая битва амбиций. — Она театрально прижала ладонь к груди, прямо к сердцу. — И наше всеобщее, оглушительное разочарование, когда нам, вместо выбранного кандидата, назначили главу студсовета… сами преподаватели. Её взгляд — острый, как лезвие бритвы, — метнулся к Августу. — Ты поаккуратнее там, — отозвался Август, и в его голосе, впервые за этот долгий вечер, проскользнула тень чего-то живого, почти тёплого. Он даже не обернулся, но Саша видел, как чуть расслабились его плечи. — Сокращу же бюджет твоему театральному клубу до нуля. Останешься без своих драматических пауз. Комната взорвалась. Грохнул смех, кто-то зааплодировал, парни из спортклуба засвистели, заулюлюкали. Напряжение, которое повисло было после слов о рейтинге, разрядилось, как воздушный шарик, проткнутый иголкой. Но Саша заметил, как Август, несмотря на свою шутку, чуть заметно напряг плечи, подобрался. Он ждал продолжения. Он знал, что это ещё не всё. — Да, — Виктория кивнула, принимая шутку, улыбнувшись в ответ. — Вот именно. Пришёл первокурсник. Младше нас всех вместе взятых, на пару лет, зелёный, неопытный. Со своими дурацкими правилами, своим жёстким расписанием и своей манией всё контролировать, командовать, доводить до идеала. Она сделала паузу. Её лицо, только что шутливо-игривое, вдруг стало серьёзным. Даже суровым. — Честно, Август. Я скажу прямо. Мы тебя не взлюбили. — Говори уж честно, — поправил Оливер из-за пульта, поправляя очки. Его голос звучал ровно, но в глазах за стёклами плясали бесенята. — Ненавидели. Всей душой. — Да, — Виктория не отвела взгляда от Августа. Ни на миллиметр. — Ненавидели. Ты был чужим. Ты пришёл и занял место, которое, как мы свято верили, по праву принадлежало кому-то из нас. Кому-то, кто прошёл этот ад с самого начала. Ты был… непробиваемым. Холодным, как лёд. Идеальным до омерзения. Август молчал. Молчал, как каменное изваяние. Его лицо оставалось абсолютно бесстрастным, но бокал в его руке, тот самый, который он только что подносил к губам, замер на полпути. Застыл в воздухе, как колибри. — Но ты никогда, — голос Виктории дрогнул. Дрогнул по-настоящему, и это была не игра, не актёрский приём. Это была настоящая, живая эмоция, прорвавшаяся сквозь все маски. — Слышишь, Август, никогда, ни разу за весь этот год ты нас не подводил. Ты шёл на уступки, даже когда мы этого не заслуживали. Ты прикрывал наши идиотские косяки перед преподавателями, выгораживал нас, когда мы облажались по полной. Ты из кожи вон лез, рвал жилы, чтобы обеспечить наши клубы всем необходимым — деньгами, материалами, возможностями. Ты защищал нас перед ректоратом, даже когда мы сами были не правы. И ты никогда, ни единого, мать его, раза не дал никому из нас усомниться в своём профессионализме. Тишина в комнате стала плотной, как подушка. Её можно было резать ножом, можно было пить, как воду. Саша смотрел на Августа и видел то, чего не могли видеть другие, стоящие дальше. Видел, как дрогнули его пальцы, сжимающие тонкую ножку бокала. Как побелели костяшки. Как на секунду приоткрылись губы — сухие, потрескавшиеся, — словно он хотел что-то сказать, возразить, осадить, но вдруг, впервые в жизни, разучился говорить. — Да ладно вам, — выдохнул Август. Один короткий выдох, и в нём — столько всего. Его голос, всегда такой уверенный, стальной, не терпящий возражений, сейчас звучал глухо, почти растерянно. Почти по-детски беззащитно. — Не смущайтесь, глава! — крикнул кто-то из кулинаров, и его голос прозвучал непривычно серьёзно, без обычной клоунады. — Вы так много делаете для нашего университета! — подхватила девушка из фотоклуба, и в её глазах блестели слёзы. — Это, блин, достойно уважения! — добавил Лукас, отрываясь от пульта, и в его голосе не было ни капли привычной иронии, только искреннее, мужское признание. — Так вот, — Виктория сделала шаг вперёд, и свет проектора упал на неё, высветив каждый блик, каждую эмоцию на её лице, превратив её в античную статую, в богиню, вещающую истину. — В прошлом году, когда вы все думали, что Август просто где-то пропадает по своим делам, он участвовал в международном конкурсе студенческих советов. Он представлял честь и достоинство нашего университета. Один. Против сотни участников со всего мира. И… — И? — голос Августа прозвучал резче, чем он, вероятно, намеревался. Резанул по тишине, как нож. Его бокал с глухим, тяжёлым стуком опустился на подоконник, и тонкое стекло жалобно звякнуло. — И мы заняли первое место, — тихо, почти шёпотом, сказала Виктория. И в ту же секунду экран за её спиной вспыхнул. На нём, во всю стену, — диплом. Огромный, завизированный печатями трёх международных организаций. Имя Августа Вернера, выведенное золотым, слепящим тиснением. И строка внизу, которая ударила по глазам, как пощёчина: «Университет повышен в международном рейтинге до 1-й позиции». Комната взорвалась. Саша не помнил, как оказался на ногах. Его просто подбросило, вышвырнуло с дивана, как пробку из бутылки. Кто-то рядом орал, не жалея глоток, кто-то хлопал в ладоши так, что, казалось, отобьёт их, кто-то уже обнимался, сжимая в объятиях первого попавшегося, не разбирая — свой, чужой, знакомый, незнакомый. Харуко и Акико, забыв о своей легендарной японской сдержанности, скакали по комнате, держась за руки и взвизгивая на все лады. Лукас с остервенением колотил по пульту, забыв, что микрофон включён на всю катушку, и дикий, режущий уши вой обратной связи вплёлся в общий гул, раздирая барабанные перепонки. Оливер, этот вечно невозмутимый, педантичный Оливер, сгрёб визжащую Мари в охапку и закружил её по комнате, рискуя снести к чёртовой матери хлипкую полку с антикварными декорациями. — Откуда информация?! — Август не кричал. Он вообще, кажется, был неспособен сейчас кричать. Его голос прозвучал на той грани, где крик уже невозможен, только хриплый, сдавленный, вырванный из горла с мясом шёпот. — Откуда, Виктория?! — Анна Викторовна только что написала мне в личку, — Виктория сияла. Сияла, как новогодняя ёлка, как ребёнок, получивший самый желанный подарок. — Просила в тайне от тебя, слышишь, в строжайшей тайне, подкорректировать текст для завтрашнего официального объявления на дебюте. — Она подмигнула ему. Подмигнула, и в этом быстром, озорном подмигивании было столько тепла, столько нежности, сколько Саша никогда, ни разу за всё время, не ожидал увидеть в её колючем, вечно оценивающем взгляде, обращённом к Августу. — Но я, как видишь, не удержалась. Прости, если что. Завтра скажу, что сама всё придумала. — Ох, чёрт, — выдохнул Август. Выдохнул так, словно из него разом вынули все кости, всю сталь, всю эту дурацкую броню. И медленно, неимоверно медленно, словно силы оставили его разом, всем телом, всей тяжестью опустился на край дивана. Его спина, всегда прямая как струна, как натянутый канат, согнулась. Локти упёрлись в острые колени, ладони закрыли лицо. Он спрятался. Спрятался ото всех, от этого гвалта, от этих криков, от этого счастья, которое обрушилось на него, как лавина. — Это надо срочно запить! — торжественно, на весь зал, объявил парень из кулинарного клуба, тот самый усатый добряк, что варил кофе в турке. Он уже стоял рядом с диваном, сжимая в пухлых руках новую, нетронутую бутылку шампанского, и тянулся к пустому бокалу на журнальном столике. Но Август, не глядя, не поднимая головы, не открывая лица, вдруг протянул руку — слепым, но точным движением — и взял бутылку прямо из его пальцев. Сорвал фольгу в один резкий, почти агрессивный рывок. Пальцем — да, просто пальцем, с какой-то пугающей, звериной силой — вышиб пробку. Она отлетела в стену с глухим, сочным стуком и отскочила куда-то под ноги танцующим. И, не глядя, не останавливаясь, запрокинул голову. — АВГУСТ! — взвизгнула Мари, прижимая ладони к округлившимся от ужаса щекам. Её глаза стали размером с чайные блюдца. — Еба-а-ать, — выдохнул Лиам. Один короткий выдох, но в нём было столько искреннего, мужского, неподдельного уважения, что это прозвучало как длинная ода. — Глава, вы с ума сошли, побойтесь бога! — испугался кто-то из девчонок, заламывая руки. — Осторожнее, поперхнётесь, идиот! — крикнула Виктория, но в её крике не было страха. Был только восторг. Глаза её горели, она смотрела, как безупречный, холодный, идеальный, как швейцарские часы, председатель студсовета пьёт шампанское из горла, как заправский гуляка на деревенской свадьбе, как матрос, вернувшийся из долгого плавания, как человек, который только что выиграл войну. Саша смотрел. Смотрел и не мог оторвать взгляд. Август пил жадно, крупными, судорожными глотками, и золотистая, пузырящаяся жидкость стекала по его подбородку, по острой кадыку, ходящему ходуном, капала на идеально выглаженную, белоснежную рубашку, на воротник, на чёрный, строгий галстук. Он не замечал. Или ему было плевать. Впервые в жизни ему было плевать на свой внешний вид, на свой имидж, на то, что о нём подумают. Его глаза были закрыты. Тёмные ресницы дрожали на бледных скулах. И Саша вдруг, оглушительно ясно, понял. Это — не бравада. Не спектакль, не попытка казаться своим. Это — единственный способ, единственный доступный ему язык, который Август нашёл в эту секунду, чтобы справиться с тем, что его накрыло. С этой внезапной, оглушительной волной признания, которого он не ждал, не просил, не надеялся получить. С победой, которую он, в своей голове, никогда не считал своей личной заслугой. С этим всепоглощающим, вышибающим почву из-под ног чувством, что он — не чужой. Что он — свой. Что его наконец-то приняли. Приняли эти люди, которые ещё минуту назад, по их собственному признанию, его ненавидели. Бутылка в руках Августа заметно полегчала. Он пил шампанское, как воду после многодневной, мучительной жажды, бредущего по пустыне путника, — жадно, торопливо, давясь, захлёбываясь, не чувствуя вкуса, только обжигающий холод и тысячи иголочек, щекочущих пересохшее горло. Золотистая влага стекала по его подбородку, собиралась в тёплой ямочке над ключицей, впитывалась в безупречно белую ткань рубашки, оставляя на ней влажные, полупрозрачные, неприличные пятна. Лиам, стоявший ближе всех к дивану, обеспокоенно нахмурился. Его широкое, добродушное лицо, ещё минуту назад сияющее восторгом, стало серьёзным. Он коротко переглянулся с Оливером, потом с Викторией — и, осторожно, словно приближаясь к раненому, загнанному в угол зверю, протянул свою тяжёлую, мозолистую ладонь. — Август, — голос Лиама звучал непривычно мягко, тихо, без обычной громогласной, раскатистой уверенности. — Эй, друг. Ты как? В порядке вообще? Его пальцы сомкнулись на горлышке бутылки. Он потянул — легонько, пробуя, проверяя, не встретит ли сопротивления. Август медленно, неимоверным усилием, поднял на него взгляд. Его глаза, обычно ясные, прозрачные, холодные, как северное море в шторм, сейчас казались мутными, расфокусированными, потерянными. Зрачки были расширены настолько, что радужка превратилась в тонкий, едва различимый серебристый ободок. — В полном, — выдохнул он одними губами. Голос сел, превратился в сип. Его пальцы, сжимавшие бутылку, разжались. Лиам выхватил её с той стремительной, почти хищной бережностью, с какой выхватывают тонущего из ледяной воды. А Август — Август начал медленно, неумолимо, как подкошенное дерево, заваливаться вперёд. Времени подумать не было. Ни секунды. Сашу просто сбросило с места каким-то внутренним взрывом, даже не осознавая, что он двигается. Его руки — всё ещё ноющие, гудящие после идиотского соревнования, всё ещё слабые, как у новорождённого котёнка — вцепились в плечи Августа мёртвой, судорожной хваткой, ловя его падающее тело. Колено с размаху упёрлось в мягкий край дивана, другая нога лихорадочно искала опору на скользком, залитом шампанским полу. Август упал в него. Упал всем телом, всем весом, без остатка, без попытки удержаться. Его лоб — горячий, влажный — ткнулся Саше в ключицу, пальцы судорожно, цепляясь за жизнь, вцепились в мягкую ткань свитера на его груди. Он дрожал. Дрожал мелко, почти незаметно для постороннего глаза, но Саша чувствовал эту дрожь каждой клеточкой своей кожи, каждым нервным окончанием. И прижимал его к себе крепче, закрывая собой от всех этих взглядов, от этого света, от этого мира. — Ого, — выдохнула кто-то из девчонок. Её голос прозвучал растерянно. — Ему реально поплохело. Совсем плохо. — Кому-то давно пора в кроватку, — Виктория улыбнулась, но в её улыбке, в её голосе не было ни тени насмешки, только неожиданная, почти материнская теплота и, кажется, тень глубокого, искреннего облегчения. Её быстрый, цепкий взгляд скользнул по Саше, по Августу, по тому, как отчаянно, как собственнически Саша прижимал к себе председателя, и в этом взгляде читалось яснее ясного: «Я всё вижу, Саш. Всё понимаю. И молчу. Молчу». — Саш, помочь надо? — Оливер уже поднялся со своего места, его лицо было озабоченным, сосредоточенным. Он решительно шагнул к дивану, протягивая руки, готовый подхватить Августа со второй стороны, разделить ношу. — Давай, я возьму его под руки, а ты придерживай спину, чтобы не уронить. Вдвоём мы его быстро до комнаты дотащим. — Справлюсь. Слова вырвались у Саши раньше, чем он успел их обдумать, взвесить, смягчить. Резко, отрывисто, почти грубо. Он приподнял Августа, чувствуя, как дико, нестерпимо протестуют мышцы спины, как ноет плечо, которое он, кажется, всё-таки надорвал на этих дурацких отжиманиях. Но это было неважно. Абсолютно неважно. Всё было неважно, кроме тяжести этого тела в его руках. — Отдыхайте, ребята, — добавил он, уже пятясь к выходу, пятясь спиной к двери, не сводя глаз с лица Августа, прижатого к его груди. — Мы… я его уложу. Всё нормально. Он не смотрел на их лица. Не видел понимающих, многозначительных взглядов, которыми обменялись Оливер и Виктория. Не слышал тихого, удивлённого «ого» от Мари и сдавленного смешка Лукаса. Всё его внимание, все его мысли, всё его существо было сосредоточено на одном — на тяжести чужого, ставшего родным, тела в своих руках, на сбитом, горячем дыхании у своего виска, на пальцах, до сих пор вцепившихся в его свитер мёртвой, недетской хваткой. Август что-то бормотал. Бормотал неразборчиво, на какой-то дикой, невозможной смеси немецкого и русского, слова слипались в вязкую, бессмысленную, горячечную кашу. Его голова моталась из стороны в сторону, утыкаясь то в плечо Саши, то в его шею, то в ключицу, ища опору, ища защиту. — Тсс, — выдохнул Саша, толкая спиной тяжёлую деревянную дверь подсобки. — Тихо, тихо. Сейчас выйдем. Сейчас всё будет хорошо. Дверь подалась, выпуская их в коридор. Коридор встретил их ледяным, стерильным холодом и гулкой, звенящей тишиной. Гул голосов, грохот музыки, взрывы смеха — всё это осталось там, за тяжёлой, обитой дерматином дверью. Здесь, в пустом, плохо освещённом, бесконечном коридоре общежития, слышно было только их собственное дыхание — сбитое, несинхронное, рваное — и шарканье Сашиных туфель по холодному, грязноватому линолеуму. Август вдруг дёрнулся. Сильно, неожиданно — так, что Саша едва не выронил его. Ноги председателя нащупали пол, колени подогнулись, но он устоял, вцепившись в стену побелевшими пальцами. — Отпусти, — выдохнул он. — Я сам. — Куда ты сам, — Саша не отпустил. Его руки всё ещё поддерживали Августа под локти, готовые в любой момент перехватить падающее тело. — Ты на ногах не стоишь. — Я сказал — отпусти! Август обернулся. В полумраке коридора его глаза казались чёрными — две бездонные пропасти, в которых тонул весь остаточный свет. На его лице не было опьянения — только отчаяние, такое чистое и незащищённое, что у Саши перехватило дыхание. А потом Август шагнул к нему. Резко, стремительно, с той же пугающей, неудержимой силой, с какой падал с дивана. Его руки вцепились в воротник Сашиного свитера, притягивая, сминая ткань. И он поцеловал его. Этот поцелуй не был похож на те, что случались раньше — в кабинете, в парке, в украденных мгновениях между репетициями и заседаниями. Там было тепло, там была нежность, там было «я тебя выбираю». Здесь — только отчаяние. Губы Августа были солёными от шампанского и горячими, почти обжигающими. Он целовал жадно, ненасытно, словно пытался выпить Сашу до дна, словно боялся, что это в последний раз. — Август, — Саша с трудом оторвался от его губ, переводя дыхание. Его сердце колотилось где-то в горле, пульс стучал в висках. — Не здесь. Не сейчас. Ты пьяный. Август замер. Его руки на воротнике Саши дрогнули, пальцы медленно разжались. — Пьяный, — повторил он. Голос его звучал глухо, безжизненно. — Да. Пьяный. Он отступил на шаг. Покачнулся, прислонился спиной к стене и сполз по ней вниз, пока не оказался сидящим на холодном полу. Его голова была опущена, чёлка упала на глаза, плечи вздрагивали. — Ты поэтому… — начал он и замолчал. Сглотнул. — Ты поэтому не хочешь. Потому что я пьяный. Или потому, что ты вообще не хочешь? — Что? — Саша не поверил своим ушам. — Август, о чём ты… — Ты не хочешь, — перебил его Август. Его голос ломался, трещал по швам, как старая ткань. — Ты никогда не хочешь. Я всегда первый. Я всегда тянусь к тебе. А ты… ты просто позволяешь. Просто терпишь. Потому что жалко. Потому что неудобно отказать. — Август, это неправда… — Я знаю, что я неудобный, — продолжал Август, не слушая. Его голос становился всё тише, всё надрывнее. — Я знаю, что со мной тяжело. Что я холодный, занудный, одержимый контролем. Что я не умею… не умею быть нормальным. Не умею быть таким, как все. Не умею быть тем, кого можно любить. Он поднял голову. И Саша увидел его лицо — и понял, что никогда в жизни не видел ничего более страшного. Август плакал. Не красиво, не кинематографично — без слёз, текущих по щекам, без драматических всхлипов. Просто его глаза — эти карие, холодные, непроницаемые глаза — наполнились влагой, и ресницы слиплись, и нижняя губа дрожала, как у ребёнка, который только что разбил любимую игрушку и знает, что склеить её уже невозможно. — Ты меня не любишь, — выдохнул он. Это не было вопросом. Саша почувствовал, как внутри него что-то обрывается. Как лопается струна, натянутая до предела. Как рушится последняя стена, которую он так старательно возводил между собой и этим человеком. — Август, — сказал он. Его голос был хриплым, чужим. — Вставай. Он протянул руку. Август посмотрел на неё — и резко, со всей силы, ударил по запястью. — Не трогай меня, — прошептал он. — Если не любишь — не трогай. Боль вспыхнула в руке — острая, горячая. Саша даже не взглянул на ушиб. Он смотрел на Августа — на его сжатые челюсти, на его мокрые ресницы, на его пальцы, впившиеся в собственные колени так, что костяшки побелели. — Ты идиот, — выдохнул Саша. И, не давая Августу времени возразить, он резко наклонился, подхватил его под мышки и — рывком — перебросил через плечо. — Что ты… отпусти меня! — Август дёрнулся, пытаясь вырваться, но алкоголь сделал своё дело: его удары по Сашиной спине были слабыми, бессильными, скорее обидой, чем сопротивлением. — Отпусти, я сказал! — Заткнись, — буркнул Саша, поправляя его на плече и придерживая свободной рукой за поясницу. — И не дёргайся. Уронишь нас обоих. — Куда ты меня несёшь?! — В комнату. — Я не хочу в комнату! Я хочу… — Я знаю, чего ты хочешь, — перебил Саша. — Ты хочешь, чтобы я сказал. Прямо сейчас. Здесь. Он остановился. Перевёл дыхание. Август на его плече затих, только вздрагивал — то ли от холода, то ли от сдерживаемых рыданий. — И я скажу, — продолжил Саша. Голос его звучал глухо, но твёрдо. — Скажу. Но не так. Не в коридоре общежития, где нас в любую секунду может кто-нибудь увидеть. И не тебе — пьяному, уставшему, раздавленному, который завтра проснётся и даже не вспомнит этот разговор. Он сделал шаг. Потом другой. — Так что потерпи. Ещё немного. Ладно? Август молчал. Его пальцы, только что колотившие Сашу по спине, медленно разжались и вцепились в ткань его свитера на плече. Крепко. Отчаянно. — Ладно, — выдохнул он в Сашин свитер. Так тихо, что Саша едва расслышал. Коридор тянулся бесконечно. Лампы под потолком мерцали, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Где-то за закрытыми дверями слышалась музыка, смех, звуки чужой, нормальной жизни. А Саша нёс на плече самого невозможного, самого неудобного, самого любимого человека в своей жизни — и чувствовал, как влага от его слёз просачивается сквозь свитер, прожигая кожу. «Ты меня не любишь» «Глупый», — подумал Саша, сворачивая в нужный коридор. — « И пьяный». Он остановился у двери своей комнаты. Прижал плечом холодную ручку, толкнул створку. — Пришли, — сказал он в тишину. — Сейчас я тебя уложу, и мы поговорим. Обещаю. Август не ответил. Его пальцы всё ещё сжимали Сашин свитер. Его дыхание, наконец, выровнялось. И Саша, переступая порог, вдруг понял: это не он несёт Августа. Это они оба, сплетённые в один тугой, неразрывный узел, несут друг друга. Иначе — никак. В общей комнате было темно и тихо. Тяжёлые шторы — плотный, тёмный велюр, который Август предусмотрительно повесил ещё в сентябре, лично промерив каждую складку и выровняв карниз по уровню, — не пропускали свет уличных фонарей. Ни единого лучика не пробивалось сквозь эту идеальную, герметичную темноту. Только узкая полоска из коридора, где вечно моргала старая лампа, прорезала мрак, ложилась на пол бледным, дрожащим лучом, высвечивая пылинки в воздухе. В этой комнате всегда пахло по-особенному. Кофе, которым Август начинал каждое утро. Старыми книгами, которые привёз из поместья Саша и расставил на полке по цвету корешков. И ещё — едва уловимо — хвоей, потому что Август принципиально не признавал искусственные освежители и каждый день брал у Мико свежие пихтовые ветки. Саша внёс Августа на плече, придерживая его за поясницу, чувствуя, как протестуют мышцы спины, как ноет плечо, которое он надорвал на дурацких отжиманиях несколько часов назад. Казалось, с тех пор прошла вечность. Казалось, этот день никогда не кончится. Август был тяжёлым. Не физически — Саша без труда держал его вес, — а по-другому, той особенной тяжестью полного, безоговорочного доверия, когда человек позволяет себе упасть, зная, что его поймают. Его голова свешивалась вниз, тёмные волосы касались Сашиной поясницы, пальцы всё ещё вяло сжимали ткань свитера на спине — уже не цепляясь, просто лежа. Саша аккуратно, стараясь не уронить и не задеть дверной косяк, опустил немца на его кровать. Август заправлял её каждое утро с военной педантичностью — идеально натянутый плед цвета мха, ни единой складки, подушка взбита и поставлена под углом сорок пять градусов. Саша, который свою постель вообще перестал заправлять, сначала находил в этом манию, потом — забавную причуду, а теперь — просто неотъемлемую часть Августа, такую же, как его привычка пить чёрный кофе или поправлять волосы, когда нервничает. Сейчас этот безупречный порядок был безжалостно нарушен. Август полулежал-полусидел, съехав на подушке, его ноги всё ещё стояли на полу, руки бессильно лежали вдоль тела. Плед сбился, подушка сплющилась. Саша подумал, что завтра Август, проснувшись, первым делом заметит это безобразие и, ещё не открыв глаза, начнёт поправлять. Эта мысль почему-то оказалась невыносимо тёплой. Август что-то пробормотал на немецком — гортанно, сонно, бессвязно. Саша разобрал только «nein» и, кажется, «Verdammt». Немец попытался перевернуться на живот, уткнуться лицом в подушку и отключиться прямо здесь, в уличных ботинках и не расстёгнутой рубашке. — Сиди, — Саша придержал его за плечо, не давая завалиться. Щёлкнул выключателем, керамического светильника на тумбочке, тёплый, янтарный свет был их личным, комнатным солнцем. Лампа зажглась, выхватив из темноты знакомые очертания. Строгий порядок на столе Августа — монитор выставлен по центру, ручки в стакане по росту, ни одной лишней бумаги. Творческий хаос на Сашином — разбросанные черновики, огрызки карандашей, чашка с остывшим чаем, которую он забыл вымыть три дня назад, а Август стал снисходителен к правилам в комнате по поводу кружок. Стопка книг на подоконнике, которую Август регулярно грозится разобрать, но всё никак не доходят руки. Две вселенные, разделённые полутора метрами паркета. Саша присел на край кровати. Матрас прогнулся под его весом, и Август качнулся в его сторону, словно ища опору. Саша потянулся к воротнику его рубашки — итальянский лён, идеально выглаженный, но теперь мятый и влажный от пролитого шампанского. Его пальцы дрожали. Всё ещё. После того разговора в коридоре, после этого «ты меня не любишь», брошенного в лицо с такой отчаянной, детской обидой, он никак не мог унять эту мелкую, предательскую дрожь. Первая пуговица. Вторая. — Сейчас я тебя переодену в пижаму, — сказал Саша. Голос прозвучал на удивление ровно, будто он каждый вечер раздевал пьяных председателей студсовета. — Принесу воды. И ты ляжешь спать. Хорошо? Август смотрел на него. Его глаза — обычно ясные, холодные, сканирующие собеседника как рентген — сейчас были мутными, расфокусированными, детскими. Зрачки расширены так, что радужка превратилась в тонкий карий ободок. Губы шевелились, формируя слова, которые никак не хотели складываться в предложения. — Нет, — выдохнул он наконец. Очень тихо. Очень упрямо. — Что «нет»? — Саша замер, не убирая пальцев с третьей пуговицы. — Не хочешь спать? — Не хо… — Август сглотнул, пытаясь сфокусировать взгляд на лице Саши. Это заняло у него несколько секунд. — Не хочу… пижаму. — А что ты хочешь? Ответом ему был рывок. Неожиданный, стремительный, отчаянный — как прыжок в пропасть. Пальцы Августа вцепились в Сашин свитер на груди, сминая шерсть, притягивая вниз, на себя. Саша, потеряв равновесие, упёрся ладонью в матрас рядом с его бедром — и в следующую секунду их губы встретились. Этот поцелуй не был похож ни на один из тех, что случались раньше. Не на те украденные, нежные касания в кабинете, когда Август закрывал дверь на ключ и позволял себе минуту слабости. Не на тот горький, отчаянный поцелуй в коридоре, пахнущий шампанским и слезами. Это было что-то среднее — сбивчивое, неуклюжее, пьяное, но при этом до мурашек, до дрожи искреннее. Саша не сопротивлялся. Не мог. Всё его тело, каждая клетка, каждый нерв тянулись к Августу с силой, которую он так долго подавлял, так тщательно прятал за шутками и иронией. Он ответил на поцелуй — жадно, глубоко, забыв, где он, забыв, что завтра дебют, забыв обо всём на свете, кроме вкуса его губ —горьковатых от шампанского, таких родных, что сердце сжималось до боли. Рука Саши, всё ещё сжимавшая воротник его рубашки, скользнула выше, в волосы на затылке — мягкие, тёплые, пахнущие дымом и тем особенным, неуловимым ароматом, который принадлежал только Августу. Пальцы зарылись в них, сжимая, притягивая ещё ближе, ещё теснее. Август выдохнул ему в губы — коротко, прерывисто, словно выныривая из глубокой воды. Его руки, только что вцепившиеся в свитер, ослабли, соскользнули на плечи, потом на шею, обвивая её, прижимаясь всем телом. Он дрожал — мелко, почти незаметно — и Саша чувствовал эту дрожь каждой клеткой своей кожи. Поцелуй длился. Секунду. Минуту. Вечность. Саша потерял счёт времени. Был только этот момент — и ничего кроме. Август целовал его так, будто пытался запомнить. Не просто губы — а весь целиком. Вкус. Тепло. Дыхание. Ритм сердца, которое колотилось где-то в горле, мешая дышать. Каждую чёрточку, каждую линию, каждый миллиметр этой близости, которую он, казалось, боялся потерять в следующую секунду. Его пальцы, только что вцепившиеся в воротник Сашиного свитера, медленно скользнули выше — по шее, по линии челюсти, по щеке, — пока не зарылись в волосы на затылке. Не ласково, не нежно. С силой, граничащей с болью. Пальцы сжали рыжие пряди, притягивая ещё ближе, ещё теснее, стирая последние миллиметры воздуха между ними. Саша выдохнул — не от боли, нет, от этой боли не было, только от полноты, от переполнявшей его до краёв нежности, которая вдруг хлынула через край, — и ответил. Сначала осторожно. Боязливо. Как человек, который идёт по тонкому льду и не знает, выдержит ли. Боясь спугнуть эту хрупкую, внезапную, нежданную откровенность, которую Август, кажется, сам от себя не ожидал. Потом смелее. Увереннее. Чувствуя, как внутри, где-то глубоко в груди, разгорается знакомый, тёплый, уже почти родной огонь. Тот самый, который он так долго пытался приручить, контролировать, запирать в клетку из иронии и шуток. Тот, который сейчас вырвался на свободу и уже не собирался возвращаться обратно. Его ладонь, всё ещё сжимающая мокрый, липкий от шампанского воротник рубашки Августа, медленно разжалась. Пальцы, мгновение назад вцепившиеся в ткань мёртвой хваткой, расслабились и легли ему на шею — туда, где под тонкой, бледной кожей бешено, испуганно бился пульс. Ладонь скользнула выше, под затылок, пальцы зарылись в мягкие, тёмные, пахнущие дымом и чем-то неуловимо родным пряди. Он не заметил, как его колено упёрлось в край матраса, продавливая идеально заправленную постель. Как корпус наклонился вперёд, нависая над лежащим Августом, заслоняя его от света, от всего мира. Как вторая рука нашла опору по другую сторону от его головы, зарываясь пальцами в идеально натянутую простыню, сминая её, разрушая этот безупречный, выверенный до миллиметра порядок, который Август возвёл в абсолют. Поцелуй длился. Углублялся. Терял остатки нежности и обретал жадность — тёмную, всепоглощающую, голодную. Саша чувствовал вкус шампанского на губах Августа — горьковатый, пузырчатый, чужой. Чувствовал, как бьётся его пульс под пальцами, зарытыми в волосы на затылке, — часто, сильно, неровно, как у загнанной птицы. Чувствовал, как пальцы Августа всё ещё сжимают его волосы, не отпуская, не давая отстраниться ни на миллиметр. И вдруг — резкий, сильный, совершенно неожиданный толчок в живот. Саша охнул, не успев среагировать. Не успев даже понять, что произошло. Нога Августа — слабая, нетвёрдая, плохо слушающаяся, но на удивление точная — упёрлась ему прямо в солнечное сплетение и с силой, которой Саша от него никак не ожидал, отбросила назад. Саша взмахнул руками, пытаясь удержаться, вцепиться в воздух, в простыни, в самого Августа, — но гравитация оказалась сильнее. Он рухнул на пол, и его копчик встретился с холодным, твёрдым паркетом в звонком, обидном, почти комичном шлепке. — Какого чёрта?! — выдохнул он, глядя снизу вверх на Августа, который уже сидел на кровати, сжимая в руках подушку с видом разъярённого архангела, вооружённого и готового защищать врата рая ценой собственной жизни. — Пошёл вон! — голос Августа, только что хриплый, сбитый, прерывистый от поцелуев, обрёл неожиданную, почти отрезвевшую, пугающую силу. — Я верный человек! Слышишь?! Верный! Я никому не позволю! Подушка врезалась Саше прямо в лицо с глухим, обидным, унизительным шлепком. — Август, ты что, сдурел? — Саша отбивался, прикрывая лицо руками, но подушка находила лазейки, била по голове, по плечам, по груди. — Прекрати! — Не подходи! — новая порция ударов — по голове, по плечам, по груди, по поднятым в защитном жесте рукам. Август колотил его подушкой с яростным, праведным, почти религиозным гневом человека, которого только что пытались склонить к страшному греху, к измене, к предательству всего святого. Его глаза горели диким, незнакомым огнём, щёки пылали лихорадочным румянцем, дыхание сбилось в короткие, гневные, захлёбывающиеся всхлипы. Саша, прикрывая лицо локтями, поймал себя на абсурдном, совершенно неуместном, почти истерическом желании рассмеяться. Ситуация была настолько дикой, настолько невозможной, настолько не вписывающейся ни в какие рамки, что мозг отказывался её обрабатывать. — Тебе нельзя пить, — выдохнул он сквозь смех, пытаясь подняться с пола и одновременно увернуться от очередного удара. — Совсем нельзя. Ни капли. Вообще. Никогда. — Не подходи ко мне! — Август отполз в самый дальний угол кровати, прижался спиной к холодной стене и выставил перед собой подушку как щит, как последний рубеж обороны. Его глаза — расширенные, влажные, совершенно безумные, с зрачками, занявшими почти всю радужку, — горели праведным огнём фанатика. — Я знаю твой тип! Думаешь, раз я выпил, то можно пользоваться?! Думаешь, я слабый и позволю кому-то, кроме него, ко мне прикасаться?! Думаешь, я предам?! — Кроме кого? — тихо спросил Саша, замирая на месте с поднятыми в примирительном жесте руками. Хотя сердце уже знало ответ. Знала каждая клетка его тела. — Кроме моего парня! — выкрикнул Август. И вдруг его голос дрогнул. Сломался. Из гневного, воинственного, почти агрессивного стал вдруг тихим, почти плачущим, беспомощным, детским. — У меня есть парень, понимаешь? Есть. Самый лучший на свете. Самый красивый. Самый… самый… Он замолчал. Запнулся, пытаясь подобрать слово, которое смогло бы вместить всё, что он чувствовал. Не нашёл. Его взгляд, только что гневный и воинственный, вдруг стал мечтательным, почти детским, потерянным где-то в своих собственных воспоминаниях. Подушка медленно, бессильно опустилась на колени. — У него рыжие волосы, — сказал Август. Голос его был тихим, благоговейным, как у паломника, увидевшего чудо, как у человека, произносящего молитву. — Знаешь, бывает такой цвет… не просто рыжий, а с золотом. С медью. С огнём. Когда на него падает свет, кажется, что вся голова горит. Прямо пламя. — Он улыбнулся — той самой, редкой улыбкой, которую Саша так любил. — Красиво. Очень красиво. Я смотрел на него сегодня, когда он танцевал. И не мог оторваться. Совсем. Как дурак. Саша замер. Его рука, всё ещё протянутая к Августу в попытке успокоить, защитить, остановить этот безумный поток, остановилась в воздухе, застыла, повисла безжизненной плетью. — И веснушки, — продолжал Август, глядя куда-то в стену, поверх Сашиного плеча, сквозь него, в своё собственное прошлое. — Много-много веснушек. На носу, на щеках, на скулах, даже на плечах. Я их все… все пересчитал однажды. Триста двадцать семь. — Он сглотнул, и кадык на его тонкой шее дёрнулся. — Триста двадцать семь маленьких рыжих точек. Как карта звёздного неба. Он улыбнулся. Той самой улыбкой, которую Саша любил больше всего на свете. Не дежурной, не вежливой, не той, которую Август надевал вместе с костюмом на заседания. Настоящей. Беззащитной. Детской. — Он спал, — сказал Август. — Уснул у меня на плече, когда мы были у моей сестры. У Веймы. Я лежал и боялся пошевелиться, чтобы не разбудить. Даже дышал через раз. И считал. Как последний идиот. Триста двадцать семь. И боялся, что он проснётся раньше, чем я закончу. Но успел. Саша медленно, очень медленно, будто под водой, опустился на край кровати. Матрас прогнулся под его весом, и Август качнулся в его сторону — на миллиметр, на долю секунды, — но не отстранился. Не убежал в свой угол. Остался. — Триста двадцать семь, — повторил Саша. Голос прозвучал хрипло, сипло, будто он не пил несколько дней, будто по пескам пустыни шёл. — Это очень много. — Много, — согласился Август. Кивнул, и его тёмные волосы упали на глаза. — Я испугался, что не успею все сосчитать. Сердце колотилось, как бешеное. Думал, разбужу. Но успел. — И он не знает? — Не знает. — Август вздохнул — глубоко, тяжело, как вздыхают перед прыжком в воду. — Я много чего ему не говорю. Совсем много. Я не умею говорить красиво. Не умею слова подбирать. Не умею… показывать, что чувствую. Я только порчу всё своим дурацким контролем и своей дурацкой перфекционистской… — Он запнулся, пытаясь выговорить длинное, сложное слово, нахмурился, махнул рукой и сдался. — …фигнёй. Всё порчу. Саша молчал. Молчал и чувствовал, как внутри него что-то сжимается и разжимается, сжимается и разжимается, как огромный, тяжёлый кулак. Как сердце. — Я хочу с ним спать, — выдохнул Август в тишину комнаты. Его голос был совсем тихим, почти детским, почти прозрачным. — Понимаешь? Не просто… не просто целоваться, как сегодня. А по-настоящему. Каждую ночь. Чтобы он был рядом. Близко. Очень близко. Чтобы я чувствовал его кожу. Его дыхание. Чтобы он засыпал у меня на груди, а я смотрел на него и не мог поверить, что мне так повезло. Что он выбрал меня. Из всех. Он поднял голову и посмотрел на Сашу. Прямо в глаза. В его мутных, пьяных, расширенных зрачках не было ни капли похоти. Только бесконечная, щемящая, совершенно незащищённая, обнажённая, как нерв, нежность. — Ты понимаешь, как я его люблю? — спросил он. — Ты вообще можешь себе это представить? — Да, — выдохнул Саша. Сердце колотилось где-то в горле, пульс стучал в висках так сильно, что перед глазами плыли тёмные пятна, а в ушах стоял гул. Он подался вперёд, ближе, ещё ближе, почти касаясь губами губ Августа, чувствуя его дыхание на своём лице — тёплое, прерывистое, пахнущее шампанским. — Да, я пред… — Я же сказал! — Ладонь Августа — мокрая, холодная, пахнущая шампанским и потом — с размаху шлёпнула его по лбу с силой, достаточной, чтобы отбросить назад, чтобы в глазах вспыхнули искры. — Я не изменяю, понял?! Не изменяю! Что ты ко мне пристал?! Отвали! Саша потёр ушибленный лоб, на котором уже начинала расцветать красная отметина, и закрыл глаза. Закрыл и глубоко, очень глубоко вздохнул, считая про себя до десяти. — Господи, — выдохнул он. — Ты просто невыносим. Ты это знаешь? — Я верный! — гордо, с вызовом, заявил Август, вскинув подбородок. И добавил, уже тише, почти виновато, совсем другим тоном: — А ты… ты, вместо того чтобы ко мне приставать и пользоваться моим состоянием, лучше отведи меня в туалет. — В туалет? — Саша открыл глаза, в которых уже начинала закипать знакомая, тёплая усмешка. — Зачем тебе в туалет? — Нужда, — туманно, с достоинством, ответил Август. — Сильная. — Писать хочешь? — уточнил Саша, уже начиная подниматься с кровати, предчувствуя неладное. — Нет. — Август сглотнул, и его лицо, только что раскрасневшееся и воинственное, вдруг приобрело то характерное зеленовато-бледное, землистое выражение, которое Саша научился распознавать у пьющих друзей ещё в старшей школе. — Тошнить. Очень. Он не успел договорить. Не успел даже рта закрыть. Его рука метнулась ко рту, зажимая его, глаза расширились в паническом, животном осознании неизбежного, неотвратимого. Саша понял всё за долю секунды. Понял — и рванул вперёд, пытаясь подхватить, перехватить, успеть оттащить его хотя бы до раковины. Но было поздно. Тёплая, жидкая, обильная волна обрушилась на Сашины джинсы — на колени, на бёдра, — на любимый, мягкий, уютный свитер, который он так любил, на руки, которые он тянул к Августу. Пахло шампанским. Чистым, дорогим, выдержанным шампанским — без единой примеси, без запаха еды. Август ничего не ел сегодня, Саша вспомнил это вдруг, с запоздалым, горьким, мучительным сожалением. Только чёрный кофе утром, от которого он отказался. Только шампанское вечером — литрами, залпом, на пустой желудок. — Прости, — выдохнул Август между спазмами, между новыми волнами тошноты, сотрясавшими его худое тело. Его голос был сдавленным, виноватым, почти плачущим, детским в своей беспомощности. — Я не… я не хотел… я не специально… прости меня, пожалуйста… — Тсс, — Саша перехватил его волосы, отводя их назад, подальше от лица, от липких щёк, от мокрого рта. Его пальцы, уже мокрые, липкие, пахнущие шампанским, осторожно, почти нежно массировали затылок немца, поглаживали шею, успокаивали. — Всё нормально, слышишь? Всё хорошо. Не извиняйся. Тихо. Августа рвало долго. Мучительно, натужно, опустошающее — всем тем, что скопилось за этот бесконечный, невозможный день. Горечью невысказанного признания. Сладостью внезапной, оглушительной победы. Кислым, липким страхом быть отвергнутым. Всем тем, что он так долго носил в себе, не выпуская наружу. Саша сидел рядом, не двигаясь, не пытаясь отстраниться от запаха и грязи, от липких рук и мокрой одежды. Его джинсы промокли насквозь, любимый, тёплый, уютный свитер, был безнадёжно, окончательно испорчен. Но он не обращал внимания. Совсем. Это было неважно. Абсолютно неважно. Его рука всё так же лежала на затылке Августа. Пальцы перебирали мягкие, тёмные пряди, распутывая колтуны, успокаивающе, гипнотически. Снова и снова. Не останавливаясь. Наконец спазмы прекратились. Август обмяк, обвис, опершись мокрым, горячим лбом о Сашино плечо, тяжело, прерывисто дыша. Его пальцы всё ещё сжимали рукав Сашиного свитера — слабо, почти бессознательно, как ребёнок, который боится, что его оставят одного. — Ой, — сказал он вдруг. Поднял голову — медленно, с усилием, — посмотрел на Сашу мутными, красными, припухшими глазами с искренним, детским, совершенно невинным недоумением. — Саша. Привет. — Привет, — отозвался Саша. Спокойно. Ровно. Будто ничего не случилось. — А что ты тут делаешь? — Август нахмурился, пытаясь сфокусировать взгляд, и оглядел комнату. — Уже поздно. Саша посмотрел на свои джинсы. Тёмное, мокрое, отвратительное пятно расползалось от колена до самого бедра, пропитывая ткань насквозь. Посмотрел на свитер — любимый, серый, мягкий, который теперь можно было только выбросить. Посмотрел на свои руки — липкие, пахнущие. Потом перевёл взгляд на Августа — растрёпанного, бледного, с красными, опухшими глазами, мокрыми слипшимися ресницами и совершенно беззащитным, потерянным выражением лица. И улыбнулся. — Ну, — сказал он, и в голосе его, несмотря ни на что, зазвучала та самая тёплая, хрипловатая, бесконечно уставшая и бесконечно счастливая усмешка. — Меня только что обильно облевал мой парень. Перед этим он обливал меня шампанским, бил подушкой, обвинял в домогательствах и попытке склонить его к измене. И зачем-то рассказывал, как сильно он меня любит, сколько у меня веснушек и как он хочет со мной… Он сделал паузу. Длинную, многозначительную паузу. Август смотрел на него снизу вверх, и его бледные, впалые щёки — даже в полумраке комнаты, даже при тусклом свете одной-единственной лампы — медленно, неумолимо, как восходящее солнце, наливались густым, розовым румянцем. — …ну, ты понял, — закончил Саша. — В общем, стандартный вечер пятницы. Август моргнул. Раз. Другой. Третий. — Оу, — выдохнул он наконец. И, подумав секунду, добавил совершенно серьёзно: — А я не знал, что у тебя есть парень. Ты никогда не рассказывал. Саша посмотрел на него. Долго. Очень долго. Не отрываясь. Свет лампы дрожал, отбрасывая пляшущие тени на стены, на потолок, на сбитое одеяло, на разметавшиеся по подушке чёрные, влажные волосы. И в этом тёплом, янтарном, уютном полумраке лицо Августа — осунувшееся, усталое, измученное — казалось совсем юным, почти мальчишеским, беззащитным. — Ты мой парень, — сказал Саша наконец. Просто. Спокойно. Как факт. Как аксиому, не требующую доказательств. — Глупенький ты мой. И, не давая Августу времени возразить, опомниться, снова начать протестовать или бить подушкой, наклонился и поцеловал его в лоб. Легко. Нежно. Почти невесомо. — Фу, — Август дёрнулся, пытаясь отстраниться, отодвинуться, закрыться руками. — Если я, по-твоему, твой парень… я же только что блевал! У меня изо рта пахнет! Это отвратительно! — Не пахнет, — соврал Саша, даже не моргнув. — Врёшь. — Шампанским пахнет. — Он принюхался для убедительности. — И немножко тобой. — Это отвратительно, — повторил Август с нажимом. — Ты должен брезговать. — Я не брезгливый. Уже говорил. — Но я брезгливый! За себя! Мне противно, что ты ко мне лезешь, когда я в таком состоянии! Саша вздохнул. Глубоко, шумно, обречённо. И, прежде чем Август успел снова открыть рот и выдать очередную порцию пьяного бреда, решительно схватил его за лицо обеими руками. Крепко. Уверенно. Не оставляя ни малейшего пространства для манёвра, для протеста, для бегства. — Сиди смирно, — приказал он. Голос его звучал низко, твёрдо, не терпя возражений. — И заткнись. И поцеловал. Этот поцелуй не был нежным. Совсем. Не был осторожным, трепетным, боязливым. Саша целовал его с голодом человека, который слишком долго ждал. Слишком долго сдерживался. Слишком долго притворялся, что ему достаточно украденных мгновений в кабинете, случайных касаний под столом, мимолётных взглядов через всю комнату. Слишком долго играл в эту дурацкую игру «мы просто друзья, мы просто коллеги, мы просто соседи по комнате». Его пальцы сжимали острые скулы Августа, большой палец — шершавый, мозолистый — поглаживал горячую, влажную щёку, выступающую скулу, край припухших, солёных губ. Снова и снова. Будто запоминал. Будто пытался выучить наизусть рельеф этого лица, которое он и так знал уже до мельчайшей чёрточки, до каждой родинки, до каждого миллиметра. Август замер. Замер на секунду — удивлённый, растерянный, не понимающий, что происходит. А потом — выдохнул. Выдохнул прямо в его губы — коротко, прерывисто, со всхлипом. Его руки, только что бессильно лежавшие на коленях, медленно поднялись и обвили Сашину шею. Слабо. Неуверенно. Как в первый раз. Но этого было достаточно. Саша притянул его ближе, ломая последние миллиметры дистанции, чувствуя, как бьётся его сердце — часто, испуганно, отчаянно — прямо у своей груди. Целовал и думал: «Господи, как же я тебя люблю. Как же я тебя люблю, дурака пьяного, невыносимого, невозможного. Как же я тебя люблю». Август отвечал — сначала растерянно, неуверенно, словно пробуя воду в незнакомом озере кончиками пальцев, боясь окунуться с головой. Потом всё смелее, забыв о своей патологической, въевшейся в кровь брезгливости, забыв о только что перенесённом унизительном приступе тошноты, забыв обо всём на свете, кроме этого момента, кроме этих губ, кроме этого человека, который смотрел на него так, будто он — единственное чудо во вселенной. Его руки, только что бессильно лежавшие на коленях, нашли Сашин свитер — мягкую, тёплую шерсть, ещё хранящую запах улицы и кофе, — вцепились в ткань на поясе мёртвой, отчаянной хваткой, притягивая ближе, ещё ближе, вжимаясь в него всем телом, всем весом, всей душой, пытаясь раствориться, исчезнуть, стать частью этого человека. Воздух в комнате стал густым, тягучим, как расплавленный мед, как патока, как-то особое состояние между сном и явью, когда время теряет свой линейный ход и растягивается в бесконечную, сладкую секунду. Свет лампы — старой, керамической, с трещиной на абажуре, которую они всё собирались заклеить и никак не доходили руки — рисовал на их лицах золотые, дрожащие, живые узоры, плясал на скулах, в тенях под глазами, на сплетённых пальцах. Где-то в коридоре хлопнула дверь — тяжело, со всего размаху, — послышались пьяные, весёлые голоса, чьи-то шаги, чей-то смех. Чьи-то, неважные, далёкие, из другой жизни. За стеной, у соседей, играла музыка — глухо, ритмично, басы вибрировали в стенах, отдавались в грудной клетке глухим, ровным пульсом. Саша углубил поцелуй. Его язык — настойчивый, тёплый, уверенный — скользнул по нижней губе Августа, прося разрешения, дразня, обещая. И Август выдохнул — хрипло, сдавленно, отчаянно, как человек, который слишком долго задерживал дыхание под водой и наконец вынырнул на поверхность, хватая воздух ртом, — и открылся ему. Распахнулся. Сдался. И в этот момент — самый неподходящий, самый дурацкий, самый идиотский момент во всей истории человечества, во всей череде моментов, которые случались с людьми с начала времён, — желудок Августа сжался в новом, знакомом, неумолимом спазме. — О нет, — выдохнул он прямо в губы Саши. Голос его был полон такого искреннего, детского, беспомощного ужаса, что это могло бы быть смешно. Если бы не было так жалко. — О нет, нет, нет, только не сейчас, только не опять… Он рванулся в сторону, резко, судорожно, отталкивая Сашины руки, свешиваясь с кровати, хватаясь за край матраса побелевшими пальцами. Его вырвало — снова, на этот раз почти ничего, только прозрачная, горькая, обжигающая горло жидкость, которая, по счастливой, невероятной случайности, угодила прямо в ту самую керамическую кружку, которую Саша всё ещё машинально, неосознанно, сжимал в левой руке — ту самую, из которой Август пил воду несколько минут назад. — Всё хорошо, — сказал Саша. Голос его был совершенно спокоен. Ровен. Лишён эмоций. Как у анестезиолога, который наблюдает за пациентом во время сложной операции. — Всё хорошо, Август. Я здесь. Рука его уже легла на затылок Августа — тяжёлая, тёплая, надёжная. Пальцы перебирали влажные, спутанные, липкие от пота и шампанского волосы на затылке. Успокаивали. Удерживали. Не давали упасть, разбиться, потеряться. — Я здесь, — повторил Саша. — Я держу. Дыши. Август всхлипнул. Коротко, судорожно, почти беззвучно. Не от боли — от унижения, от бессилия, от этой чудовищной, нелепой, невозможной ситуации, в которой он, идеальный, контролирующий всё и вся, каждую мелочь, каждую деталь, каждую секунду своей жизни, Август Вернер, сидит на своей собственной кровати, в своей собственной комнате, и его вырывает в кружку, которую держит его парень. Парень, которого он только что страстно целовал. Парень, которому он только что открылся. Парень, который теперь видит его в самом отвратительном, самом унизительном, самом жалком состоянии, которое только можно себе представить. — Я больше никогда не буду пить, — прохрипел он, когда спазмы наконец прекратились. Голос его звучал глухо, сипло, с металлическим привкусом желчи на губах. — Никогда. Слышишь? Ни капли. До конца жизни. Клянусь. Самым страшным клянусь. — Конечно, — Саша погладил его по голове. По влажным, слипшимся волосам, по горячей, мокрой шее, по дрожащим лопаткам. — Конечно, не будешь, милый. Верю. — Ты врёшь. — Август поднял на него мутные, красные, припухшие глаза. В них стояли слёзы — не от обиды, от отчаяния. — Ты не веришь ни единому моему слову. Ты просто… ты просто успокаиваешь меня, как ребёнка. Чтобы я замолчал. — Я верю, — твёрдо сказал Саша. — Я верю, что в эту секунду ты абсолютно искренен. А что будет через месяц — посмотрим. Но сейчас — я верю. — Ты надо мной смеёшься. — Это был не вопрос. Утверждение. Горькое, безнадёжное. Саша посмотрел на него. На эти растрёпанные, мокрые волосы, которые он сам же и взлохматил несколько минут назад. На покрасневшие, припухшие, опухшие от слёз и недосыпа глаза. На мокрые от слёз, от слюны, от всего сразу губы, всё ещё приоткрытые, всё ещё дрожащие, всё ещё чего-то ждущие. — Нет, — сказал он. Очень серьёзно. Очень тихо. — Я не смеюсь, Август. Никогда. Не над тобой. Он потянулся к тумбочке, нашарил пачку бумажных салфеток — слава всем богам, Август держал их наготове, порядок и гигиена превыше всего, даже в такой ситуации. Вытащил одну, другую, третью — сколько нужно, сколько потребуется. И начал вытирать лицо немца. Осторожно. Бережно. Так, как вытирают лицо маленькому ребёнку после того, как он расплакался в три ручья и выпил слишком много сладкого газированного лимонада на чужом дне рождения. Промокнул лоб, влажный, горячий. Щёки, мокрые от слёз. Подбородок, измазанный. Губы — осторожно, почти не касаясь. — Ты идиот, — сказал Саша, промокая салфеткой его подбородок, стирая следы только что перенесённого кошмара. — Самый умный идиот во всей вселенной. — Самый умный идиот, — эхом, как заведённый, повторил Август. Его глаза слипались сами собой, тяжёлые веки опускались, ресницы дрожали, как у мотылька, попавшего в сети. — Это же… это же оксюморон. — Знаю, — Саша убрал салфетку, взял следующую. — Ты мне уже говорил. — Ты тоже идиот, — пробормотал Август, засыпая на полуслове. — Терпишь меня. Столько терпишь. Зачем? — Знаю. — Почему? Саша убрал салфетку. Все салфетки. Отложил их в сторону, на тумбочку, рядом с пустым стаканом и блистером таблеток. Посмотрел в эти карие, усталые, бездонные, бесконечно родные глаза, которые уже почти закрылись, почти сдались сну. — Потому что ты — мой идиот, — сказал он просто. — Мой. Август моргнул. Последний раз. Его ресницы дрогнули, на нижней, на самой длинной, повисла и задрожала крошечная, прозрачная, как слеза, капля. Он попытался что-то сказать — губы шевельнулись, но звука не вышло. И провалился в сон.

***

Утро наступило бесшумно и беспощадно, как хирург, входящий в палату с ножом в руке. Август открыл глаза и в первую секунду не понял, где находится, какой сейчас год, и жив ли он вообще. Потолок был знакомым до отвращения — старая, потрескавшаяся штукатурка, длинная, извилистая трещина в углу, которую они всё собирались заделать шпаклёвкой и никак не доходили руки, потому что находились то экзамены, то репетиции, то просто не было настроения. Значит, своя комната. Значит, общежитие. Значит… он жив. Голова взорвалась болью. Не просто болью — адской, всепоглощающей, пульсирующей, раскалывающей черепную коробку на тысячи мелких, острых, как битое стекло, осколков. Каждый удар сердца отдавался в висках тяжёлым, гулким ударом молота по раскалённой наковальне. Каждая мысль причиняла физическое страдание. Август зажмурился и замер, боясь пошевелиться. Боясь вдохнуть слишком глубоко. Боясь даже моргнуть. В этом аду, в этом чудовищном похмельном кошмаре, в этом личном, персональном аду, куда он попал по собственной глупости, было одно тёплое, спасительное, удерживающее на плаву пятно. Рука на его груди. Тяжёлая, тёплая, живая. Дыхание на его плече — ровное, глубокое, успокаивающее. Знакомое, родное, до дрожи, до мурашек, до слёз родное тепло чужого тела, прижатого к его боку, вжавшегося в него так, будто боялось потеряться, раствориться, исчезнуть. Саша спал. Свернувшись калачиком, как уставший, набегавшийся за день котёнок, уткнувшись острым носом в изгиб Августова плеча, в ложбинку между ключицей и шеей. Его рыжие, огненные, невозможные волосы разметались по подушке ярким, алым, живым ореолом, горящим на белой наволочке, как костёр. Он дышал ровно и глубоко, и во сне его лицо было совершенно безмятежным — без той вечной, привычной тревоги, которая так часто застывала в его зелёных глазах последние недели, без той ироничной усмешки, которой он прикрывался от мира, без той боли, которую так старательно прятал за шутками. Август приподнялся на локтях, стараясь двигаться как можно тише, как можно осторожнее, чтобы не разбудить это спящее чудо. Мир тут же качнулся, поплыл, закружился в диком, тошнотворном хороводе, и он зажмурился, пережидая приступ головокружения, вцепившись свободной рукой в простыню, чтобы не упасть обратно на подушку. — М-м-м? — Саша пошевелился во сне. Его ресницы дрогнули — длинные, рыжие, пушистые, — веки медленно, с усилием, поднялись, открывая мутные, ещё не проснувшиеся до конца глаза. Он посмотрел на Августа. Моргнул. Один раз. Второй. И вдруг — резко, стремительно, как подброшенный мощной пружиной, сел на кровати, едва не стукнувшись головой о спинку. — Опять тошнит? — выпалил он, вцепившись в плечо Августа с такой отчаянной, панической силой, будто тот собирался немедленно, прямо сейчас, рухнуть в обморок, рассыпаться на части или умереть. — Голова кружится сильно? Воды принести? Таблетку обезболивающего? Тебя вырвет сейчас? — Что? — Август смотрел на него, совершенно не понимая. — Меня… тошнило?! Вчера? Меня?! Он дёрнулся от собственного голоса — слишком громкого, слишком резкого, слишком пронзительного для этого хрупкого, больного утра. Боль в висках тут же отозвалась новым, ослепительным спазмом, и он зашипел сквозь зубы, хватаясь за голову обеими руками. — Ау-у-у, — выдохнул он жалобно, почти по-детски, и сморщился, пытаясь перетерпеть. — Чёрт… как же больно… — Да тошнило, — Саша уже тянулся к тумбочке, где с вечера, заботливо приготовленные, стояли стакан с водой и раскрытый блистер с таблетками от головной боли. — Ещё как тошнило. Прямо на меня. Обильно. Дважды. Ты вчера был очень… продуктивен в этом смысле. Я даже не знал, что в человеке может помещаться столько шампанского. Август взял стакан дрожащими, непослушными пальцами. Вода была холодной — идеально, спасительно холодной, обжигающей пересохшее горло ледяным огнём. Саша, видимо, сменил её ночью, не поленился встать, дойти до ванной, набрать свежей. Мысль об этом — о том, что кто-то заботился о нём, пока он валялся в отключке, — кольнула где-то под рёбрами острой, сладкой болью. Он пил жадно, большими, судорожными глотками, чувствуя, как живительная влага растекается по пересохшему, воспалённому горлу, смывая горький, металлический, отвратительный привкус, оставшийся после вчерашнего. Выпил всё, до дна, и только тогда перевёл дыхание. — Сколько я выпил? — спросил он, возвращая опустевший стакан на тумбочку. Голос звучал хрипло, сипло, как у человека, который неделю брёл по пустыне. Саша замялся. Его взгляд скользнул в сторону — на стену, на окно, на стопку книг — на секунду, на долю секунды, но Август, даже сквозь адскую, раскалывающую голову боль, уловил это движение. Слишком хорошо он знал этот взгляд. Так Саша смотрел, когда не хотел говорить правду, но врать не умел. — Ну… — протянул Саша, явно подбирая слова. — Где-то два бокала шампанского. За столом, пока все поздравляли. А потом… — Потом? — голос Августа дрогнул. — Потом ты взял бутылку. Целую бутылку. И выпил её залпом. — Саша сделал паузу. — Из горла. Прямо при всех. Август закрыл глаза. Закрыл и замер, пытаясь переварить эту информацию. Бутылка. Целая бутылка шампанского. Залпом. При всех. — Я идиот, — выдохнул он обречённо. — Я полный, конченный, патологический идиот. Мне нельзя было пить вообще. Ни капли. — Ну, я бы не сказал… — Что я делал? — перебил Август. Голос его звучал глухо, обречённо, как у человека, идущего на эшафот. — Рассказывай. Всё. Подробно. Я знаю, какой я пьяный. Я приставал к тебе? Я тебя домогался? — Ну… поначалу да, — Саша всё ещё избегал его взгляда, теребя край одеяла. — Очень даже приставал. — По началу? — Август нахмурился, с трудом собирая воедино разрозненные, рваные обрывки вчерашнего вечера. Подсобка, прокуренная, шумная. Шампанское, которое лилось рекой. Поздравления, объятия, крики «ура»… А дальше — провал. Чёрная, глухая, беспросветная пустота. Ни единого образа, ни единого звука, ни единого ощущения. — Что значит «по началу»? Саша вздохнул. Посмотрел на свои руки, сжимающие край одеяла. Потом поднял взгляд на Августа — прямой, открытый, без утайки. — Ты меня поцеловал, — сказал он просто. — В коридоре. Когда я нёс тебя на плече до комнаты. Просто взял и поцеловал. А потом, когда я уже пытался переодеть тебя в пижаму, ты снова полез целоваться. И не просто полез, а со всей страстью. Август сидел неподвижно, как каменное изваяние, как статуя командора. Только побелевшие пальцы, вцепившиеся в простыню мёртвой хваткой, выдавали его состояние. — А потом ты меня ударил, — продолжил Саша. Спокойно, ровно, без обвинения, просто констатируя факт. — Ногой в живот. Со всей дури. Скинул с кровати на пол. Я аж ахнул. — Боже… — выдохнул Август. — А потом ты схватил подушку, забился в угол кровати, прижал её к груди, как щит, и начал методично меня ей избивать. Потому что я, видите ли, пытался тебя соблазнить и склонить к измене, а ты — верный, преданный, замечательный человек, который ни за что не предаст своего парня. — Боже, — повторил Август. Голос его сел окончательно. — А потом ты сел в углу кровати, с этой подушкой, обнял её, как плюшевого мишку, и начал рассказывать, — Саша улыбнулся. Уголками губ, чуть заметно, но в этой улыбке не было насмешки, только бесконечная, тёплая, всепрощающая нежность. — Начал рассказывать, как сильно любишь своего парня. Какой он красивый, просто невероятно красивый. Какие у него рыжие волосы, прямо как огонь, как пламя. И сколько у него веснушек. Август закрыл лицо руками. Ладони были холодными, дрожащими, и он прижал их к пылающим щекам, пытаясь остудить этот адский жар стыда. — Ты их все пересчитал, — безжалостно продолжал Саша. — Триста двадцать семь штук. Пока он спал у тебя на плече у Веймы дома. Сидел и считал, как последний романтик, и боялся дышать, чтобы не разбудить. — Боже, — выдохнул Август. В третий раз. Громче. Отчаяннее. — Боже, боже, боже… — А потом тебя вырвало, — закончил Саша. — Прямо на меня. На джинсы, на свитер, на руки. Ты извинялся, просил прощения, говорил, что ты не специально. А потом, когда я тебя умыл, переодел и снова уложил, ты снова полез целоваться. И тебя снова вырвало. — Пожалуйста, остановись, — простонал Август. Голос его был приглушён ладонями. Его уши горели таким огнём, что, казалось, сейчас вспыхнут, щёки пылали алым, даже шея, даже ключицы покрылись неровными красными пятнами. — Я не могу… это позор… это чудовищный, немыслимый позор… я никогда не смогу посмотреть тебе в глаза… — Да ладно тебе, — Саша, наконец, улыбнулся открыто. Широко. Счастливо. — Я вообще с тобой в драку полез. Помнишь? Так что мы квиты. — Но ты не блевал на меня! — возмутился Август, отнимая руки от лица. Его глаза, красные, опухшие со сна, с лопнувшими сосудиками, горели таким искренним, таким детским негодованием, что это было почти смешно. — Ты не обливал меня шампанским из горла! Ты не бил меня подушкой, обвиняя в домогательствах! Ты не… — Я тебя и не таким видел, — тихо сказал Саша. Август замолчал. Замер. Смотрел на него — на эти спокойные, тёплые, бездонные зелёные глаза, на лёгкую, счастливую улыбку, на веснушки, щедро рассыпанные по носу, по скулам, по щекам. Триста двадцать семь. Этот идиотский, дурацкий, нелепый подсчёт, который он вёл как маньяк, боясь дышать, боясь шевельнуться, боясь спугнуть. — Омерзительно, — выдохнул он. — Я был омерзителен. Неудивительно, что ты… Он осёкся. Слова застряли в горле, как рыбья кость, как заноза, которую невозможно вытащить. — Что я? — подхватил Саша. Спокойно, без нажима, без обвинения, просто констатируя факт, просто желая услышать. — Не даю тебе достаточно любви? — Что? Нет! — Август дёрнулся, как от удара током. — Нет! Я так не думаю! Я никогда, ни разу так не думал! Это было… это пьяный бред, это… — Но говорил ты мне вчера другое, — усмехнулся Саша. И вдруг изменил голос — сделал его ниже, серьёзнее, почти пародируя интонации Августа, но без злобы, без издевки, просто напоминая: — «Ты меня не любишь». «Ты меня не хочешь». «Ты просто терпишь меня, потому что жалко». «Я не умею быть тем, кого можно любить». Каждое слово падало в тишину комнаты, как камень в воду, расходясь кругами. Август рванулся вперёд, пытаясь закрыть ему рот ладонью, заткнуть этот поток правды, от которого хотелось провалиться сквозь землю, но Саша перехватил его руку на полпути. Легко, играючи, будто играя — и вцепился мёртвой, стальной хваткой. — Пусти, — прошептал Август. Голос его дрожал. — Пожалуйста, пусти, я не могу это слушать… — Не пущу, — отрезал Саша. Твёрдо. Спокойно. Непреклонно. — Какие ещё навязчивые, дурацкие, идиотские мысли посещают голову моего любимого шизика? Август замер. Смотрел на их переплетённые пальцы — Сашины, сильные, с обкусанными ногтями, и свои, тонкие, длинные, побелевшие от напряжения. Смотрел на то, как Сашин большой палец медленно, успокаивающе поглаживает его ладонь — ритмично, гипнотически, снова и снова. — Я… — начал он и сглотнул. В горле стоял огромный, колючий комок, который никак не желал рассасываться. — Ты же понимаешь, что я был пьян. Что я не контролировал себя. Что я так в действительности не считаю. Это был бред, горячка, глупость. — Если бы у тебя не было таких мыслей, — мягко, но твёрдо сказал Саша, глядя ему прямо в глаза, — они бы вчера не звучали. Никогда. Алкоголь не рождает мысли. Он просто снимает тормоза. Август молчал. Молчал и чувствовал, как внутри, где-то глубоко, разрывается что-то важное, что-то, что он так долго держал на замке. — Послушай меня, — Саша придвинулся ближе. Его лицо было совсем рядом — серьёзное, без тени привычной насмешки, без иронии, без защиты. — Я видел тебя разным. Я видел тебя зависимым, с дикими глазами, когда ты смотрел в пустоту и разговаривал с тем, кого нет, с галлюцинациями. Я видел тебя в ломке, когда ты корчился от боли и умолял дать тебе хоть что-нибудь, чтобы прекратить это. Я видел тебя плачущим. По-настоящему, навзрыд, как ребёнок. Я видел тебя злым. Бешеным, яростным, готовым уничтожить всех вокруг. Я видел тебя одержимым идеей доказать всему миру, что ты чего-то стоишь, что ты не пустое место. Он сжал руку Августа крепче. До боли. — И я люблю тебя. — Просто. Ровно. Как факт. — Твоё ломкое, разбитое прошлое. Твоё скрытное, сложное настоящее. Твоих тараканов, твои загоны, твою дурацкую привычку раскладывать ручки по цветам и беситься, если кто-то положит их не по росту. И я хочу — слышишь, хочу — быть в твоём будущем. Каким бы оно ни было. Он перевёл дыхание. — И если тебе кажется, что тебе недостаёт от меня любви — ты только скажи. Скажи, и я дам тебе столько, сколько нужно. Столько, сколько ты сможешь принять. Столько, сколько поместится в твоё разбитое сердце. Август смотрел на него. Смотрел не отрываясь, впитывая каждое слово, каждую интонацию, каждый вздох. В его глазах — карих, усталых, всё ещё затуманенных остаточным опьянением и адской головной болью — медленно, неумолимо, как весенний ручей, прорывающий плотину, собиралась влага. — Нет, — выдохнул он. Голос его сел окончательно, превратился в хриплый, сдавленный шёпот. — Нет, Саша. Я получаю её сполна. Каждый день. Каждую минуту. Ты… ты даёшь мне больше, чем я заслуживаю. Гораздо больше. — Это мне решать, — отрезал Саша. Твёрдо. Спокойно. — Что я тебе должен, а что нет. Что ты заслуживаешь, а что нет. Не тебе. Август хотел что-то возразить, открыл рот, но Саша уже двинулся дальше — безжалостный, как опытный хирург, вскрывающий старую, загноившуюся рану, чтобы выпустить гной и дать ей наконец зажить. — Хорошо. Теперь давай поговорим про сексуальный аспект. — Саша, пожалуйста, давай не будем… — Август попытался встать с кровати, отстраниться, сбежать, спрятаться от этого разговора в ванной, под одеяло, куда угодно, только бы не обсуждать это, но Саша перехватил его за запястье и мягко, но непреклонно, с какой-то пугающей, спокойной силой вернул обратно на подушку. — Будем, — сказал он. — Мы договорились, помнишь? Мы договорились разговаривать. Обсуждать всё, что нас беспокоит. Не замалчивать, не прятать, не делать вид, что ничего не происходит. Помнишь? — Я не думаю, что это… — Почему ты считаешь, что не можешь меня привлекать? Вопрос повис в воздухе — тяжёлый, неотвратимый, как приговор, как гильотина, которая вот-вот упадёт. Август молчал. Молчал долго, очень долго. Его взгляд скользил по комнате, лихорадочно ища спасения — по стопке книг на подоконнике, по монитору компьютера, по собственным пальцам, нервно теребящим край одеяла, по трещине на потолке. Куда угодно, только не на Сашу. Только не в эти зелёные, спокойные, ждущие глаза. — Я так не думаю, — выдохнул он наконец. Голос его звучал глухо, надломлено, как старая пластинка, которую заело на самой грустной ноте. Он смотрел куда-то в сторону, на стену, на которой висела репродукция Ван Гога — подарок Лоренцо на новоселье, которую Август сначала терпеть не мог, а потом привык и даже полюбил. Сейчас он смотрел на неё так, будто искал там ответы на вопросы, которые боялся задать вслух. — А что ты думаешь? — Саша не отступал. Его голос был мягким, но в нём чувствовалась та самая стальная настойчивость, которую Август так хорошо изучил за эти месяцы. Он сидел на кровати, поджав под себя ногу, и смотрел на Августа в упор — спокойно, открыто, без осуждения. — Мысли же не просто так берутся в твоей голове, Август. Они откуда-то приходят. Из какого-то места. Из какого-то страха. Август закрыл глаза. Свет лампы — старой, керамической, с трещиной на абажуре, — пробивающийся сквозь тонкую кожу век, окрасил всё вокруг в тёплый, утробный, кроваво-красный цвет. Безопасный. Материнский. Тот самый цвет, в котором хочется спрятаться от всего мира, свернуться калачиком и никогда не высовываться. — Я… — начал он и замолчал. Слова застревали в горле, как рыбьи кости, как комки сухой, не прожёванной пищи. Он сглотнул. Раз. Другой. Третий. — Я до сих пор думаю, что ты заслуживаешь быть с какой-нибудь красивой девушкой. С нормальной, обычной девушкой, с которой можно ходить в кино, держаться за руки, знакомить родителей. А не со мной. — А ты не красивый? — удивился Саша. Искренне, без тени насмешки, без капли иронии. В его зелёных глазах, освещённых тёплым светом лампы, плескалось такое неподдельное, детское удивление, что это было почти смешно. — Дело не в красоте, — Август покачал головой. Медленно, тяжело, словно каждое движение причиняло ему физическую боль. — Дело в… в поле. В нормальности. В том, как должно быть. Ты должен быть с девушкой. С нормальной девушкой. Завести семью, детей, собаку, дом с белым забором. Продолжить дело отца. Вписаться в ту жизнь, которая тебе предназначена с рождения. А я… — Прекрати, — перебил Саша. Голос его был тихим — почти шёпотом, — но в нём звучала такая сталь, такая непоколебимая уверенность, что Август замолчал на полуслове. Замер, боясь пошевелиться. — Я хочу быть с тобой, — сказал Саша. Просто. Ровно. Как факт, не требующий доказательств. — С ненормальным парнем. Который кажется со стороны холодным и отстранённым, как айсберг, а на самом деле просто боится, что его снова бросят. Который трескается, как хрупкий лёд под ногами неосторожного путника, и под этим льдом — целый океан. Холодный, тёмный, глубокий, полный всяких жутких тварей и затонувших кораблей, и сокровищ, и чьих-то забытых надежд. Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Августа всегда сжималось сердце, перехватывало дыхание и подгибались колени. Тёплой, хрипловатой, чуть кривоватой, но такой бесконечно родной. — И я хочу нырять в этот океан, — продолжил Саша. — С аквалангом, с фонариком, со всем необходимым снаряжением. Изучать его. Картографировать каждую впадину. Спасать то, что ещё можно спасти, поднимать со дна сокровища, отгонять акул. И просто — быть рядом. Дышать одним воздухом. Потому что я выбрал тебя. И я не собираюсь отказываться от своего выбора. Ни сегодня, ни завтра, ни через год. Август смотрел на него. Смотрел не отрываясь, впитывая каждое слово, каждую интонацию, каждую микроскопическую эмоцию, пробегавшую по его лицу. В его глазах — усталых, всё ещё немного мутных со сна, с красными прожилками лопнувших сосудов — медленно, неумолимо, как весенний ручей, прорывающий плотину, проступало то самое выражение, которое Саша научился узнавать за эти месяцы. Смесь недоверия и надежды. Страха и отчаянного, жгучего желания поверить. Желания упасть в эти объятия и знать, что его поймают. — Ты сплошная ходячая романтизация, — выдохнул он наконец. Голос его звучал сипло, с надрывом. — Ты просто… это нелепо. Ты не можешь так говорить. Люди так не говорят. Так только в книгах пишут. — Могу, — пожал плечами Саша. — И буду. Потому что это правда. А правду, знаешь ли, полезно говорить. Особенно тем, кто привык слышать только ложь. — Но я… — Ты — Август Вернер, — перебил Саша, не давая ему закончить. Он подался вперёд, сокращая расстояние между ними до минимума. — Председатель студсовета, перфекционист до мозга костей, трудоголик с семнадцатилетним стажем, бывший зависимый от таблеток своего отчима, сын своих родителей, брат своей невыносимой, но обожаемой сестры. Ты любишь чёрный кофе без сахара, ненавидишь беспорядок во всех его проявлениях и считаешь веснушки у своего парня, пока он спит, потому что боишься, что он исчезнет, если ты отведешь взгляд. Он наклонился ближе. Его губы почти касались виска Августа — горячего, влажного, пульсирующего. — И я люблю тебя. — Его голос упал до шёпота, интимного, проникающего под кожу. — Всего тебя. Без исключений. Без скидок. Без надежды на то, что ты станешь другим. Именно таким, какой ты есть. Август молчал. Молчал очень долго — целую вечность, казалось. Потом, едва слышно, выдохнул куда-то в подушку, в сбившееся одеяло, в пространство между ними: — Спасибо. Это было сказано так тихо, что Саша едва расслышал. Но он услышал. Он всегда слышал то, что Август говорил между слов. — Иди ко мне, — сказал он, раскрывая объятия. Широко, открыто, без защиты. Как человек, который ничего не боится, потому что уже всё потерял и всё нашёл. Август посмотрел на него. Его взгляд метался — по лицу Саши, по его протянутым рукам, по распахнутому вороту старой, вытянутой футболки, сквозь которую просвечивала бледная кожа и россыпь веснушек на ключицах. В нём боролись две силы — две равновеликие, равномощные силы. Сила притяжения, желания упасть в эти объятия, раствориться в них, исчезнуть, и сила отталкивания — страх, что однажды эти объятия закроются для него навсегда. Что однажды Саша проснётся и поймёт, что совершил ошибку. Саша ждал. Не двигался, не подгонял, не уговаривал. Просто смотрел — спокойно, открыто, без осуждения, без требования. Просто предлагал. И Август нырнул. Он уткнулся лицом в изгиб Сашиной шеи — в тёплую, пахнущую сном и чем-то неуловимо родным кожу. Его руки, ещё секунду назад беспомощно лежавшие на коленях, нашли ткань футболки на Сашиной спине и вцепились в неё мёртвой, отчаянной хваткой. Так, как хватается за спасательный круг человек, который тонет в ледяном океане и не знает, сколько ещё сможет продержаться на поверхности. Саша обнял его в ответ. Крепко. Надёжно. Закрывая собой от всего мира — от этой комнаты, от этого утра, от всех страхов и сомнений, которые грызли Августа изнутри. — Всё хорошо, — прошептал он куда-то в Августовы волосы, пахнущие шампунем и потом, и вчерашним шампанским, и чем-то ещё, совершенно особенным. — Я здесь. Я никуда не уйду. Слышишь? Никуда. — Не обещай, — выдохнул Август. Голос его был приглушён тканью футболки, но Саша слышал каждое слово. — Ты не можешь это обещать. Никто не может. Жизнь… жизнь всё равно случится. Что-то пойдёт не так. Ты передумаешь. — Могу, — сказал Саша. Твёрдо. Спокойно. — И обещаю. Я, Александр Романов, обещаю тебе, Август Вернер, что никуда не уйду. Что бы ни случилось. Даже если ты снова напьешься и обольёшь меня шампанским. Даже если ты решишь, что я тебя не люблю. Даже если мир перевернётся вверх дном. Август всхлипнул. Совсем тихо, почти беззвучно — только плечи дрогнули под Сашиными ладонями, только дыхание сбилось на секунду. — Я боюсь, — признался он. И это признание, вырванное с мясом, стоило ему больше, чем все его публичные выступления, чем все защиты проектов, чем все победы на конкурсах. — Я всё время боюсь. Каждую секунду. Что ты однажды проснёшься и поймёшь, что это была ошибка. Что я не стою всех этих усилий, всей этой нервотрёпки, всего этого ада, через который тебе пришлось пройти из-за меня. Что ты найдёшь кого-то нормального, здорового, без всего этого багажа, без этих тараканов, без этой вечной тревоги… — Не найду, — перебил Саша. Коротко. Резко. Как отрезал. — Потому что мне никто другой не нужен. Понимаешь? Совсем никто. Я посмотрел на всех, кого мог, и выбрал тебя. Сознательно. Добровольно. Без принуждения. Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть Августу в лицо. Его ладони легли на мокрые, горячие щёки, большие пальцы осторожно, бережно стёрли дорожки слёз, всё ещё бегущие по бледной коже. — Слушай меня, — сказал он твёрдо, глядя прямо в эти карие, расширенные, бездонные глаза. — Ты — не ошибка. Ты — не обуза. Ты — не проект, который нужно исправить, доработать, довести до ума. Ты — человек, которого я люблю. И я выбираю тебя. Каждый день. Каждое утро, когда просыпаюсь. Каждую секунду, пока мы вместе. Август смотрел на него. Его губы дрожали — мелко, неудержимо, как у ребёнка, который вот-вот расплачется. — Даже после того, как я облил тебя блевотиной? — спросил он с жалкой, кривой, совершенно неуместной усмешкой, которая должна была скрыть его истинные чувства, но только выдала их с головой. — Особенно после, — улыбнулся Саша. Широко, открыто, счастливо. — Теперь у нас это будет. Знаешь, такая особая связь. — Я не верю, что я это сказал, — простонал Август, пряча пылающее лицо в ладонях. Его уши горели таким огнём, что, казалось, сейчас вспыхнут. — Я не мог… это не я… это был кто-то другой… — Сказал, — подтвердил Саша с самым невинным видом. — И ещё много чего сказал. Например, что хочешь со мной спать. Август издал звук, похожий на сдавленный всхлип и истерический смех одновременно. Он говорил это спокойно, без тени смущения, просто констатируя факт. Август же, казалось, был готов провалиться сквозь землю прямо сейчас, вместе с кроватью, вместе с этой комнатой, вместе со всем общежитием. — Я никогда не думал, что буду обсуждать это с кем-то, — выдохнул он. — Тем более с тобой. Тем более вот так… наутро после… — А с кем ты обычно это обсуждаешь? — удивился Саша. — У тебя есть специальный человек для таких разговоров? — Ни с кем. — Август покачал головой. — Я вообще не обсуждаю такие вещи. Никогда. Я просто… существую в этом. Один. В своей голове. — Что ж тогда мне придётся читать твои мысли — Усмехнулся Саша и потянулся за поцелуем Августа в лоб. Медленно, невесомо, бережно — как целуют самое дорогое, самое хрупкое, что у тебя есть в этой жизни. — А теперь, — сказал он, отстраняясь и принимая деловой вид, — давай-ка тебя кормить. Ты вчера ничего не ел, только кофе и шампанское на пустой желудок. Тебе нужна нормальная, человеческая еда. Срочно. — Я не голоден, — запротестовал Август, но его желудок, предательски громко, выбрал именно этот момент, чтобы заурчать. — А это что? — Саша ткнул пальцем ему в живот. — Там кто-то поселился? — Это… нервное, — смутился Август. — Это голодное, — поправил Саша, выбираясь из кровати. — Яйца будешь? Или омлет? Или, может, блинчиков? У нас вроде мука оставалась. — Я сам могу… — Сидеть, — Саша обернулся уже от двери. В одной руке он держал свою любимую, вытянутую футболку, которую натягивал на ходу, в другой — пытался нащупать дверную ручку. — Твоя задача на ближайший час — отдыхать, восстанавливаться и не делать резких движений. Моя — тебя кормить. Не мешай мне выполнять мои прямые обязанности. Август открыл рот, собираясь возразить, привести тысячу аргументов, почему он сам может сходить на кухню, но Саша уже вышел в коридор, оставив его одного в тишине комнаты. Дверь закрылась с тихим щелчком. Август смотрел на неё. На полоску света под ней. На свои руки — всё ещё слегка дрожащие, всё ещё не верящие, что всё это происходит на самом деле. Потом медленно, осторожно, словно боясь спугнуть это хрупкое, новое, ещё не окрепшее чувство, лёг обратно на подушку. Запах. Всё вокруг пахло Сашей. Его шампунем — каким-то дешёвым, с запахом яблок. Его гелем для душа — мятным, свежим. Его кожей — тёплой, чуть солоноватой. Пахло домом. Тем самым местом, которого у Августа никогда не было по-настоящему. Он закрыл глаза и позволил себе — впервые за очень долгое время — просто быть. Быть уставшим. Быть слабым. Быть любимым. За стеной, на общей кухне, звякнула сковорода, зашипело масло, раздались чьи-то голоса. Саша напевал что-то себе под нос — фальшиво, сбивчиво, но весело. Август улыбнулся в подушку.

***

Утро на общей кухне общежития гудело тем особенным, суетливым, предпраздничным гулом, который бывает только перед большими, важными событиями. Когда все уже проснулись, но ещё не разбежались по своим делам, когда воздух наполнен запахом свежесваренного кофе, поджаренного хлеба и яичницы, и когда каждая минута кажется одновременно бесконечно долгой и стремительно ускользающей. Саша стоял у плиты, ловко орудуя лопаткой, и его рыжие волосы, ещё влажные после душа, торчали в разные стороны, как у взъерошенного, только что вымывшегося в луже воробья. Он что-то напевал себе под нос — какой-то дурацкий мотивчик из рекламы, — и время от времени поглядывал через плечо на стол, где сидел Август. Август сидел в самом углу, вжавшись спиной в стену, и мрачно, с каким-то обречённым фатализмом, поглощал омлет. Его лицо всё ещё сохраняло тот характерный болезненно-зеленоватый оттенок, который бывает у людей, переживших тяжёлую, беспощадную ночь. Под глазами залегли тёмные круги, взгляд был тусклым, каждое движение давалось с видимым усилием. Но он мужественно жевал, запивая каждую порцию обжигающе-чёрным кофе — свою привычную дозу кофеина, без которой мир казался ему плоским и серым. Оливер, устроившийся напротив с ноутбуком и чашкой зелёного чая, наблюдал за ним с выражением сложной, многослойной эмоции — смеси искреннего сочувствия, антропологического интереса и едва сдерживаемого, рвущегося наружу смеха. — Ты так обрадовался вчерашним поздравлениям, — заметил он, не поднимая глаз от экрана, но с улыбкой, которую невозможно было скрыть, — что даже не посмотрел, что именно приготовила тебе Вика. Август замер с вилкой на полпути ко рту. В воздухе повисла напряжённая пауза. — Что? — переспросил он глухо. Голос его звучал сипло, с металлическим оттенком. — Проектор, — любезно, с расстановкой, повторил Оливер. — Она просила Лукаса настроить его. А ты, видимо, решил, что официальная часть закончена, можно расслабиться и добавить шампанского. Для вкуса. Для храбрости. Для настроения. — Я не добавлял, — возразил Август, но в его голосе не было ни капли уверенности. Скорее, отчаянная попытка уцепиться за соломинку. — Ты пил из горла, — напомнил Лоренцо, входя на кухню с полотенцем через плечо. Он был уже идеально одет — свежая, отутюженная рубашка небесно-голубого цвета, волосы уложены с той небрежной элегантностью, на которую у простых смертных уходит час перед зеркалом, — и выглядел так, будто готовился не к репетиции студенческого дебюта, а к светской вечеринке в Милане. — Прямо из горла, Август. Я, признаться, был тронут до глубины души. До слёз. Ты наконец-то перестал быть ходячим совершенством и стал похож на нормального человека. — Я всегда был нормальным, — огрызнулся Август, но его уши — эти вечные предатели — вспыхнули алым. — Ты был роботом, — поправил Лоренцо, усаживаясь за стол и бесцеремонно, по-хозяйски, забирая у Саши прямо из-под носа тарелку с только что приготовленной яичницей. — Идеально запрограммированным, безупречно функционирующим, но всё-таки роботом. А вчера в тебе, кажется, случился глобальный системный сбой. — Он отправил в рот кусок яичницы и блаженно, театрально закатил глаза. — И знаешь что? Ты всем понравился больше. — Нельзя же столько пить, Август, — мягко, по-матерински, упрекнула Мари, пододвигая к нему вазочку с клубничным вареньем. — Ты вчера вообще ничего не ел, только кофе с утра и потом это шампанское. У тебя желудок же не железный, надо о себе заботиться. — Я в принципе не пью до состояния свиньи, — буркнул Август, безнадёжно ковыряясь вилкой в омлете. — Уже давно. — Вот именно, — подхватил Лоренцо, насаживая на вилку очередной кусок. — «Уже давно» — ключевая фраза. А вчера ты, стало быть, сделал исключение из правил. Исключение в честь чего? Победы? Признания? Или, может быть, в честь того, что наша дорогая, неугомонная Вейма наконец-то выставила тебя на всеобщее обозрение и заставила играть по её правилам? Август метнул в него испепеляющий взгляд — такой, от которого нормальные люди обычно съёживаются и прячутся под стол. Лоренцо остался совершенно невозмутим. — Я просто… — Август запнулся, подбирая слова. — Я не проконтролировал эмоции. Они выплеснулись. — А они у тебя есть?! — вырвалось у Оливера прежде, чем он успел прикусить язык, прежде, чем его врождённая дипломатичность смогла вмешаться. В следующую секунду он получил подзатыльник — короткий, точный, неожиданно чувствительный, со звонким шлепком. Мико, стоявшая за его спиной с чашкой дымящегося травяного чая, убрала руку и сделала маленький глоток с совершенно невозмутимым, каменным лицом. — Ай! — Оливер схватился за затылок, выронив ложку. — За что?! Я просто спросил! — За то, что не умеешь держать язык за зубами, — спокойно, как само собой разумеющееся, ответила Мико. Она обошла стол и села рядом с Лоренцо, который тут же, автоматически, подвинулся, освобождая ей место. — У Августа есть эмоции. Очень сильные эмоции. Он просто их не демонстрирует каждому встречному. — Спасибо, — пробормотал Август, чувствуя, как к глазам подступает что-то тёплое и совершенно неуместное. — Не за что, — кивнула Мико, даже не взглянув на него. — Ты всё равно похож на варёную креветку. Иди умойся холодной водой, соберись. До выхода полтора часа. Лоренцо фыркнул в чашку, изо всех сил сдерживая рвущийся наружу смех. — Дамы и господа, — провозгласил он, поднимая свою кружку, как бокал с шампанским, — наблюдайте редчайшее, можно сказать, уникальное явление природы. Наш безупречный председатель студсовета, лидер, стратег, мозг и по совместительству главная гордость нашего университета, в состоянии тяжёлого, клинического похмелья. Кто бы мог подумать, что мы доживём до этого исторического дня. — Лоренцо, — процедил Август сквозь зубы, сжимая вилку так, что костяшки побелели, — я тебя убью. Честное слово. Прямо здесь и сейчас. — Не убьёшь, — отмахнулся итальянец с лёгкостью, невероятной для человека, которому только что пообещали физическую расправу. — Во-первых, тебе будет жалко лишаться такого ценного, незаменимого сотрудника. Во-вторых, Мико не даст. В-третьих, ты сегодня слишком слаб для убийств. Твоя боевая мощь сейчас равна примерно нулю. Саша, который всё это время молча стоял у плиты, дожаривая последнюю порцию яичницы, наконец обернулся. Его взгляд встретился со взглядом Августа — и в этом коротком, мимолётном обмене, в этой доле секунды, было столько всего, столько интимного, столько личного, что остальные, кажется, даже не заметили. Не уловили. — Тебе ещё омлета положить? — спросил Саша, вытирая руки о висящее на плече полотенце. — Нет, спасибо, — ответил Август. — Я уже наелся. — Ты съел три куска хлеба и половину омлета, — возразил Саша. — Для человека, который вчера ничего не ел, это катастрофически, преступно мало. — Я не голоден больше. — Ты всегда так говоришь, когда нервничаешь. Август открыл рот, собираясь возразить, привести аргумент, защититься, — и не нашёл слов. Потому что Саша был прав. Как всегда. Как, чёрт возьми, всегда. Оливер, деликатно кашлянув, перевёл взгляд на экран ноутбука. — Кстати, — сказал он, старательно делая вид, что не замечает этой сцены, — нам всем пора потихоньку собираться и выдвигаться. До дебюта осталось всего два часа, а нужно ещё проверить свет, звук, декорации, костюмы, микрофоны, выходы… — И успеть выпить успокоительное, — добавил Лоренцо. — Лично я планирую принять минимум три дозы. На грудь. Для храбрости. — Тебе-то зачем? — удивилась Мари, отрываясь от своего телефона. — Ты же не на сцене, не выступаешь. Ты следишь за столами с закусками. — Дорогая моя, неопытная, — Лоренцо прижал руку к груди в пафосном, театральном жесте, — следить за голодом важных гостей в такой ответственный день — это ответственность, сравни разве что с управлением ядерным реактором. Одно неверное движение, одна не доложенная канапешка — и всё, пиши пропало, международный скандал обеспечен. — Ты преувеличиваешь, — улыбнулась Мари, качая головой. — Немного, — согласился Лоренцо, ничуть не смущаясь. — Но успокоительное всё равно приму. За компанию с Мико. Мико, которая спокойно допивала свой чай, даже бровью не повела. Только пальцы, сжимающие кружку, чуть расслабились. — Я не пью успокоительное, — сказала она своим ровным, мелодичным голосом. — Мне не нужно. Я спокойна по определению. — Это потому, что ты сама — ходячее, говорящее успокоительное, — парировал Лоренцо. — Посмотрю на тебя — и уже спокойнее. Ты как валерьянка, только в человеческом обличии. Мико ничего не ответила, но уголок её губ чуть дрогнул. На миллиметр. Для неё это было равносильно бурной овации. — Так, — Саша выключил конфорку и решительно вытер руки полотенцем. — Давайте собираться. Оливер прав, нам всем действительно нужно выходить. Время не ждёт. Он подошёл к столу и остановился рядом с Августом. Совсем близко — так близко, что их плечи почти касались, что Сашино бедро почти прижималось к Августову локтю. — Ты точно в порядке? — спросил он тихо, так, чтобы слышал только Август. Голос его был мягким, обеспокоенным, интимным. Август поднял на него глаза. В его взгляде всё ещё мутном, усталом, с красными прожилками, было что-то такое, от чего у Саши каждый раз, каждый, мать его, раз сжималось сердце. Что-то тёплое. Что-то доверчивое. Что-то, что Август позволял видеть только ему. — Да, — ответил Август. Тоже тихо, тоже только для него. — Всё хорошо. Не переживай. — Я всегда переживаю, — сказал Саша. Голос его звучал тихо, но в этой тишине закулисья, наполненной лишь гулом зала за тяжёлым бархатом занавеса, каждое слово отдавалось эхом. — Это моя работа. Моя основная, можно сказать, профессиональная обязанность. — Твоя работа — выступать на сцене, — напомнил Август. Он стоял напротив, почти вплотную, и его руки всё ещё лежали на плечах Саши — тёплые, тяжёлые, успокаивающие. — Петь. Танцевать. Зажигать зал. Всё остальное — факультативно. — Моя работа — следить за тобой, — поправил Саша, и в его голосе, несмотря на дрожь, которая всё ещё била его изнутри, прозвучала та самая тёплая, хрипловатая усмешка, которую Август так любил. — Следить, чтобы ты не переработал, не забыл поесть, не впал в свою любимую чёрную меланхолию и не замучил всех окружающих своими правками. Всё остальное — просто приложение к основной деятельности. Август смотрел на него долгую, очень долгую секунду — секунду, которая растянулась в бесконечность, в которой уместились все их общие воспоминания, все разговоры, все ссоры и все примирения. Потом, прежде чем Саша успел отстраниться, отшутиться, спрятаться за очередной ироничной фразой, он коснулся его пальцев — коротко, почти незаметно для постороннего глаза. Просто провёл кончиками пальцев по тыльной стороне ладони, по костяшкам, по запястью — там, где бешено колотился пульс. — Я в порядке, — повторил он. Тихо, но твёрдо. Впереди ждал дебют. Ждала сцена. Ждал огромный зал, набитый людьми до отказа. Ждал день, который они так долго готовили, ради которого они не спали ночами, ссорились и мирились, репетировали до седьмого пота и снова репетировали.

***

За тяжёлым бархатным занавесом, который пах пылью, старыми спектаклями и чьими-то забытыми мечтами, глухо рокотал зал. Тысяча голосов — студентов, преподавателей, родителей, приглашённых гостей — сливались в единый, низкий, угрожающий гул, от которого вибрировали старые половицы сцены и мелко дрожали подвешенные под потолком тяжёлые софиты. Пахло пылью, старыми декорациями, хранящимися здесь с восьмидесятых, и тем особенным, ни с чем не сравнимым запахом кулис перед большим событием — сложной, пьянящей смесью пота, дорогих духов, свежего грима и чистого, животного адреналина. Саша стоял у самого выхода на сцену, вжавшись спиной в холодную, шершавую кирпичную стену, и пытался вспомнить, как правильно дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Лёгкие отказывались слушаться, сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. — Подними руки, — скомандовала Мари, и он послушно, как робот, поднял, чувствуя, как её ловкие, прохладные пальцы проверяют крепление микрофона на его поясе, дёргают провод, поправляют клипсу на воротнике. — Так, всё держится идеально. Теперь главное — не дёргайся резко и не маши руками как ветряная мельница. — Как ты себя чувствуешь? — Вика возникла перед ним словно из ниоткуда, с пушистой кисточкой для пудры в руке, придирчиво, по-хозяйски изучая его лицо. Её глаза, густо подведённые чёрным каялом, были сосредоточенны и серьёзны, как у хирурга перед сложной операцией. — Голову выше, Саша. Ты бледный, как мел. Ещё немного, и ты сольёшься с этой стеной. — Я в порядке, — выдохнул Саша. Слова прозвучали неубедительно даже для него самого. Лёгкий, противный тремор бил его изнутри — мелкая, предательская дрожь, которую невозможно было унять никакой силой воли, никакими глубокими вдохами. Руки подрагивали, колени подкашивались, в горле пересохло так, что язык, казалось, прилип к нёбу. Кулисы вокруг гудели, как растревоженный улей. Кто-то пробегал мимо с охапкой разноцветных костюмов, кто-то перекрикивался через весь коридор, выясняя последние детали, кто-то в сотый раз проверял реквизит, раскладывая его в определённом, только им известном порядке. Из гримёрки, дверь в которую была приоткрыта, доносились взволнованные, приглушённые голоса — там готовились остальные участники массовки, и их нервы, казалось, передавались по воздуху, сгущая и без того напряжённую, почти взрывоопасную атмосферу. — Воды? — раздалось за спиной. Саша обернулся — и сердце его пропустило один полный, бесконечный удар. Август стоял в двух шагах, спокойно поправляя манжеты своей бордовой рубашки — идеально выглаженной, застёгнутой на все пуговицы, с рукавами, подвернутыми ровно на два классических оборота. Его тёмные волосы были уложены с той безупречной, небрежной элегантностью, которая на самом деле требовала не меньше получаса перед зеркалом и целого арсенала средств для укладки. Чёрные брюки сидели идеально, подчёркивая длинные ноги, и весь он был — воплощение спокойной, уверенной, немного холодноватой силы. Маска председателя студсовета сидела на нём как вторая кожа. Он подошёл ближе. Его руки легли Саше на плечи — твёрдо, надёжно, успокаивающе, передавая часть своей уверенности через одно это прикосновение. Пальцы чуть сжались, начиная разминать забитые, задеревеневшие от напряжения мышцы. Саша смотрел на него сверху вниз. В этом взгляде — встревоженном, почти детском, полном сомнений — было столько всего, что Август на мгновение забыл о зале, о тысяче зрителей, о дебюте, о всех своих обязанностях. Забыл обо всём, кроме этого человека и его страха. — Не, — выдохнул Саша, чувствуя, как девушки-гримёры тут же подскочили с салфетками, промокая выступивший на лбу предательский пот. — Воды не надо. Спасибо. — Оставьте нас, — сказал Август. Это был приказ. Спокойный, тихий, но не терпящий никаких возражений. Девушки переглянулись и мгновенно, бесшумно исчезли, утянув за собой Мари и Вику, которые всё ещё пытались что-то поправить на Сашином костюме, одёрнуть несуществующие складки. Они остались одни в маленьком закутке между тяжёлыми кулисами и выходом на сцену. Свет от софитов пробивался сквозь щели в бархате, рисуя на их лицах золотые, живые, дрожащие полосы, пляшущие тени, причудливые узоры. — У тебя всё получится, — сказал Август. Тихо, но так, что каждое слово врезалось в память, отпечатывалось в сознании, становилось частью Саши. — Слышишь? Всё обязательно получится. Не переживай. — А если я накосячу? — Саша поднял на него глаза. В зелёных, расширенных от страха глазах плескался тот самый, древний, животный ужас, который он так старательно прятал последние недели за иронией, шутками и бравадой. — Если забуду слова? Если упаду посреди сцены? Если микрофон откажет? Если… — Саша, — перебил Август. Его ладони легли на щёки парня — горячие, сухие, надёжные. Большие пальцы осторожно, бережно погладили выступающие скулы, стирая остатки гримёрного румянца, размазывая тональный крем. — Посмотри на меня. Пожалуйста. Саша посмотрел. — Никто не заметит, если ты оступишься, — сказал Август. Голос его был ровным, спокойным, внушающим доверие. — Никто. Они не видели репетиций. Они не знают, как должно быть идеально по твоим собственным меркам. Они пришли сюда за одним — получать эмоции. Заряжаться энергией. И ты им это дашь. Я знаю. Он улыбнулся — той редкой, тёплой, почти нежной улыбкой, которая предназначалась только Саше. Которая была его личным, интимным подарком. — Я в тебя верю, — сказал Август просто. — Ты всё сделаешь правильно. Ты всегда всё делаешь правильно, даже когда сам этого не замечаешь. Саша смотрел на него. На эти серо-карие, такие серьёзные и такие бесконечно родные глаза. На эту улыбку, которую он готов был ловить каждый день до конца жизни, как самую большую драгоценность. На руки, которые держали его лицо так бережно и так надёжно, будто он был сделан из самого хрупкого в мире стекла. И вдруг — страх отступил. Не сразу, не полностью. Он остался где-то глубоко внутри, в самом тёмном углу сознания, скорчившись в ожидании своего часа. Но острая, парализующая хватка разжалась. Стало легче дышать. Саша шагнул вперёд, сокращая последние миллиметры между ними, и уткнулся лицом в изгиб шеи Августа, в тёплую, пахнущую кофе и хвоей кожу. Вдохнул глубоко, жадно, как утопающий, который наконец вынырнул на поверхность. Знакомый запах — его кожа, его одеколон, его дыхание — заполнил лёгкие, вытесняя страх. Август обнял его в ответ. Крепко, прижимая к себе, зарываясь пальцами в кудрявые, налакированные до состояния скульптуры волосы, которые так старательно укладывала Вика последние полчаса. Ему было плевать на причёску. Плевать на то, что они могут испортить результат часовой работы. Всё было неважно, кроме этого мгновения. — Я люблю тебя, — прошептал Саша куда-то в воротник его рубашки, в ткань, пахнущую крахмалом и свежестью. — Я тебя тоже, — ответил Август. Они стояли так несколько секунд — бесконечных, выпавших из времени, существующих в отдельной, параллельной вселенной. Где-то рядом гудел зал, бегали люди, проверяли аппаратуру, но здесь, в этом маленьком закутке между кулисами и сценой, был только они и эта минута тишины перед бурей. — Ребят, — раздался голос Вики. Она стояла в двух шагах, деликатно отвернувшись и делая вид, что очень занята изучением трещины на стене, но голос её был настойчив и нетерпелив. — Простите, что прерываю. Но пора. Правда. Сейчас начнётся. Нам нужно на позиции. Август отстранился первым. Его руки скользнули с плеч Саши вниз, по рукавам его рубашки — изумрудный шёлк, который он сам выбирал для этого вечера, перебирая десятки вариантов, пока не нашёл идеальный оттенок. Поправил манжеты, одёрнул воротник, стряхнул невидимую пылинку с лацкана. — Ты красивый, — сказал он просто. Как факт. Как аксиому. Саша покраснел до корней волос — румянец залил щёки, уши, даже шею. Август шагнул назад, надевая обратно маску председателя студсовета. Достал рацию, нажал кнопку. — Всё готово? — спросил он в микрофон. Голос его мгновенно обрёл привычную деловую твёрдость, стальные нотки. — Так точно, босс, — донеслось сквозь лёгкие помехи. Оливер сидел за пультом в дальнем конце зала, и даже через рацию было слышно, как он довольно улыбается. — Свет готов, звук готов, все участники на местах. Ждём только вашей команды. — На счёт три, — скомандовал Август. Он повернулся к Саше. Их взгляды встретились — в последний раз перед выходом. — Раз, — сказал Август. Вика подскочила к Саше, в последний раз промокнула его лоб салфеткой, поправила микрофон, одёрнула рубашку, пригладила волосы, которые только что безнадёжно испортил Август. — Два, — прошептала она, отступая в тень кулис и исчезая в темноте. Саша выдохнул. Весь воздух, который он копил в лёгких последние минуты, вышел одним долгим, освобождающим, очищающим толчком. — Три, — выдохнул он. И шагнул в темноту.

***

Сцена была огромной. В абсолютной темноте она казалась бесконечной — чёрная, зияющая пустота, в которой исчезали все ориентиры, все звуки, все привычные ощущения. Саша отсчитал ровно восемь шагов — он репетировал это сотни раз, днём и ночью, пока ноги не запомнили расстояние сами, на мышечном уровне, — и остановился. Красная точка на задней стене горела ровно, как спасительный маяк в штормовом море. Он встал точно в центр, чувствуя подошвами лакированных туфель нужное место, ту самую доску, которая чуть скрипела. Восемь шагов. Идеально. Зал гудел. Тысяча голосов сливались в единый, низкий, угрожающий рокот, от которого вибрировали подошвы и дрожали колени. Кто-то свистел, кто-то ритмично хлопал, кто-то выкрикивал имена. Воздух был наэлектризован ожиданием до предела, до искры. Свет погас полностью. Темнота стала абсолютной, всепоглощающей — такой густой, что, казалось, её можно было резать ножом и намазывать на хлеб. Саша стоял один посреди этой черноты, и сердце его колотилось где-то в горле, мешая дышать. А потом грянула музыка. Ритмичный, пульсирующий, тяжёлый бит ворвался в тишину, как ударная волна, и свет ударил ослепительной вспышкой. Саша не успел испугаться — его тело само, без участия разума, без разрешения мозга, начало двигаться в такт. Щелчок пальцами. Второй. Третий. Нога отбивает ритм. Зал взорвался. Свист, аплодисменты, восторженные крики обрушились на него со всех сторон, как цунами. — Внутри нас есть душа, — запел Саша. Голос его дрогнул на первой ноте — совсем чуть-чуть, на миллисекунду, но он сам услышал эту дрожь и на секунду испугался. Однако зал не заметил. Зал ловил каждое его движение, каждый жест, каждый взгляд, каждую эмоцию. — Что танцует под диско, — продолжал он, и страх начал понемногу отступать, таять, уползать обратно в свою нору. — Но вот пары физры нам вообще не близки. Он танцевал один на огромной сцене, и это было странное, непривычное, пьянящее чувство — быть центром вселенной, точкой притяжения для тысячи пар глаз. Но когда он видел эти глаза — горящие, восхищённые, ловящие каждое его движение, — неловкость исчезала, таяла, как утренний туман под лучами солнца. — Оставьте нас на старте, да! — протянул он, и в его голосе зазвенели те самые, особенные нотки, которые так долго искал Август на бесконечных репетициях. — И эту музыку, которая нам так нужна! — Мы любим студсовет, и это наш успех! — подхватил он, ритмично хлопая в ладоши в такт музыке. — Мы любим студсовет, и это наш успех! Зал начал подпевать. Сначала робко, неуверенно, отдельными голосами, но с каждой секундой всё громче, всё смелее, всё увереннее. Кто-то в первых рядах уже встал и танцевал, размахивая руками, не стесняясь соседей. — Мы любим студсовет, и это наш успех! — Саша уже не пел, он кричал, отдавая залу всю энергию, которая копилась в нём неделями изнурительных репетиций. — Мы любим студсовет, и это твой успех! Е-а! — Дай джазу, дай джазу, дай джазу мне, — перешёл он на следующий куплет, пританцовывая и щёлкая пальцами. — Да, ты, дай мне, дай мне, дай мне! И в этот момент — в коротком проигрыше, когда музыка чуть стихла, давая ему перевести дыхание и перестроиться — он увидел, как из кулис начинают выходить они. Представители клубов. Один за другим. Они выходили медленно, торжественно, величественно, в своих лучших костюмах, и выстраивались широким полукругом за его спиной. Саша обернулся, изображая театральное, немного наигранное удивление, и зал зааплодировал с новой, удвоенной силой. — Дай мне свой совет! — произнёс он синхронно со всеми стоящими за спиной, и этот хор голосов, усиленный динамиками, разнёсся под сводами зала. — Дебют 20**! — Сегодня мы будем сиять! — Саша обвёл рукой зал, и луч прожектора скользнул по первым рядам, выхватывая из темноты восторженные, счастливые лица. — Наши клубы уже здесь? — пропел он, обращаясь к танцующим за спиной. — О да, да, и они любят вас всех! — крикнул он в зал, и зал ответил ему оглушительным, радостным рёвом. — На па-а-ару, — произнесла левая часть хора. — На практику! — отозвалась правая. Саша метался по сцене, вбегая то в левую группу, то в правую, изображая полное смятение и комическое непонимание. Зал хохотал и аплодировал, входя во вкус. — На па-а-ару! — кричал он, влетая в левую часть. — На практику! — вылетал в правую. — На па-а-ару! — крутился на каблуках. — На практику! — замирал в центре с выражением полного, драматического негодования на лице. — А можно в столовку?! — взмолился он, воздевая руки к небу, и в этот момент два символических, театральных подзатыльника обрушились на него с двух сторон. Зал взорвался смехом. Кто-то в первых рядах уже утирал слёзы. — На па-а-ару! — На практику! — На па-а-ару! — На практику! — На па-а-ару! — На практику! Музыка нарастала, приближаясь к кульминации, к самому главному моменту. И в этот миг — самый важный, самый ожидаемый, самый нервный — из тёмных кулис, из самой глубины, вышел Август. Он шёл с той особенной, врождённой, уверенной грацией, которая была присуща только ему. Бордовая рубашка, идеально сидящие брюки, глаза, в которых отражался свет десятков софитов, превращая их в расплавленное золото. Он вышел в центр сцены и встал рядом с Сашей — плечом к плечу, бедро к бедру, как они репетировали сотни раз, до автоматизма, до мышечной памяти. — На сессию всем — на зачёт! — произнёс он в микрофон, и его низкий, бархатный голос, усиленный мощными динамиками, разнёсся под сводами зала. Зал засвистел. Заорал. Зааплодировал так, что, казалось, дрогнули стены и посыпалась штукатурка с потолка. Август повернул голову и встретился взглядом с Сашей. Коротко. Всего на одну секунду. Но в этой секунде было всё. — Не важно, группа совсем, — запел Саша, глядя в зал, но чувствуя плечом твёрдое, горячее тепло плеча Августа. — Не важно, кто ты вообще, — подхватил Август. Их голоса слились в идеальный унисон — чисто, слаженно, как будто они пели вместе не один день, а всю свою жизнь. — Если танцуешь, танцуешь в коридорах УММУ! — Воооу, воооу, воооу! — подхватил зал, и Саша почувствовал, как по коже, от затылка до пят, бегут крупные, ледяные мурашки. — Еее, еее, еее! — кричали они вдвоём, и свет софитов заливал их ослепительным золотом. — И если ты сдал зачёт, — Август сделал шаг вперёд и указал на себя, приковывая внимание зала, — то покажи это мне! — Мы любим студсовет, и это наш успех! — танцевали они вместе, и их движения были синхронны до миллиметра, как будто они репетировали это не неделями, а долгими годами. — Мы любим студсовет, и это наш успех! — подпевал зал, уже не сдерживаясь, в едином порыве. — Мы любим студсовет, и это наш успех! — кричали они вдвоём, глядя друг на друга, и в этом взгляде было столько всего, столько интимного, личного, сокровенного, что слова были просто не нужны. — Мы любим студсовет, и это твой успех! — последний аккорд, последняя нота, последний выдох. Музыка стихла. Зал молчал одну бесконечную секунду. А потом взорвался. Овация была такой силы, что, казалось, старый актовый зал, видавший виды за свою долгую историю, вот-вот рухнет, не выдержав этого натиска. Люди кричали, свистели, хлопали, топали ногами. Кто-то в первых рядах плакал, не скрывая слёз, кто-то обнимался с соседями, кто-то просто орал от восторга, не в силах сдержать эмоции. Саша стоял, тяжело дыша, чувствуя, как пот течёт по спине под рубашкой, как дрожат от перенапряжения колени, как сердце колотится где-то в горле, грозя выпрыгнуть наружу. Он смотрел в зал — в это живое, дышащее море лиц, в эти тысячи глаз, — и не мог поверить, что это всё происходит на самом деле. Что это не сон, не репетиция, не очередной прогон. Рядом стоял Август. Его рука — незаметно для зала, для камер, для всех, но так ощутимо для Саши — сжала его запястье. Крепко. Надёжно. До боли. — Ты справился, — прошептал он одними губами, не размыкая их в улыбке. Саша повернул голову. Посмотрел на него — на этого человека в бордовой рубашке, с идеальной укладкой и серьёзными, немного усталыми глазами, в которых сейчас, в это мгновение, плескалось что-то очень тёплое, очень живое и очень родное. — Мы справились, — поправил он. Август улыбнулся. Той самой, редкой, драгоценной улыбкой, ради которой Саша был готов на всё. И под оглушительные аплодисменты тысячного зала они стояли рядом — плечом к плечу, рука в руке, готовые к чему угодно. К новым испытаниям, к новым победам, к новой жизни. Потому что это был их успех. Их общий, выстраданный, заслуженный успех. Свет софитов заливал сцену ослепительным золотом, когда Август поднял микрофон и его низкий, уверенный голос, усиленный динамиками, разнёсся под высокими сводами актового зала, заглушая последние отзвуки аплодисментов. — И дебют первокурсников официально открыт! — провозгласил он. Зал снова взорвался овацией. А Саша стоял рядом и чувствовал, как тепло руки Августа, всё ещё сжимающей его запястье, разливается по всему телу, согревая изнутри лучше любого огня. Это был только первый шаг. Но какой это был шаг. Зал взорвался овацией — тысяча человек в едином, неудержимом порыве вскочили с мест, крича, свистя, хлопая так, что, казалось, старые стены этого видавшего виды актового зала, помнящие ещё выступления восьмидесятых, вот-вот дадут трещину и рухнут под натиском этой звуковой волны. Воздух вибрировал, дрожал, гудел от переполнявшей его энергии. Август выдержал паузу — ровно столько, сколько нужно по сценарию, столько, сколько они репетировали сотни раз, чтобы напряжение достигло своего абсолютного пика, — и продолжил, его голос, усиленный мощными динамиками, врезался в гул зала, как нож в масло: — Давайте поблагодарим наших замечательных представителей студенческого совета за такое блестящее, просто феноменальное начало нашего вечера! Он сделал широкий, приглашающий жест в сторону кулис, и участники первого номера — раскрасневшиеся, запыхавшиеся, сияющие той особенной, внутренней радостью, которая бывает только после удачного выступления, — начали выходить со сцены, провожаемые новыми, оглушительными волнами аплодисментов. Кто-то раскланивался, кто-то посылал воздушные поцелуи, кто-то просто счастливо улыбался, купаясь в лучах славы. Саша задержался у самого выхода. Ноги отказывались идти дальше, приклеенные к полу этим магическим моментом. К нему тут же, как мухи на мёд, подлетели девушки из фотоклуба с огромными камерами наперевес, парни из музыкального, которые отвечали за живой звук, кто-то из кулинаров с перепачканным кремом фартуком — все хлопали по плечу, сжимали в крепких, дружеских объятиях, кричали поздравления прямо в уши, перебивая друг друга. Он смущённо улыбался, благодарил, пожимал руки, но его взгляд — зелёный, цепкий, неспокойный — то и дело скользил обратно на сцену, сквозь эту толпу восторженных лиц. Там, в центре этого ослепительного, золотого света софитов, стоял Август. Один. Спокойный. Безупречный, как всегда. Саша видел, как он привычным, отточенным жестом поправил непослушную прядь волос, упавшую на лоб. Как перехватил микрофон поудобнее, проверив хватку. Как сделал тот самый, особенный вдох перед следующим объявлением, который они репетировали сотни раз — неглубокий, ровный, дающий голосу нужную силу и уверенность. — А теперь, — голос Августа вновь заполнил каждый уголок огромного зала, заглушая последние отзвуки аплодисментов, — давайте поприветствуем нашу великолепную, несравненную ведущую, главу театрального клуба, звезду нашей сцены — Викторию! Под бурные, оглушительные, просто сумасшедшие аплодисменты из противоположной кулисы выпорхнула Вика. Она двигалась с грацией, которой могла бы позавидовать любая профессиональная актриса. На ней была рубашка глубокого, насыщенного фиолетового цвета — из той же самой дорогой, струящейся шёлковой ткани, что и у парней в первом номере, с такими же идеально выглаженными манжетами и безупречным воротником. Она сияла той особенной, сценической, гипнотической улыбкой, от которой у зрителей в первых рядах перехватывало дыхание и учащался пульс. — Всем, всем огромный пламенный привет! — она взмахнула рукой, посылая в зал сразу миллион воздушных поцелуев, и зал ответил ей новым, ещё более мощным шквалом аплодисментов. — Давай что ли и тебя объявлю, дорогой глава? А то стоишь тут как неродной, скромничаешь. Она подмигнула Августу — игриво, по-свойски, по-дружески, и в этом коротком, мимолётном жесте было столько тепла, столько настоящей, искренней симпатии, сколько зрители в зале даже не могли себе представить между этими двумя людьми, которые на публике всегда были само воплощение профессионализма и лёгкой холодности. — Приветствуйте моего чуть менее талантливого коллегу и скромного помощника, — с неподражаемым, фирменным сарказмом произнесла она, и зал дружно, радостно засмеялся. — Глава клуба живописи, председатель студенческого совета, правая рука нашей уважаемой директрисы и главный организатор, вдохновитель и диктатор сегодняшнего вечера — Август Вернер! Аплодисменты обрушились на сцену с новой, удесятерённой силой. Август слегка, чуть заметно, склонил голову в шутливом, ироничном поклоне, принимая эту волну всеобщего обожания с королевским достоинством. — Ох, как мне невыносимо льстит, — произнёс он с абсолютно серьёзным, каменным лицом, и только в самих уголках его губ, в самой глубине глаз дрожала едва заметная, тёплая улыбка. Он подождал, пока аплодисменты стихнут до приемлемого уровня, и его голос вновь обрёл ту профессиональную, дикторскую, почти гипнотическую уверенность, которая была его визитной карточкой на этой сцене. — В жизни каждого человека рано или поздно наступает тот самый момент, когда… Саша не стал дослушивать. Он знал эту программу наизусть, до последней запятой — каждую запланированную паузу, каждую интонацию, каждый переход между номерами. Вместо этого он нырнул в спасительный, прохладный полумрак кулис и начал спускаться по узкой, крутой лестнице в гримёрку. Там было не протолкнуться. Гримёрка гудела, как растревоженный, переполненный улей. Кто-то красился перед огромными, ярко освещёнными зеркалами, кто-то лихорадочно переодевался за импровизированными ширмами из старых декораций, кто-то бегал с реквизитом, едва не сбивая с ног коллег. Кто-то в десятый, в сотый раз нервно проверял костюмы, дёргал молнии, поправлял пуговицы. В воздухе висела густая, тяжёлая смесь запахов — профессионального грима, лака для волос, пота, дешёвых духов и чистого, неразбавленного адреналина. Саша пробирался вдоль стены, стараясь никому не мешать и не попадаться под ноги, когда его взгляд упал на знакомую, совершенно не вписывающуюся в эту суету фигуру. Мико сидела в самом дальнем, тёмном углу в полном традиционном японском облачении. Тяжёлое, многослойное кимоно с невероятно широкими рукавами, высокая, сложная причёска, украшенная живыми цветами, и совершенно невозмутимое, непроницаемое, как маска, лицо. Она казалась статуей, сошедшей со старинной гравюры, пришелицей из другого времени, другого мира. Рядом с ней, переминаясь с ноги на ногу, топтались парни из спортклуба во главе с Лиамом — все как на подбор, в одних спортивных штанах, с голыми, мощными торсами, покрытыми лёгкой испариной после разминки. — Отлично спел, Саша, — произнесла Мико, не поворачивая головы, не меняя позы. Её голос звучал ровно, абсолютно без эмоций, но Саша уже научился распознавать в этом нарочитом отсутствии эмоций высшую, ни с чем не сравнимую степень одобрения. — Оу, спасибо, — выдохнул он, искренне удивлённый этой неожиданной, такой редкой похвалой. Договорить он не успел. К нему подлетел Лиам — огромный, как медведь, сияющий, как начищенный самовар, с мокрыми после разминки волосами, зачёсанными назад, и дикой, необузданной энергией, бьющей из глаз фонтаном. — Саша! — он сгрёб рыжего в свои медвежьи объятия и легко, как пушинку, приподнял над полом. — Это было просто ахуенно, я серьёзно! Ты видел зал? Видел, как они орали? Как ненормальные! Ты просто красавчик, я тобой горжусь! — Он опустил Сашу на пол и с размаху хлопнул по плечу с такой чудовищной силой, что у того чуть колени не подогнулись, а из глаз, кажется, искры посыпались. — Спасибо, Лиам, — Саша улыбнулся, потирая ушибленное, ноющее место. — Вы тоже готовитесь к выходу? — Ага! — Лиам широко, радостно улыбнулся, сверкнув идеальными зубами. — Посмотришь на наш номер? Из кулис? Оттуда самый сок! — Я думал, лучше пройти в зал, — удивился Саша. — Там же всё видно, со всеми эффектами. — Хах, — Лиам загадочно подмигнул, стаскивая через голову футболку, которая на его могучей фигуре и так еле держалась. — Весь настоящий сок, Саша, всегда за кулисами. Там такие страсти кипят, такие эмоции бушуют, что в зале и не снилось. Поверь моему опыту. Саша скептически, но с интересом оглядел его обнажённый торс — мощные, широкие плечи, рельефный, как стиральная доска, пресс, татуировка на левом боку, изображающая какого-то дракона. — Я до сих пор не понимаю, почему вы, парни из спортклуба, выступаете с голым торсом, — признался он честно. — Это прямо обязательное условие? — Для эстетики, — усмехнулся Лиам, поигрывая мышцами. — И для зрелищности. Девушки, знаешь ли, такое любят. Глаз радуется. — Мико, Лиам, ваш выход! — Вика влетела в гримёрку как ураган, как разъярённая фурия, размахивая планшетом с программой и рацией. Её взгляд, острый как лазер, упал на Сашу, и лицо её мгновенно осветилось. — О, Саш, ты ещё здесь, не ушёл! Отлично! Пошли со мной, поможешь! Она схватила его за руку и потащила обратно к лестнице, ведущей в кулисы, не обращая ни малейшего внимания на его растерянные, сбивчивые протесты. — Что делать-то надо? — только и успел спросить он, запыхавшись, когда они уже влетели в узкое, тесное пространство за тяжёлым бархатным занавесом. — Держи! — Вика сунула ему в руки целую охапку реквизита — несколько расписных японских вееров, невероятно хрупких на вид, с тонкими бамбуковыми ручками и шёлковой росписью. Их должны были использовать девушки из клуба боевых искусств в следующем номере. — Понял, принял, — кивнул Саша, чувствуя себя крайне неловко и неуклюже с этими изящными, дрожащими в его руках веерами. Он прижался к холодной кирпичной стене, стараясь не мешать сновавшим туда-сюда техникам, осветителям и помощникам организаторов. Мико стояла рядом — неподвижная, как статуя, как каменное изваяние, в своём тяжёлом, многослойном кимоно, готовая выйти на сцену в любую секунду, по первому сигналу. — Что мне с ними делать? — шёпотом, одними губами, спросил Саша, кивая на веера. — Просто держи, — так же тихо, не поворачивая головы, ответила Мико. — Девочки вернутся в кулису после первой части номера и возьмут их у тебя сами. Твоя задача — просто быть здесь и не уронить. Грянула музыка. Традиционные, древние японские мотивы — резкие, ритмичные, завораживающие, с переливами бамбуковых флейт и дробью больших барабанов тайко. Мико шагнула вперёд, в ослепительный луч света, и исчезла в нём, словно растворилась. Саша замер, затаив дыхание, наблюдая за тем, как разворачивается этот магический номер. Это было завораживающе. Красиво до мурашек. Девушки в тяжёлых, многоцветных кимоно двигались как единый, сложный организм, как одно целое существо. Их веера мелькали в воздухе, создавая причудливые, постоянно меняющиеся узоры. Мико была в центре — холодная, прекрасная, невозможная в своей грации. Она казалась не человеком, а сошедшей со старинной гравюры богиней. Саша засмотрелся так, что выпал из реальности, и не заметил, как рядом, буквально из ниоткуда, кто-то появился. — Что ты здесь делаешь? — раздался знакомый, чуть хрипловатый голос. Он вздрогнул и резко обернулся. Август стоял в двух шагах, тяжело дыша после быстрого, стремительного перехода через сцену и бесконечных перемещений между кулисами. Его идеально выглаженная бордовая рубашка слегка взмокла на воротнике, тёмная чёлка, выбившись из идеальной укладки, упала на лицо, но он всё равно, несмотря на усталость, был прекрасен в своей деловой, сосредоточенной одержимости. — Помогаю, — Саша виновато, чуть смущённо улыбнулся и приподнял зажатые в руках веера, словно оправдываясь. — Вика попросила. Реквизит подержать. — Ты должен отдыхать, — нахмурился Август, и в его голосе прозвучали те самые командные, начальственные нотки, которые он обычно приберегал для нерадивых студентов. — Это и твой вечер тоже, между прочим. Ты сделал главный, открывающий номер. Теперь твоя святая обязанность — получать удовольствие и расслабляться, а не таскать тяжёлый реквизит и бегать по поручениям. — Я получаю удовольствие, — возразил Саша, и в его голосе не было ни капли обиды, только тёплая, лёгкая уверенность. — Мне правда нравится быть здесь. Смотреть, как всё это работает изнутри. Чувствовать эту сумасшедшую энергию. Быть частью этого механизма. Август открыл рот, собираясь возразить, привести ещё тысячу аргументов, почему Саша должен сейчас сидеть в зрительном зале и пить шампанское, но Саша вдруг шагнул к нему ближе. Совсем близко. Так близко, что их разделяли всего несколько сантиметров, что он чувствовал его дыхание на своём лице. — Я хочу провести этот вечер с тобой, — сказал он тихо, но твёрдо. Спокойно. Открыто. Не думая о посторонних, не оглядываясь на возможные последствия. В кулисах воцарилась мёртвая, звенящая тишина. Все, кто был рядом — техники, замершие с проводами в руках, ассистенты, пара ожидающих выхода участников, даже парень, который отвечал за запуск дым-машины, — замерли, уставившись на них широко раскрытыми глазами. Даже те, кто отчаянно делал вид, что ужасно занят своими неотложными делами, украдкой косились в их сторону, ловя каждый жест, каждое движение. — То есть… — Саша запнулся, осознав, как прозвучали его слова. Что он сказал это вслух. При всех. В этой толпе народа. — Помогать вам, уважаемый глава студсовета. Эм… в организационных вопросах. Он покраснел так, что его веснушки, щедро рассыпанные по носу и щекам, казалось, вспыхнули яркими, алыми огоньками на фоне залитой краской кожи. Мико, только что величественно сошедшая со сцены и принявшая у девушек веера, замерла с ними в руках, превратившись в статую. Её невозмутимое, всегда бесстрастное лицо на долю секунды дрогнуло — в нём мелькнуло что-то, очень похожее на искреннее, живое удивление, смешанное с глубоким, всепонимающим знанием. — Это из-за стресса? — спросила она своим обычным, ровным, как стекло, голосом. — Сильное нервное перенапряжение после выступления? Может быть, успокаивающие травяные сборы? У меня с собой есть отличная заварка, очень хорошо помогает при остром нервном истощении. Могу поделиться. Саша хотел провалиться сквозь землю прямо здесь и сейчас, вместе со всеми этими веерами, вместе с этой дурацкой ситуацией, вместе со своим пылающим лицом. Но Август — Август, который всегда, в любой, даже самой катастрофической, самой неловкой ситуации знал, что делать, — шагнул вперёд и взял всё под свой железный контроль. — Выходим! — скомандовал он громко, властно, обращаясь к группе исполнителей, столпившихся у выхода на сцену. — Смена динамики музыки через десять секунд! Все по местам, быстро! Не копошимся! Это сработало. Сработало идеально. Техники засуетились, забегали, участники засуетились, задвигались, и внимание всех присутствующих мгновенно переключилось на сцену, где как раз заканчивался предыдущий номер и начиналось нечто новое. Спасительная суета.

***

Вечер катился своим чередом, как идеально отлаженный, смазанный миллионами репетиций механизм — номер сменялся номером, аплодисменты накатывали волнами, зал то затихал в напряжённой, почти благоговейной тишине, то взрывался восторженными, неудержимыми криками. Саша давно перестал считать, сколько раз выбегал на сцену с охапками реквизита, сколько раз помогал менять тяжёлые декорации, сколько раз ловил на себе одобрительные, благодарные взгляды участников. Август, увидев его в очередной раз — запыхавшегося, раскрасневшегося, с огромной коробкой в руках, — только вздохнул. Тяжело, обречённо, но без прежнего желания выгнать, запереть в комнате и заставить отдыхать. Он просто смирился с неизбежным. Кивнул коротко: «Делай что хочешь» — и тут же вернулся к своим бесконечным обязанностям, продолжая безупречно отыгрывать на сцене с той отточенной, филигранной профессиональностью, которая была его главной визитной карточкой. Саша поймал себя на мысли, что не может оторвать от него взгляд. Любуется. Там, в ослепительном свете софитов, Август был прекрасен — спокойный, уверенный, владеющий вниманием огромного зала с лёгкостью и изяществом опытного фокусника. Его низкий, бархатный голос лился ровно и мощно, каждое слово попадало точно в цель, каждая, даже самая микроскопическая пауза держала зрителей в неослабевающем напряжении. — Ещё два номера, — Вика возникла рядом, как всегда, неожиданно и бесшумно, уткнувшись своим острым носом в планшетку с программой. Её палец, с идеальным маникюром, скользил по строчкам, губы беззвучно шевелились, считая. — Сейчас мои девочки с танцем, потом КВН, наша гордость, — и всё, финал? — Да, — Август кивнул, не отрывая взгляда от сцены, где как раз заканчивался очередной номер, уступая место следующему. — Дальше только торжественное награждение и закрытие. Его будет объявлять лично Анна Викторовна. — Саш, — Вика резко обернулась к нему, — можешь сбегать за ней? Она сейчас в малом актовом зале, смотрит трансляцию. Скажи, что через десять минут, максимум пятнадцать, её выход. И чтобы была готова. — Да, конечно, без проблем, — Саша кивнул и, отдав кому-то на ходу веера, нырнул в спасительный, прохладный полумрак коридора, ведущего в малый актовый зал. Путь лежал через длинный, бесконечный, плохо освещённый коридор, где пахло старой, осыпающейся краской, многолетней пылью и историей. Саша шёл быстро, почти бежал, стараясь не задерживаться и не отвлекаться, но на полпути его взгляд, словно магнитом, притянуло к знакомой фигуре у высокого, запылённого окна. Мико. Она стояла спиной к нему, и даже со спины было видно, что с ней что-то не так. Очень не так. Её плечи, обычно расправленные, как у статуи, были неестественно сведены, напряжены. Пальцы, сжимающие телефон, нервно теребили край тяжёлого шёлка кимоно. Она говорила тихо, отрывисто, резко, на японском, и в её голосе, обычно ровном, как гладь озера, сейчас звучали такие незнакомые, пугающие нотки, каких Саша никогда, ни разу раньше не слышал. Боль. Страх. Отчаяние. — Мико? — окликнул он, не подумав, не успев остановиться. Она вздрогнула. Вздрогнула так сильно, так резко, что телефон чуть не выпал из ослабевших пальцев. Резко, испуганно обернулась, и Саша впервые в жизни увидел на её лице не привычную, непроницаемую маску невозмутимости, а живой, настоящий, ничем не прикрытый испуг. Она мгновенно, одним быстрым, почти неуловимым движением спрятала телефон в глубоких складках кимоно. — Что-то случилось? — спросил Саша, подходя ближе, чувствуя, как внутри закипает тревога. — Нет, — ответила Мико. Голос её, обычно стальной и ровный, дрогнул, сорвался. Она сглотнула, с видимым, огромным усилием пытаясь вернуть себе привычный контроль. — То есть… да. Но это не важно. Не твоего ума дело. Она поправила волосы — нервный, суетливый жест, которого Саша никогда, ни разу у неё не видел. Мико вообще никогда ничего не поправляла. Никогда не суетилась. Она была статуей, каменным изваянием, а не живым, эмоциональным человеком. — Ты случайно не видел Вейму? — спросила она, явно изо всех сил пытаясь сменить тему, увести разговор в другое, безопасное русло. — Она мне срочно нужна. — Нет, — Саша покачал головой, не сводя с неё встревоженного взгляда. — Не видел. Но она, скорее всего, в зале. Смотрит выступления, как и все. А что случилось? Мико, что происходит? — Тебе же ясно сказали — всё в полном порядке, — раздался сзади грубый, резкий, почти враждебный голос. Саша резко обернулся. Лоренцо стоял в двух шагах, скрестив руки на мощной груди. Его красивое, обычно открытое и приветливое лицо сейчас было жёстким, напряжённым, почти враждебным. В глазах горел недобрый, тяжёлый огонь. — Лоренцо, — сделала замечание Мико, но в её голосе не было привычной силы, только усталость и мольба. — С ним можно, — отрезал Лоренцо, не сводя с Саши этого тяжёлого, испытывающего взгляда. — Иди, Саша, куда шёл. Это не твоё дело. Совсем не твоё. Поверь мне. Саша почувствовал, как внутри, в груди, закипает глухое, тяжёлое раздражение. Он открыл рот, чтобы ответить — резко, жёстко, так, как умел только он, когда его пытались выставить за дверь, — но встретился взглядом с Мико. В её глазах — тёмных, глубоких, бездонных, обычно таких спокойных и непроницаемых — сейчас плескалось что-то, от чего у него перехватило дыхание. Что-то, очень похожее на мольбу. На отчаянную, беззвучную просьбу. «Не лезь, Саша. Пожалуйста, не лезь. Уходи». Саша сжал зубы так, что на скулах заходили желваки. Сцепил кулаки, до боли впиваясь ногтями в ладони. И, не сказав больше ни слова, резко развернулся и зашагал дальше по коридору, прочь от них, прочь от этой непонятной, пугающей сцены. Сердце колотилось где-то в горле, тяжёлыми, неровными ударами. Что там происходит? Что за тайны? Почему опять Лоренцо так враждебен, так агрессивен? Мысли роились в голове, сталкивались, множились, не находя ни одного внятного ответа. Он дошёл до малого актового зала, толкнул тяжёлую, дубовую дверь. Анна Викторовна сидела в первом ряду пустого зала, с восторгом, почти детским, глядя на огромный экран, где транслировалось выступление со сцены. Её лицо сияло, светилось изнутри — она была счастлива, как ребёнок, которого привели на самую лучшую новогоднюю ёлку в его жизни. — Анна Викторовна, — позвал Саша, подходя ближе и стараясь, чтобы голос звучал ровно, спокойно. — Через десять минут торжественное награждение. Август просил передать, чтобы вы были готовы. — О, Сашенька! — директриса резво обернулась, и её широкая, искренняя улыбка стала ещё шире, ещё счастливее. — Я так засмотрелась, так заслушалась, что совсем потеряла счёт времени! Какие же у нас талантливые, невероятные студенты! Какой чудесный, какой волшебный вечер! Я сейчас, сейчас, одну минуточку… Она поднялась с кресла, поправляя строгий, деловой пиджак, но в каждом её движении чувствовалась праздничная, приподнятая торжественность. Они вместе вышли в коридор и направились к главной сцене, и каждый шаг Саши отдавался в груди глухим, тревожным эхом. Он краем глаза глянул на то место у окна — туда, где всего несколько минут назад стояли Мико и Лоренцо, где воздух, казалось, до сих пор вибрировал от напряжения их невысказанных слов. Там было пусто. Только слабый, дрожащий отблеск далёких уличных фонарей на холодном стекле, только тишина, густая и непроницаемая, как вата. — Ну ты где так долго?! — накинулась на них Вика, едва они показались в спасительном полумраке кулис. Её глаза горели тем особенным, лихорадочным огнём, который бывает у людей, балансирующих на грани нервного срыва и эйфории одновременно. — Я уже думала… — она осеклась на полуслове, увидев, кто идёт рядом с Сашей, и её лицо мгновенно сменило выражение с панического на виновато-почтительное. — Ах, вот вы где, Анна Викторовна! Простите меня, ради бога, я не хотела… — Всё в полном порядке, Вика, — улыбнулась директриса своей тёплой, материнской улыбкой, от которой у самых отъявленных хулиганов таяло сердце. — Я сама кругом виновата — засмотрелась на трансляцию, как девчонка. Такой чудесный, такой душевный вечер! Вы все просто невероятные молодцы! — Простите ещё раз за задержку, — повторила Анна Викторовна, машинально поправляя идеально сидящий пиджак, и в этом жесте вдруг проступило что-то человеческое, почти трогательное. — Переживаю, знаете ли, как перед первым свиданием. Коленки дрожат, сердце колотится… — Всё под контролем, Анна Викторовна, — раздался из тени кулис спокойный, уверенный голос. Август вышел на свет, и Саша в который раз за вечер поймал себя на мысли, что этот человек умудряется выглядеть безупречно даже после многочасового марафона. Его лицо было спокойным, почти расслабленным — маска председателя студсовета сидела на нём как вторая кожа, — но Саша, знавший его лучше всех, заметил, как он быстро, всего на долю секунды, скользнул взглядом по его лицу, по плечам, по рукам. Проверяя. Убеждаясь, что всё в порядке. Что с ним всё хорошо. — Вика, Саша, можете идти в зал, — продолжил Август, и его голос обрёл привычные командные нотки. — Мы с Анной Викторовной дальше справимся сами. Отдыхайте. — Есть, босс! — Вика отдала ему планшетку с программой, сопроводив этот жест изящным театральным поклоном, достойным профессиональной актрисы, и тут же подхватила Сашу под руку, утягивая его в сторону зрительного зала с такой стремительностью, будто за ними гнались. — А почему это я не могу остаться? — запротестовал Саша, пытаясь высвободиться из её цепкой хватки. — Я хочу посмотреть финал отсюда, из кулис! Там же всё видно, как на ладони! — Мы вчера хотели сделать сюрприз Августу, — зашептала Вика ему прямо в ухо, таща по длинному коридору с такой скоростью, что он едва успевал перебирать ногами, спотыкаясь о собственную обувь. — Но не получилось из-за всей этой суеты с шампанским и его внезапным… ну, ты понял. Так что сделаем сегодня! Ты обязан это видеть своими глазами! И обязательно на большом экране! — Какой ещё сюрприз? — Саша всё ещё пытался сопротивляться, но Вика была неумолима, как локомотив, несущийся под откос. — Мы с Анной Викторовной обо всём давно договорились! — Вика сияла, как начищенный самовар. Её глаза горели тем самым особенным, безумным, актёрским огнём, который означал только одно: сейчас будет грандиозное шоу. — Когда она выйдет на сцену для торжественного награждения и объявит на весь мир, что наш университет — лучший, абсолютный чемпион, включится видео! То самое, которое мы снимали в прошлом году на международном конкурсе! — Видео? — Саша наконец-то перестал вырываться, осознав масштаб задуманного. — Да! — Вика подпрыгнула на месте, не в силах сдержать распирающий её восторг. — То самое, с нашими клубами, с нашими лицами, с нашими победами! Они уже стояли у самого входа в огромный, гудящий зал, прижавшись спинами к прохладной стене. Отсюда, с этого ракурса, была идеально видна сцена, залитая ослепительным золотым светом софитов, и первые ряды, заполненные зрителями до отказа. Каждое лицо, каждое движение, каждый вздох — всё было как на ладони. — Он не знает? Совсем? — спросил Саша, чувствуя, как внутри разливается тёплое, предвкушающее волнение. — Не знает! — Вика сияла ярче любого софита. — Анна Викторовна сказала, что это будет главный сюрприз вечера. За все его нечеловеческие заслуги. За то, что он этот университет на своих плечах вытащил на первое место в международном рейтинге. За то, что он… ну, просто за то, что он есть. Такой, какой есть. Наш железный, несгибаемый, любимый робот. Саша смотрел на сцену, где Август заканчивал объявлять очередной, предпоследний номер. Его профиль был чётко, до каждого миллиметра, виден в ярком свете софитов — острые, точеные скулы, тонкая оправа очков, поблёскивающая в свете, идеальная, чуть насмешливая линия губ. И вдруг Саша понял, что улыбается. Широко, по-дурацки, во весь рот, не в силах сдержать эту дурацкую, счастливую улыбку. — Он будет в шоке, — выдохнул он. — В шоке! — радостно подтвердила Вика, хлопая в ладоши. — В самом лучшем, самом счастливом шоке на всём белом свете! За сценой грянула зажигательная музыка, и девушки Вики — в своих сверкающих, переливающихся всеми цветами радуги костюмах — выпорхнули на сцену, как стая разноцветных бабочек. Зал взорвался оглушительными аплодисментами, свистом, восторженными криками. — Идём скорее, — Вика дёрнула Сашу за рукав, увлекая за собой в проход между рядами. — У нас лучшие места во всём зале! Прямо в центре, четвёртый ряд! Я специально бронировала, никому не отдала! Они пробрались к своим креслам как раз в тот самый момент, когда зажигательный танец подходил к своей кульминации. Саша плюхнулся в мягкое, уютное кресло и перевёл наконец-то дыхание. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле — от быстрой ходьбы, от бесконечных переходов, от пьянящего предвкушения, и от того странного, тревожного разговора в коридоре, который никак, ну никак не выходил у него из головы. Мико. Лоренцо. Их напряжённые лица, их враждебные взгляды, их недомолвки. Что там, чёрт возьми, происходит? Но думать об этом сейчас, в этой атмосфере всеобщего ликования, было просто невозможно. Да и не нужно. Потом. Всё потом. На сцену вышли ребята из КВН — весёлые, энергичные, искрящиеся юмором, — и зал снова засмеялся, зааплодировал, засвистел. Саша смотрел на них, на их отточенные шутки, на их безупречную игру, но видел только одно — тёмный силуэт Августа в тени кулис, неподвижно стоящего и готовящегося к финалу. — Сейчас, — прошептала Вика, сжимая его руку с такой силой, что пальцы хрустнули. — Сейчас, Саша, смотри! Сейчас начнётся самое главное! Саша сжал её руку в ответ и затаил дыхание. Вечер подходил к своему неизбежному, величественному финалу. Но самое важное, самое сокровенное, самое трогательное было ещё впереди. Сцена всё ещё была залита мягким, тёплым, почти интимным золотистым светом, когда Август вышел в центр, и огромный зал, уставший от безудержного смеха после выступления КВН, но всё ещё полный энергии и предвкушения, мгновенно притих, затаив дыхание в ожидании финала. — Ну что ж, дорогие друзья, — начал Август, и его низкий, бархатный голос, усиленный мощными динамиками, разнёсся под высокими сводами старого актового зала, заполняя каждый уголок, каждую щель. — На этом наш вечер с хорошей, качественной шутки можно было бы и завершить. Он сделал паузу — ровно столько, сколько нужно, чтобы напряжение достигло пика, чтобы зрители замерли в ожидании. Его взгляд медленно, величественно скользнул по рядам — тысяча лиц, тысяча пар глаз, горящих в полумраке, ловящих каждое его движение. На его губах заиграла та самая, редкая, драгоценная улыбка, которую Саша так любил и которая появлялась на его лице только в самые важные, самые сокровенные моменты жизни. — Но у нас осталось кое-что на десерт, — Август выдержал ещё одну театральную паузу, давая напряжению достичь абсолютного пика. — Давайте поприветствуем нашу глубоко любимую, обожаемую и совершенно неповторимую директрису — Анну Викторовну Невскую! Зал взорвался. Взорвался по-настоящему, оглушительно, неудержимо. Люди вскакивали с мест, хлопали в ладоши так, что, казалось, отобьют их, свистели, выкрикивали приветствия. Это была не просто вежливая дань уважения — это была искренняя, всеобщая, ничем не прикрытая любовь к женщине, которая тридцать долгих, трудных, но счастливых лет отдала этому университету без остатка. Анна Викторовна вышла из кулис с той особенной, врождённой, царственной грацией, которая была присуща только ей одной. Идеально, до каждого волоска, уложенные волосы мягко поблёскивали в тёплом свете софитов, строгий, но праздничный тёмно-синий пиджак сидел на ней безупречно, а улыбка — тёплая, материнская, чуть лукавая и бесконечно добрая — освещала всё вокруг ярче любых прожекторов. — Здравствуйте, мои дорогие, любимые студенты! — её голос, тёплый, звучный, чуть дрогнувший от волнения, легко, без труда перекрыл оглушительные аплодисменты. Она подошла к самому центру сцены, встала рядом с Августом и мягким, но уверенным жестом попросила тишины. Зал послушно, как один человек, затих. Слышно было только дыхание тысячи человек, слившееся в один глубокий, общий вдох. — Я хочу сказать несколько слов об этом удивительном, прекрасном вечере, — начала Анна Викторовна, и её тёплый взгляд скользнул по рядам — по взволнованным лицам первокурсников, по уставшим, но бесконечно счастливым глазам организаторов, по тем, кто сидел в первых рядах и уже не мог сдержать наворачивающихся слёз. — Знаете, я — основатель этого университета. Я стояла у его истоков, когда здесь было пустое поле и гора строительного мусора. Она сделала паузу, давая весу этих слов опуститься на зал, проникнуть в каждое сердце. — И вот уже почти пять лет я каждый день вижу, как сюда приходят первокурсники. — Её голос дрогнул, но она справилась с собой. — Испуганные, неуверенные, сжимающие в побелевших руках папки с документами так, будто это спасательные круги, а они тонут в океане неизвестности. И пять лет я счастлива видеть, как они уходят — взрослыми, состоявшимися, мудрыми людьми, готовыми покорять этот огромный, сложный, прекрасный мир. Анна Викторовна перевела взгляд на кулисы, где стояли, прижавшись друг к другу, участники сегодняшнего вечера — те, кто репетировал ночами, кто спорил до хрипоты, кто падал от усталости, но каждый раз вставал и шёл дальше. Её глаза наполнились слезами. — Но этот год, — её голос дрогнул сильнее, и в зале стало совсем, абсолютно тихо, — этот год для меня особенный. Я впервые за всё это долгое время увидела не просто студентов, которые учатся, сдают экзамены, получают дипломы и уходят в большую жизнь. Я увидела семью. Она обернулась к первокурсникам, сидящим в первых рядах, и в её глазах, широко открытых, блестели слёзы, которые она даже не пыталась скрыть. — Дорогие мои, любимые первокурсники, — сказала она, и голос её звучал с такой материнской нежностью, что у многих защипало в глазах. — Вы только начинаете свой долгий, трудный, но невероятно интересный путь. И я хочу сказать вам одну очень важную вещь, которую запомните на всю жизнь. Не бойтесь ошибаться. Не бойтесь выглядеть глупо, смешно, нелепо в глазах других. Не бойтесь пробовать новое, даже если вам кажется, что у вас ничего, ну совершенно ничего не получится. Этот университет — ваш дом. А в доме, как известно, даже стены помогают. Она улыбнулась сквозь слёзы — светло, открыто, пронзительно, — и по огромному залу прокатилась волна сдавленных всхлипов. Кто-то в первых рядах уже не сдерживал эмоций, утирая слёзы рукавами. — И если вам когда-нибудь, в какой-то трудный момент покажется, что вы не справляетесь, что всё идёт наперекосяк, что вы хотите всё бросить и убежать — просто закройте глаза и вспомните этот вечер, — продолжала Анна Викторовна, и её голос крепчал с каждым словом. — Вспомните, как горели ваши глаза. Как бились в унисон ваши молодые, горячие сердца. И твёрдо знайте: мы всегда будем рядом. Каждый из нас. Всегда. Что бы ни случилось. Она подняла руку, указывая на кулисы, на зал, на каждого отдельного человека в этой огромной, переполненной комнате. — Потому что университет — это не просто здание. Не просто аудитории и учебные планы. Это люди. Это вы. Это ваша бешеная энергия, ваша безграничная страсть, ваше бесконечное желание творить, созидать, менять этот мир к лучшему. И сегодняшним вечером вы доказали это как никогда ярко. Аплодисменты начались с первых рядов — робко, неуверенно, — и мощной, неудержимой волной прокатились по всему огромному залу, нарастая с каждой секундой. Люди вскакивали с мест, хлопали в ладоши до красноты, кричали, свистели, не в силах сдержать переполнявший их восторг. Анна Викторовна стояла в центре этого овационного шторма, в центре этой бури любви и признания, и её лицо, мокрое от слёз, сияло ярче тысячи софитов. — А теперь, — она подняла руку, с трудом призывая зал к тишине, и люди послушно, хотя и с сожалением, затихли, предвкушая самое главное, — главная новость всего вечера, ради которой мы все здесь сегодня собрались. Наш любимый университет… Свет неожиданно, резко, без предупреждения погас. В зале воцарилась абсолютная, непроницаемая, почти осязаемая темнота. Кто-то в задних рядах испуганно ахнул, кто-то засмеялся нервным смехом, кто-то начал аплодировать, решив, что это такой оригинальный режиссёрский ход. — Ха-ха, — раздался в темноте спокойный, чуть насмешливый, ничуть не испуганный голос Анны Викторовны. — Похоже, у нас небольшие технические неполадки. Ну что ж, дорогие мои, даже у самого идеального, самого прекрасного вечера бывают маленькие, забавные сюрпризы. Она незаметно, в темноте, отступила от центра сцены в спасительный полумрак кулис, и в ту же самую секунду огромный экран за её спиной вспыхнул ослепительным, ярким, режущим глаза светом. — Универсальный Московский Международный Университет! — разнёсся под высокими сводами зала торжественный, мощный, величественный мужской голос, от которого у каждого в зале мурашки побежали по коже, а волосы встали дыбом. Зал замер. Замер в абсолютной, гробовой тишине. А потом — взорвался. На экране замелькали кадры, сменяя друг друга в бешеном, завораживающем ритме: современные, залитые солнцем аудитории с новейшим оборудованием; огромные лаборатории, где студенты в белых халатах склонялись над сложнейшими микроскопами; бескрайняя библиотека с тысячами книг, где кто-то читал, затаив дыхание; уютные, тёплые коридоры, где вечно смеялись, горячо спорили и, конечно, влюблялись. Но это было только самое начало. Музыка — ритмичная, пульсирующая, с мощным, тяжёлым битом, от которого хотелось немедленно вскочить с места и пуститься в пляс, — ворвалась в динамики, заполняя каждый уголок зала, и экран ожил по-настоящему. — Ребят, — донёсся из рации испуганный, срывающийся голос Оливера, сидевшего за пультом. — Мне кажется, он меня сегодня убьёт. Он меня точно, сто процентов убьёт за то, что я не предупредил, не сказал ни слова! — Да плевать! — запищала Вика в ответ, и в её голосе звенело такое бешеное, детское ликование, что Саша невольно улыбнулся, глядя на сцену. — Его реакция бесценна, Оли! Ты только посмотри на его лицо! Оно бесценно! — Он точно убьёт вас всех, — усмехнулся Саша, не отрывая взгляда от сцены. — И меня за компанию, за то, что знал и молчал. Август стоял на сцене как вкопанный, как статуя, как каменное изваяние самого себя. Его лицо, обычно непроницаемое, как маска, сейчас выражало сложную, почти нечитаемую смесь глубочайшего шока, полного непонимания происходящего и — Саша готов был поклясться чем угодно — зарождающегося где-то в самой глубине души, робкого, неверия, восторга. Он смотрел на огромный экран, и его губы беззвучно шевелились, пытаясь сложить происходящее в какую-то логическую, понятную ему схему. Руки его бессильно, как плети, висели вдоль тела — впервые за весь этот долгий, бесконечный вечер он абсолютно не знал, что делать, как реагировать, что говорить. А на экране тем временем разворачивалось настоящее, профессиональное, голливудского уровня кино. Кадры сменяли друг друга в бешеном, сумасшедшем ритме, и каждый из них идеально, до миллисекунды попадал в мощный бит музыки. Вот десятки студентов танцуют в огромном холле университета — слаженно, синхронно, как единый живой организм. Вот спортсмены мощными бросками подбрасывают в воздух баскетбольные мячи, и те застывают в идеально выстроенных, немыслимых дугах. Вот художники, сосредоточенно нахмурившись, заканчивают огромное, в человеческий рост, полотно, и последний, финальный мазок ложится на холст ровно в такт музыке. Вот актёры репетируют сложнейшую сцену из Шекспира, и их неподдельная, настоящая страсть выплёскивается через экран, захватывая зал, заставляя сердца биться чаще. — Это наш любимый университет! — зазвучал звонкий, энергичный, зажигающий голос Вики. — Это все мы! Это наши клубы, наши невероятные таланты, наши громкие победы! На экране, наконец, замелькали лица — крупным планом, во весь экран. Лиам, с лёгкостью подбрасывающий тяжеленную штангу, будто она ничего не весит; Мико, застывшая в идеальной, смертоносной боевой стойке, готовая к прыжку; Лоренцо, с закрытыми глазами дирижирующий воображаемым оркестром, полностью растворившийся в музыке; Мари, звонко смеющаяся в объектив с огромным золотым кубком в руках, её глаза сияют ярче солнца; Оливер, колдующий над сложнейшим звукорежиссёрским пультом с серьёзным лицом профессора, погружённый в свою стихию. Их лица. Их друзья. Их семья. Зал ревел. Ревел, как дикий зверь, как океан в шторм, как тысяча моторов, работающих на пределе. Люди вскакивали с мест, хлопали в ладоши до красноты, свистели, выкрикивали имена любимцев. Атмосфера накалялась с каждой секундой, с каждым новым кадром, с каждым новым ударом мощного бита. — А теперь, — голос Вики, звонкий и пронзительный, разнёсся по залу, становясь вдруг таинственным, почти заговорщическим, и тысячный зал, только что бурливший океаном эмоций, затаил дыхание в едином, мощном порыве, — смотрите внимательно на главную звезду этого невероятного, незабываемого вечера! Свет на сцене вспыхнул с новой, ослепительной силой — одинокий, мощный луч прожектора выхватил из спасительной темноты фигуру Августа. Он стоял всё там же, в самом центре, но теперь его лицо, обычно такое непроницаемое, было залито расплавленным золотом софитов, и в этом свете оно казалось высеченным из драгоценного камня. Рядом с ним, чуть поодаль, улыбалась Анна Викторовна — широко, открыто, по-матерински тепло и бесконечно гордо, и в её глазах, устремлённых на него, блестели слёзы, которые она даже не пыталась больше скрывать. На огромном экране, занимавшем всю заднюю стену сцены, появился Август. Но не тот Август, которого все в этом зале знали сейчас. Не тот безупречный председатель, не тот ледяной режиссёр, не тот недосягаемый лидер. Тот Август был другим. Совсем другим. Прошлогодний. Тот самый, который только-только, с боем и скандалом, стал главой студенческого совета, которого никто не принимал всерьёз, над которым смеялись за его педантичность. Тот, который ещё не научился прятать все свои живые, настоящие эмоции за безупречной маской невозмутимости. На экране ему было всего шестнадцать — совсем мальчишка. Непослушные, тёмные, вьющиеся локоны непокорно падали на лоб, не уложенные в идеальную, выверенную до миллиметра причёску, а в огромных, тёмных глазах горел тот самый дерзкий, почти мальчишеский, бесшабашный огонь, который Саша видел лишь несколько раз за всё время их знакомства. Огонь вызова, огонь жизни, огонь победы. Он стоял в профессиональной звукозаписывающей студии — в огромных наушниках, прикрывающих уши, перед чувствительным микрофоном, с тем особенным, вызывающим, почти наглым блеском в глазах, который появлялся у него только в минуты абсолютной, стопроцентной уверенности в своей правоте. Музыка на экране резко сменилась, стала жёстче, агрессивнее, ритмичнее, пульсирующей — чистый, бескомпромиссный рэп, без прикрас, без сглаживания острых углов, без попытки понравиться. — Давай, Август, покажи им всем, на что ты способен! — произнесла Анна Викторовна в микрофон, и её голос прозвучал как вызов, брошенный всему миру, как боевой клич перед решающей битвой. На экране Август начал читать. Это было неожиданно. Это было мощно. Это было настолько сильно, что у Саши в четвёртом ряду перехватило дыхание, а по коже, от макушки до самых пят, побежали крупные, ледяные мурашки. Он забыл, как дышать. Он забыл, где находится. Он смотрел на экран и не верил своим глазам. Слова летели в зал — жёсткие, грубые, бескомпромиссные, как удар хлыста. О вызове системе. О том, почему их университет — самый лучший на всём белом свете. О том, что их студенты, простые парни и девчонки, порвут любого соперника — не только в интеллекте, не только в знаниях, но и в характере, в несгибаемой воле к победе, в умении стоять за себя и за своих до последнего. Это была не просто песня — это был манифест. Манифест поколения, которое не собирается молчать. «Вы думаете, мы просто учимся по ночам? Вы думаете, мы просто сидим в библиотеке, зарывшись в книги? Вы ошибаетесь, мы — поколение, которое меняет правила игры Мы — те, кто не боится поднять голову и быть первым!» Зал взбесился. Первокурсники, сидевшие в первых рядах, повскакивали с мест, забыв о приличиях, забыв о том, что они в храме науки, забыв обо всём на свете. Парни из спортклуба, оккупировавшие четвёртый ряд, вскочили первыми — огромный Лиам и его ребята, свистели, орали, размахивали руками так, что, казалось, они вот-вот оторвутся от пола и взлетят. К ним присоединялись другие, волна восторга прокатывалась по рядам, как цунами, захватывая всё новых и новых людей, поднимая их с мест, заставляя петь, кричать, выплёскивать эмоции наружу. — Наш! Университет! Лучший! — скандировал зал, и тысяча голосов сливались в один мощный, оглушительный, всесокрушающий хор. — Мы! Лучшие! — вторили им со сцены, из кулис, из всех щелей этого старого, видавшего виды актового зала. Все, кто был в студсовете, все, кто участвовал в подготовке этого вечера, все, кто горел этим делом, — они пели партию Августа. Громко, не стесняясь, не боясь сорвать голос, вкладывая всю свою душу в каждое слово, в каждый звук. Мари, прижимавшая руки к груди и плачущая навзрыд от переполнявших её чувств. Оливер, забывший про свой драгоценный пульт и орущий во весь голос, размахивая руками, как дирижёр. Лоренцо, дирижирующий залом, как заправский маэстро, его глаза горели безумным восторгом. Мико — Мико улыбалась. Саша видел это своими собственными глазами, сквозь пелену наворачивающихся слёз. Она улыбалась широко, открыто, счастливо. Август, всё ещё ошеломлённый, всё ещё не верящий до конца в происходящее, сделал шаг вперёд. Потом другой. Он медленно, словно во сне, подходил к самому краю сцены, и его губы наконец-то обрели слова — те самые, которые звучали на экране, но теперь живые, настоящие, горячие, его собственные, вырывающиеся из самой глубины души, из самого сердца. Он читал свой куплет. Прямо в зал. Прямо в эту кипящую, беснующуюся, счастливую толпу, которая за этот вечер стала его настоящей семьёй. Слова рвались из мощных динамиков, разносясь под сводами, и зал подхватывал каждую строчку, каждый слог, каждый удар сердца. Люди знали этот текст наизусть — выучили за эти несколько минут, впитали в себя, сделали своим, родным. Они пели вместе с ним, и их голоса сливались в единый, невероятный, мощный поток чистой энергии, который, казалось, мог сдвигать стены и крушить любые преграды. — Вернер! Вернер! Вернер! — скандировали первые ряды, и это имя, произнесённое тысячей голосов, звучало как боевой клич, как гимн, как пароль для своих. Август подошёл к самому краю сцены, туда, где кончался пол и начиналась бездна зрительного зала. Посмотрел вниз, где его уже ждали распростёртые, надёжные руки парней из спортклуба — Лиам и его ребята, готовые поймать, удержать, не дать упасть, подхватить, если что. — Прыгай! — заорали они в один голос, перекрывая гул зала. — Прыгай, Вернер! И Август прыгнул. Он упал в их объятия — и десятки сильных, молодых рук подхватили его, понесли над взбудораженной толпой, как на концерте какой-нибудь суперзвезды, как героя, только что вернувшегося с поля боя с победой. Его очки, символ его интеллекта и педантичности, съехали набок и чудом держались на кончике носа, волосы, идеально уложенные Викой, растрепались окончательно, дорогая рубашка выбилась из безупречно сидящих брюк, но он смеялся — смеялся так, как Саша не видел его смеющимся никогда за всё время их знакомства. Запрокинув голову, глядя в высокий потолок, где кружились и сверкали в лучах софитов разноцветные ленточки конфетти, он смеялся — свободно, громко, заливисто, абсолютно счастливо. Первокурсники ликовали. Они прыгали, обнимались, плакали навзрыд, кричали что-то нечленораздельное, не в силах сдержать переполнявшие их эмоции. Кто-то запустил в воздух ещё одну порцию конфетти, и разноцветные бумажные ленточки закружились в тёплом свете софитов, падая на счастливые, мокрые от слёз лица, на поднятые вверх руки, на сцену, где Анна Викторовна, забыв о своём высоком статусе, вытирала слёзы кружевным платком и улыбалась так, будто это был её собственный ребёнок. Саша стоял в четвёртом ряду, прижав руки к бешено колотящейся груди, и смотрел на это прекрасное, невозможное безумие. На Августа, которого на руках несли над толпой. На огромный зал, поющий в едином, невероятном унисоне. На своих друзей, обнимающихся и прыгающих рядом, забывших обо всех разногласиях, обидах и ссорах, растворившихся в этом всеобщем счастье. — Это ты сделал, — прошептал кто-то рядом, и этот шёпот пробился сквозь гул, сквозь музыку, сквозь собственные мысли. Он резко обернулся. Вика стояла рядом, прижимая планшетку к груди, с мокрыми от слёз глазами, размазанной тушью и улыбкой такой ширины, что, казалось, у неё сейчас просто треснут щёки от напряжения. — Вы все это сделали, — ответил Саша хрипло, но голос его предательски дрогнул, сорвавшись на полуслове. — Нет, — Вика решительно покачала головой, и в этом коротком, твёрдом жесте было столько непоколебимой уверенности, столько абсолютного знания, что Саша не нашёл слов возразить. — Именно ты, Саша. Ты. Ты дал ему это. Ты дал ему смелость быть самим собой. До тебя он был просто роботом, просто функцией, просто председателем. А теперь он — живой. Саша не ответил. Он смотрел на Августа, которого наконец-то, с огромной неохотой, опустили на пол в первом ряду, и который теперь, растрёпанный, счастливый, сияющий, пробирался сквозь восторженную толпу назад, к сцене, к свету, к ней. Их взгляды встретились через весь этот прекрасный хаос, через оглушительные крики и громкую музыку, через разноцветное конфетти, всё ещё кружащееся в тёплом воздухе, через сотни людей, танцующих, поющих, обнимающихся вокруг. Август улыбнулся — той самой, редкой, драгоценной, интимной улыбкой, которая предназначалась только Саше и никому больше на всём белом свете. Улыбкой, в которой было абсолютно всё: бесконечная благодарность, невысказанная нежность, тихое обещание и огромное, всепоглощающее счастье. — Что ж… — начал Август, с трудом выбравшись на сцену и выходя в центр под оглушительные аплодисменты, пытаясь двумя руками пригладить свои взъерошенные после эпичного полёта в толпу волосы, которые торчали в разные стороны, как у взъерошенного воробья, — это было, скажем так, неожиданно. Его голос, усиленный микрофоном, слегка дрожал — то ли от сбившегося после акробатического номера дыхания, то ли от тех эмоций, которые он сейчас даже не пытался скрыть за привычной маской. Зал, всё ещё гудящий после взрывного, невероятного финала, постепенно, с явным сожалением, затихал, ловя каждое его слово, каждую интонацию. — Спасибо всем присутствующим, всем вам, — он обвёл рукой зал, — за этот невероятно тёплый, душевный, безумный вечер, — продолжил Август, и его благодарный взгляд скользнул по рядам, по бесчисленным лицам, по сияющим глазам, в которых всё ещё горели яркие отблески только что пережитого, всеобщего восторга. — Спасибо тебе, Август, — раздался твёрдый, но дрогнувший голос Анны Викторовны, и она шагнула к нему, положив свою тонкую, унизанную перстнями руку на его плечо с той особенной, ни с чем не сравнимой материнской гордостью, которую не могли скрыть никакие официальные регалии и директорский статус. — Ведь именно благодаря твоему мудрому главенству в студенческом совете, твоей неиссякаемой энергии, твоему бесконечному, упрямому упорству наш любимый университет поднялся на самую высшую ступень международного рейтинга. Зал снова взорвался оглушительными аплодисментами. Август опустил глаза, и даже в ослепительном свете софитов было прекрасно видно, как густая краска смущения медленно заливает его острые скулы, щёки и даже шею. — Что ж, — он деликатно кашлянул в кулак, прогоняя непрошенное смущение, и его голос снова, усилием воли, обрёл привычную деловую твёрдость и уверенность, — давайте тогда начнём самую скучную, официальную часть нашего замечательного вечера. Зал понимающе, согласно засмеялся. Все прекрасно знали, что сейчас последует дальше. Началась долгожданная церемония награждения. Один за другим, под бурные аплодисменты, на сияющую сцену поднимались студенты — те, кто особенно отличился в этом учебном году, кто приносил университету громкие победы на конкурсах и олимпиадах, кто горел своим делом и умел зажигать других. Красивые грамоты в багетных рамках, благодарственные письма на гербовой бумаге, почётные дипломы — всё это торжественно вручалось под ритмичные, одобрительные аплодисменты зала, под радостные возгласы друзей из разных уголков зала, под бесчисленные вспышки фотокамер, фиксирующих каждый момент этого исторического вечера. Саша смотрел на это со стороны, стоя у самого края сцены, привалившись плечом к тяжёлой бархатной кулисе, и чувствовал, как внутри, в груди, разливается щемящее, тёплое, бесконечно приятное чувство гордости. За каждого из них. За всех этих людей. За то, что они сумели создать вместе, вопреки всему. Лиам, раскрасневшийся и сияющий, получил грамоту за выдающиеся спортивные достижения — и заорал на весь зал так, что у стоящих рядом, наверное, заложило уши. Мари вытирала счастливые слёзы, принимая благодарность за организацию масштабного волонтёрского движения. Мико, невозмутимая, как всегда, коротко, по-восточному поклонилась, принимая диплом за развитие боевых искусств, но Саша, стоявший близко, заметил, как мелко дрогнули её тонкие пальцы, сжимающие глянцевую бумагу. Потом настала почётная очередь преподавателей. Их вызывали на сияющую сцену по одному — строгих, величественных, в идеально выглаженных дорогих костюмах и накрахмаленных блузах. Они выстраивались в длинную, торжественную шеренгу, принимая из рук администрации цветы и благодарственные письма, и в их глазах, за толстыми стёклами очков, тоже блестели слёзы — те самые, что они так старательно, с достоинством скрывали от своих студентов весь этот долгий год. — Так вот, дорогие друзья, самая скучная, официальная часть и закончилась, — объявила Анна Викторовна в микрофон, когда последний преподаватель занял своё место в общей шеренге. Она эффектно повернулась к Августу, всё ещё стоящему рядом в центре сцены, и нетерпеливо махнула рукой, прогоняя его. — Август, будь добр, отойди-ка ненадолго. Я хочу чисто с преподавательским составом поздравить наших дорогих студентов. — Вы уверены? — удивился Август, и в его голосе явственно прозвучало недоумение. — Этого не было в утверждённом сценарии. — Да, да, уверена, уходи, уходи, — Анна Викторовна прогнала его решительным, нетерпеливым жестом, и Август, пожав плечами с видом человека, который привык доверять, но всё контролировать, послушно отошёл в спасительную тень тяжёлых кулис. — Что-то я этого момента совершенно не припоминаю в нашем сценарии, — тут же забеспокоилась Вика, нахмурив свой идеальный лоб и лихорадочно заглядывая в свою неизменную планшетку с программой. — А это, моя дорогая, моя самая любимая часть всего шоу, — раздался довольный, чуть хрипловатый голос прямо у них за спинами. Саша и Вика подскочили на месте одновременно, испуганно обернувшись. Вейма сидела прямо за ними, на каком-то старом, пыльном ящике с реквизитом, закинув ногу на ногу с видом королевы, наблюдавшей за представлением с лучшего места в партере, и довольно, по-кошачьи улыбалась. Её тёмные глаза сияли тем самым особенным, авантюрным, бесшабашным блеском, который Саша уже хорошо научился распознавать. — Ты всё это время здесь просидела?! — выдохнула Вика, прижимая свободную руку к бешено колотящейся груди. — А вы, милые мои, серьёзно думали, что я, родная сестра, пропущу такое грандиозное, историческое событие? — усмехнулась Вейма, и в её голосе звучала неподдельная гордость. — Смотрите внимательно. Сейчас начнётся самое интересное. Обещаю, вы такого ещё не видели. На ярко освещённой сцене тем временем Анна Викторовна, дождавшись, пока все преподаватели выстроятся в идеальную, торжественную шеренгу, вновь взяла в руки микрофон. — Когда все наши уважаемые, горячо любимые преподаватели торжественно награждены, — сказала она, и её голос приобрёл таинственные, почти заговорщические, интригующие нотки, — мы, всем нашим высшим руководством, при содействии администрации, приготовили для вас, дорогие студенты, небольшой, но очень душевный сюрприз. Мини-поздравление, так сказать, от всей души. Она сделала эффектную, театральную паузу, медленно обводя взглядом притихший, заинтригованный зал. — Танцую я, признаюсь честно, не очень, — призналась она с лукавой, озорной улыбкой, от которой у студентов в зале дружно отвисли челюсти, — поэтому с удовольствием предоставлю эту почётную миссию своим самым близким, приближённым лицам. Она величественно поставила микрофон на высокую стойку, грациозно сделала шаг назад — и в ту же секунду мощные динамики грянули музыку. Ритмичную, зажигательную, с просто сумасшедшим, пульсирующим битом, от которого ноги сами собой пускались в пляс. Зал взорвался аплодисментами и восторженным визгом, ещё до конца не понимая, что происходит, но уже всем нутром, каждой клеточкой чувствуя — сейчас, сию минуту, произойдёт нечто абсолютно невероятное. Анна Викторовна грациозно, по-королевски поклонилась залу — и в ту же самую секунду над её, идеально уложенной головой, сделав в воздухе идеальное, безупречное сальто, пролетел Август. Зал заверещал. Завизжал. Заорал так, что, казалось, старый актовый зал сейчас просто разлетится на куски от этого звукового давления. Это был не просто прыжок — это было чистое, филигранное, безупречное акробатическое движение, выполненное с лёгкостью и грацией профессионального гимнаста-олимпийца. Август приземлился на крепкие ноги, даже не покачнувшись, и тут же, без доли секунды промедления, включился в зажигательный танец, растворился в ритме. Преподаватели, стоявшие в торжественной шеренге, вдруг ожили. Оказалось, что это был не просто почётный караул, не просто статисты — это была великолепно подготовленная, отрепетированная труппа. От каждого факультета был представлен как минимум один преподаватель, и все они — строгие, серьёзные, в солидных очках и дорогих пиджаках, — дружно, слаженно, с явным удовольствием начали танцевать. Это было безумие. Чистое, прекрасное, ничем не сдерживаемое безумие. Это было настолько прекрасно, настолько неожиданно, что огромный зал сначала замер в абсолютном, гробовом молчании, а потом взорвался таким мощным, оглушительным шквалом аплодисментов и восторженных криков, что, казалось, старые стены вот-вот дадут трещину и рухнут под этим натиском. Август носился между танцующими преподавателями, как заведённый, как безумный, как человек, наконец-то отпустивший себя на свободу. Он галантно кружил женщин — строгих преподавательниц высшей математики и философии, которые вдруг, на глазах у изумлённых студентов, превратились в лёгких, смеющихся, счастливых балерин. Он весело соревновался в брейк-дансе с мужчинами, выделывая такие немыслимые, акробатические коленца, что профессор кафедры физики, безнадёжно пытавшийся за ним повторить, только радостно махнул рукой и заразительно рассмеялся. — Он что, серьёзно умеет делать брейк?! — воскликнул Лиам, вылупившись на сцену круглыми от изумления глазами, будто впервые в жизни увидел привидение. — Ха-ха, мой любимый, неугомонный братец просто полон самых неожиданных, приятных сюрпризов, — усмехнулась Вейма, и в её голосе, полном неподдельной, искренней гордости, не было ни капли сарказма. — Кто бы мог подумать, что наш железный председатель такой пластичный, — Вика покачала головой, всё ещё не веря своим широко распахнутым глазам. — Не буду показывать пальцем, — усмехнулся Лиам, многозначительно, с намёком косясь в сторону замершего Саши, — но кое-кто, кажется, только что открыл для себя совершенно новые, доселе неизведанные горизонты. Саша не ответил. Он просто не мог. Он смотрел на сияющую сцену, не в силах отвести заворожённого взгляда. Август танцевал. По-настоящему, самозабвенно, от всей души танцевал — свободно, раскованно, с таким неподдельным, детским удовольствием, какого Саша не видел у него никогда за всё время их знакомства. Его тело, обычно скованное безупречным, железным контролем, сейчас жило своей, отдельной, счастливой жизнью — двигалось в бешеном ритме музыки, подчинялось только мощному биту и ничему больше на свете. Он был абсолютно, бесконечно счастлив. Саша видел это в каждом его отточенном жесте, в каждой сияющей улыбке, в каждом безумном блеске его расширенных зрачков. В какой-то волшебный момент Август, раскрасневшийся и запыхавшийся, подлетел к Анне Викторовне, всё ещё стоящей у края сцены с мокрыми от слёз глазами, и, галантно, по-джентльменски поклонившись, галантно протянул ей руку, приглашая на танец. Она звонко, по-девчоночьи засмеялась и позволила втянуть себя в этот сумасшедший танец — строгая директриса, которую все привыкли видеть только за трибуной, кружилась в вальсе со своим лучшим студентом под оглушительные, не смолкающие ни на секунду аплодисменты всего зала. Свет в огромном актовом зале загорелся полностью — яркий, праздничный, заливающий каждый уголок, каждую щель. Музыка всё ещё играла, но уже значительно тише, плавно переходя в мягкий, ритмичный, танцевальный фон. — Прошу всех на сцену для общей фотографии! — крикнул Август в микрофон, тяжело дыша после бешеного танца, раскрасневшийся, счастливый до безумия, совершенно непохожий на того ледяного, неприступного председателя, каким он был всего лишь несколько часов назад. Студенты мощным, неудержимым потоком хлынули на сцену. Они поднимались со всех сторон, отовсюду — с первых рядов, с высокой галереи, из тёмных кулис, из узких проходов между креслами. Кто-то радостно тащил за собой друзей, кто-то уже обнимался на ходу, не в силах расцепить объятий, кто-то открыто вытирал счастливые слёзы, не справляясь с переполнявшими эмоциями. Саша стоял у самого края, прижавшись спиной к холодной стене, глядя на этот бесконечный, прекрасный человеческий поток, и чувствовал, как к горлу, предательски, подкатывает огромный, тугой комок. — Иди, — шепнула Вика, легонько подталкивая его в спину. — Иди же, Саша. Он тебя ждёт. Он всегда тебя ждёт. Саша шагнул вперёд. Потом ещё один шаг. Ещё. Он медленно, с трудом пробирался сквозь плотную, радостную толпу, сквозь смеющихся, обнимающихся, что-то кричащих людей, и видел перед собой только одну единственную цель — Августа, стоящего в самом центре ярко освещённой сцены, окружённого преподавателями и студентами, но напряжённо, отчаянно ищущего кого-то взглядом в этой суматохе. Их глаза встретились через весь этот безумный, счастливый хаос, через толпу ликующих студентов, через разноцветное конфетти, всё ещё медленно кружащееся в тёплом свете софитов и падающее на счастливые, мокрые от слёз лица. В этом взгляде, длиною в целую вечность, было всё: и только что пережитое потрясение, и тихая радость узнавания, и то особенное, интимное тепло, которое возникает только между двумя людьми, прошедшими через ад и сумевшими сохранить друг друга. Август улыбнулся — той самой, тёплой, бесконечно родной улыбкой, которая предназначалась только Саше и никому больше на всём белом свете. Улыбкой человека, который только что нашёл то, что искал всю жизнь, и боится это потерять. Саша подошёл. Медленно, с трудом пробираясь сквозь расступающуюся перед ним толпу, не видя никого, кроме него. Встал рядом. Их плечи соприкоснулись — и этот простой, обыденный жест вдруг показался самым важным в мире. — Ну что, — тихо сказал Август, поворачиваясь к нему. В его голосе, уставшем после бесконечного вечера, но таком тёплом и живом, звучала лёгкая, едва уловимая насмешка, которая была их личным, интимным языком. — Ты доволен своим первым дебютом, герой вечера? — Это был лучший вечер в моей жизни, — ответил Саша, и в его голосе, хриплом от переполнявших эмоций, не было ни капли сомнения. Август хотел что-то сказать — Саша видел это по тому, как дрогнули его губы, как в глазах мелькнуло что-то очень тёплое и очень личное, — но в этот момент фотограф, здоровенный парень из фотоклуба с огромной профессиональной камерой наперевес, крикнул на весь зал: «Внимание! Снимаю! Все улыбаемся!» Они оба послушно повернулись к камере. Плечом к плечу. Рука Августа, незаметно для всех, легла на поясницу Саши — короткое, ободряющее касание, от которого по коже побежали мурашки. Вспышка. Ослепительный свет на секунду выжег всё вокруг, оставив только их улыбки — счастливые, настоящие, живые. Улыбки, которые останутся на этом фото навсегда. Вместе. Счастливые. Дома. После общей фотографии, когда вспышки фотоаппаратов наконец погасли и студенты, всё ещё возбуждённые и счастливые, начали медленно расходиться со сцены, спускаясь в зал и обнимаясь на ходу, Анна Викторовна снова взяла в руки микрофон. Её голос, усиленный мощными динамиками, заставил зал мгновенно замереть в напряжённом ожидании. — Прошу всех уважаемых гостей, всех студентов и преподавателей занять свои места, — сказала она, и в её обычно мягких, материнских интонациях вдруг появилась та особенная, торжественная, почти официальная нотка, которая означала только одно: сейчас, сию минуту, произойдёт что-то по-настоящему важное. — У нас остался ещё один, заключительный и, смею надеяться, самый приятный пункт нашей сегодняшней программы. Зал загудел в недоумении — все искренне считали, что вечер уже закончен, — но послушно, хотя и с явным любопытством, начал рассаживаться по местам. Саша, стоявший у самого края сцены рядом с Августом, почувствовал, как тот внезапно напрягся всем телом. Пальцы немца, ещё минуту назад расслабленные и тёплые, сжались в тугой, побелевший кулак. Он смотрел на Анну Викторовну, и в его глазах читалось то самое выражение, которое Саша научился распознавать за эти месяцы: смесь настороженности, профессионального интереса и лёгкой тревоги. — Я ничего об этом не знаю, — тихо, одними губами, сказал Август, глядя на директрису, которая стояла у микрофонной стойки с загадочной, почти интригующей улыбкой на усталом, но счастливом лице. — И на эту сцену для торжественного вручения особой награды приглашается, — провозгласила Анна Викторовна, и её голос, обычно такой спокойный, вдруг зазвенел от важности момента, от предвкушения чего-то грандиозного, — глава отдела по детективным расследованиям особо важных дел, наш давний друг и бесценный помощник — Вейма Грета Вернер! Зал взорвался оглушительными, восторженными аплодисментами, но Саша их почти не слышал. Он смотрел на фигуру, величественно появившуюся из тени тяжёлых бархатных кулис, и чувствовал, как у него перехватывает дыхание, как сердце пропускает один бесконечный удар. Вейма вышла на залитую светом сцену, и тёплые лучи софитов обняли её, как старого, любимого друга. — Благодарю вас всех за столь дивный, незабываемый вечер, — начала Вейма, и её голос — глубокий, грудной, чуть хрипловатый от природы — легко, без всякого усилия, заполнил огромный зал, проникая в каждый его уголок. Она изящно, по-королевски махнула рукой в сторону группы людей в строгой форме, стоящих у главного входа рядом с охраной университета. — А также хочу выразить свою искреннюю, глубокую признательность своим уважаемым коллегам, которые на протяжении всего вечера обеспечивали безопасность этого мероприятия на высочайшем уровне. Полицейские — трое крепких, широкоплечих мужчин с суровыми лицами и одна женщина с короткой, мальчишеской стрижкой и внимательными, цепкими глазами — синхронно, как по команде, кивнули, принимая заслуженные аплодисменты зала. Вейма выдержала идеальную, выверенную до секунды паузу, давая овациям стихнуть естественным образом, и продолжила. Её прекрасное лицо стало серьёзнее, голос — тише, но от этого ещё более пронзительным, проникающим прямо в душу. — Не так давно, всего несколько месяцев назад, в вашем любимом университете произошли поистине трагические, страшные события, — сказала она, и в зале воцарилась абсолютная, гробовая тишина. — Опасный, хладнокровный преступник, унёсший жизни ваших одногруппников, ваших друзей, был пойман и благодаря совместным усилиям предстал перед суровым, но справедливым законом. И мы, профессиональные детективы, ни за что бы не справились с этой сложнейшей задачей без неоценимой помощи студенческого совета и лично нашей глубокоуважаемой директрисы, Анны Викторовны Невской. Она грациозно повернулась к Анне Викторовне и слегка, почти незаметно, склонила голову в знак глубочайшей благодарности. Директриса ответила ей таким же лёгким, понимающим кивком. — За успешную, блестяще проведённую поимку особо опасного преступника из государственного бюджета был выделен солидный денежный приз, — продолжила Вейма, и в её голосе снова появились те самые, торжественные, почти магические нотки, — а также, что гораздо приятнее, мини-презент, небольшой, но очень ценный подарок от одного из ваших анонимных, но очень щедрых спонсоров. — Спонсора? — Август резко, как ужаленный, обернулся к Вике, стоящей рядом. Его глаза расширились, тёмные брови сошлись на переносице, образовав глубокую морщину. — Почему я, чёрт возьми, ничего об этом не знаю? Почему меня не поставили в известность? Вика испуганно подняла руки вверх, защищаясь, её обычно уверенное лицо выражало искреннее, неподдельное недоумение. — Я тоже, Август! Честное слово, я ничего не знаю! Это не моя идея, не мой сценарий, я вообще впервые об этом слышу! — Романов Александр Николаевич! — торжественно провозгласила Вейма, и зал снова взорвался аплодисментами, но Саша вдруг перестал слышать эти звуки. Он смотрел на Августа, который, казалось, сейчас просто лопнет от внутреннего, едва сдерживаемого напряжения, как перегретый паровой котёл. — Август Вернер! Мико Ямамото! Лоренцо Руссо! Мари Мартен! Оливер Брант! — продолжала Вейма, чеканя каждое имя, как приговор. — И ещё ряд представителей студенческого совета, принимавших самое активное, непосредственное участие в поимке опасного преступника… Она сделала эффектную, театральную паузу, медленно, величественно обводя взглядом замерший, затаивший дыхание зал, и Саша вдруг, с кристальной ясностью, осознал, что всё это время они с Августом так и стояли на виду у всех, в самом центре сцены, и каждый из тысячи человек мог видеть, как стремительно меняются их лица. — …получают грандиозный, незабываемый приз! — выкрикнула Вейма, и её голос взлетел до восторженных, почти детских нот. — Путёвку в Японию! В лучшую в мире, легендарную академию боевых искусств Ямамото! Зал взорвался. Взорвался по-настоящему, оглушительно, всесокрушающе. Люди вскакивали с мест, хлопали, свистели, неистово кричали. Кто-то в первых рядах уже обнимался, кто-то вытирал счастливые, непрошенные слёзы, кто-то просто орал от восторга, не в силах сдержать переполнявшие эмоции. — Что?! — Август не кричал. Его голос прозвучал тихо, придушенно, но с такой чудовищной, пугающей силой, что Вика, стоявшая рядом, инстинктивно отшатнулась, будто её ударили. Он резко, хищно обернулся, ища глазами Мико и Лоренцо. Они стояли в тени тяжёлых кулис, прижавшись друг к другу, и даже в этом спасительном полумраке было отчётливо видно, до какой степени напряжены их лица, как побелели их пальцы, вцепившиеся в ткань одежды. — Вы знали?! — выдохнул Август. Это был не вопрос. Это было утверждение, обвинение, приговор. Мико отвела взгляд. Это длилось всего одну бесконечную секунду — она, никогда, ни при каких обстоятельствах не отводящая взгляда, вдруг, впервые на памяти Саши, посмотрела куда-то в сторону, в пустоту, на свои идеально начищенные, безупречные туфли. — Прости, — сказала она тихо, почти неслышно. Голос её, обычно стальной и ровный, дрогнул, сорвался. Лоренцо шагнул вперёд, заслоняя её собой, как живой щит. Его красивое, обычно открытое и приветливое лицо сейчас было серьёзным до суровости, почти враждебным. — Мы хотели, чтобы ты… — начал он, и в его голосе звучала мольба о понимании. — Чтобы я что? — перебил Август, и в его голосе, наконец, зазвенела та самая, детская, незащищённая, отчаянная обида, которую он так старательно, годами, прятал от всех за непроницаемой маской. — Чтобы я узнал об этом последним, как какой-то чужой? Чтобы вы, мои лучшие друзья, решали за меня, что для меня хорошо, а что плохо? — Август, — Лоренцо сделал шаг к нему, примирительно протягивая руку, но Август, как от огня, отшатнулся, вжимаясь спиной в холодную стену. Саша смотрел на эту сцену и чувствовал, как его сердце разрывается на части от боли и бессилия. Он видел, как мелко, неудержимо дрожат руки Августа, как бешено пульсирует тонкая жилка на его виске, как в глазах — карих, обычно таких холодных и непроницаемых — медленно, неумолимо закипает что-то очень живое, очень человеческое и очень, очень болезненное. — Это не просто поездка, — тихо, но отчётливо сказала Мико, поднимая наконец на него свой прямой, тяжёлый взгляд. — Это твой долг, Август. Твоя ответственность. Потому что… потому что ты, хочешь ты того или нет, уже давно часть этой системы. Голос её дрогнул. Впервые за всё время, что Саша её знал, в нём появились живые, человеческие нотки. Август замер. Замер, как вкопанный, как статуя. Тишина в огромном, переполненном зале стала такой плотной, такой осязаемой, что, казалось, её можно было резать ножом. Даже самые шумные студенты, даже те, кто только что неистово кричал и аплодировал, почувствовали: происходит что-то по-настоящему важное, что-то личное, что-то, что не предназначено для чужих ушей и глаз. Август смотрел на Мико. Долго, бесконечно долго, не отрываясь. Потом медленно, с усилием, перевёл взгляд на Лоренцо. На побелевшего, застывшего Сашу. На Вейму, которая стояла в центре залитой светом сцены с победоносной, торжествующей улыбкой, явно наслаждаясь произведённым драматическим эффектом. — Ты… — начал он, обращаясь к сестре, и в его голосе звучала глухая, тяжёлая угроза. — Я всего лишь передала приз, дорогой братец, — пожала она плечами с невинным, ангельским выражением лица. — Не стреляй в гонца, как говорится. Август закрыл глаза. Сделал один-единственный, глубокий, очищающий вдох. Выдохнул. А когда открыл их снова, в них уже не было ни обиды, ни гнева. Только бесконечная, всепоглощающая усталость — и что-то очень похожее на горькое, выстраданное принятие неизбежного. — Ладно, — сказал он тихо, но твёрдо. — Ладно.

***

Они вернулись в комнату общежития, и напряжение, копившееся весь этот долгий, бесконечный вечер, наконец-то прорвалось наружу, как вода сквозь прорванную плотину. Август метался по маленькой комнате, как загнанный в клетку дикий зверь — от окна к двери, от двери к письменному столу, от стола обратно к окну. Его шаги были резкими, нервными, рваными, пальцы то сжимались в побелевшие кулаки, то бессильно разжимались, словно он пытался ухватить ускользающий воздух и никак не мог. — Ладно, — выдохнул он, останавливаясь напротив старого, продавленного дивана, где в полном недоумении и растерянности сидели Оливер, Мари и Саша. — Допустим, вы меня, главу студенческого совета, не удосужились спросить. Допустим. Но причём здесь они?! Его палец, дрожащий от напряжения, указал на Сашу, Оливера и Мари, сидящих на диване. — Август, ради бога, — Оливер медленно поднялся с дивана, его интеллигентное лицо выражало искреннее, глубокое недоумение, смешанное с обидой. — В чём, объясни мне, проблема? Это же просто поездка, награда. Япония, легендарная академия, всё включено, всё оплачено. Почему ты так неадекватно, так бурно реагируешь? — Не сейчас, Оливер! — рявкнул Август с такой силой, что англичанин испуганно отшатнулся и снова, как подкошенный, опустился на диван. Август резко развернулся к Мико, которая сидела в углу дивана с каменным, абсолютно непроницаемым лицом, отстранённая от этого бурного конфликта, как статуя Будды в центре разрушительного урагана. Рядом с ней, как натянутая струна, стоял Лоренцо, и в каждой линии его напряжённого тела чувствовалось колоссальное внутреннее напряжение — плечи вздёрнуты до ушей, руки скрещены на груди в защитном жесте, взгляд упрямо устремлён куда-то в сторону, в пустоту. — Почему он, чёрт возьми, созывает целую толпу? — голос Августа звенел, срываясь на опасные, высокие ноты. — Почему просто не связался со мной лично, как мы всегда делали? Мы всегда, слышите, всегда решали все вопросы напрямую! — Мы не знаем, — коротко, глухо ответил Лоренцо, и в его голосе, обычно таком певучем и мелодичном, сейчас не было ни капли жизни. Он упорно отводил взгляд — впервые за всё время их долгого знакомства. — Не знаете? — Август шагнул к ним, сокращая расстояние. — Или просто не хотите говорить? Или боитесь? Тишина в комнате стала такой плотной, такой густой, что, казалось, её можно было резать ножом и намазывать на хлеб. — Потому что ему нужно твоё личное присутствие, — раздался вдруг властный, низкий, ледяной голос от двери. Все в комнате, как по команде, резко обернулись. В дверях, широко распахнутых, в сопровождении двух мрачных охранников в строгих чёрных костюмах и тёмных очках, стоял Николай Романов. Он был в идеально сидящем, дорогом деловом костюме — тёмно-синем, в тонкую, едва заметную полоску, с серебристыми, явно эксклюзивными запонками, которые тускло поблёскивали в мягком свете комнаты. Благородная седина на висках, жёсткая, волевая линия подбородка, глаза — тёмные, пронзительные, как два рентгеновских луча, сканирующие комнату, каждого человека в ней, каждую мелочь. От него веяло той особенной, тяжёлой, почти осязаемой властью, которая не нуждается в демонстрации, которая чувствуется на подсознательном уровне. — Отец?! — Саша подскочил с дивана так резко, что едва не опрокинул хлипкий журнальный столик, заставленный чашками. — Ты? Что ты здесь делаешь? — Разве я не могу, по-твоему, посетить триумфальный дебют своего собственного сына? — Николай перевёл свой тяжёлый, испытующий взгляд на Сашу, и в его глазах на одно короткое, мимолётное мгновение мелькнуло что-то тёплое, почти человеческое — но только на мгновение. — Ты был великолепен сегодня. Саша замер, поражённый, не в силах вымолвить ни слова. Похвала от отца, всегда такого сдержанного и требовательного, была такой редкостью, такой драгоценностью, что он просто забыл все слова. — Здравствуйте, — почти синхронно поднялись с дивана Мари и Оливер, их лица выражали сложную смесь глубочайшего почтения и лёгкого, понятного ужаса перед человеком такого масштаба. Они явно, ну совершенно не ожидали встретить здесь, в этой скромной студенческой комнате, фигуру такого уровня. Мико поднялась медленно, плавно, как поднимается потревоженная, готовая к броску кобра. Она сделал едва заметный шаг в сторону Августа, вставая почти за его спиной, и её лицо, обычно бесстрастное, сейчас выражало крайнюю, хищную настороженность. Лоренцо напрягся ещё сильнее, до хруста в суставах — его красивая челюсть сжалась, кулаки побелели, он смотрел на Николая с открытым, ничем не прикрытым вызовом, который даже не пытался скрыть за маской вежливости. — Здравствуйте, Николай Александрович, — холодно, но с достоинством отозвался Август. В его голосе не было ни тени подобострастия, только глубокое, заслуженное уважение, которое он оказывал равному себе. — Мой сын, Александр, не поедет в эту сомнительную академию, — твёрдо, как приговор, сказал Николай. Оливер и Мари испуганно переглянулись, их лица вытянулись от шока. Саша дёрнулся вперёд, готовый броситься на защиту, готовый возразить, но Август, взглядом, одним только взглядом, остановил его и опередил. — Это даже не обсуждается, — подтвердил он, и его голос, спокойный и твёрдый, прозвучал как окончательный приговор. — Никто из нас никуда не поедет. — Август, ты с ума сошёл?! — возмутился Саша, чувствуя, как внутри закипает знакомая, обжигающая волна протеста. — Как ты можешь так говорить?! — С какой это стати мы должны лишаться законного, заслуженного приза?! — вскочил на ноги и Оливер, забыв о всяком почтении к Романову-старшему. — Это наша награда! Мы кровью, потом заработали её! — Если вы, молодой человек, называете призом место на убой, — Николай перевёл на него свой ледяной, тяжёлый взгляд, от которого у нормальных людей подгибались колени, — то мне искренне жаль вашего оптимизма. Оливер мгновенно, как по команде, сел обратно на диван. — Это не тебе решать, отец, — огрызнулся Саша, делая шаг к нему, сжимая кулаки. — Как раз таки ему, и только ему, — раздался от двери знакомый, чуть хрипловатый голос. В комнату, мелодично цокая острыми каблуками-шпильками по старому, скрипучему паркету, величественно вошла Вейма. Её безупречный чёрный костюм всё так же сидел на ней как влитой, волосы всё так же струились по плечам тяжёлым шёлком, но в её тёмных глазах, наконец, не было и следа той игривой, театральной лёгкости, что на сцене. Только холодная, профессиональная собранность опытного оперативника. — О, многоуважаемая Вейма Вернер, — Николай слегка, почти незаметно, склонил голову в почтительном, но сдержанном поклоне. — Примите моё искреннее почтение. — Взаимно, Николай Александрович, — кивнула Вейма в ответ. Она перевела свой острый, цепкий взгляд на Сашу, и в нём на секунду мелькнуло искреннее, человеческое сожаление. — Саша, в целях твоей же собственной безопасности тебе лучше остаться здесь. Поверь мне. — Да почему вы все, чёрт возьми, решаете за меня?! — Саша в отчаянии обернулся к Августу, ища поддержки, ища защиты в единственном человеке, которому доверял безоговорочно, слепо, всем сердцем. — Август? Ты что, серьёзно того же мнения? Август открыл рот, чтобы ответить, но слова, готовые сорваться с губ, вдруг застряли в горле, как заноза. Он смотрел на Сашу, и в его глазах, обычно таких ясных и холодных, было столько невысказанной боли, столько отчаянной, немой мольбы, что у Саши сердце сжалось в тугой, болезненный комок. — Саш, это… — начал Август, но его бесцеремонно перебили. — Что ты с ними, как с малыми детьми, нянчишься? — Лоренцо шагнул вперёд, и его голос, обычно мягкий, обволакивающий, как южное солнце, сейчас звучал жёстко, грубо, почти враждебно. — Они остаются здесь. И точка. Без обсуждений. Мари испуганно ахнула, прижимая ладони к побелевшим щекам. — Лоренцо, ты чего, что с тобой? — она смотрела на него с неподдельным ужасом, как на чужого человека. — Мы никогда, ни разу не видели тебя таким… Лоренцо дёрнул острым плечом, даже не удостоив её ответом. Его красивое лицо было замкнутым, чужим, непроницаемым. — Да сказать им правду?! — Август вдруг взорвался, как перегретый котёл, резко поворачиваясь к Лоренцо. Глаза его горели бешеным огнём. — А может, вам, прежде чем выносить это на всеобщее обозрение, надо было хорошенько подумать?! Может, не надо было устраивать этот дурацкий цирк на сцене, никого не спросив, не предупредив?! — Кхем, кхем, — раздалось от двери нервное, деликатное покашливание. В комнату, слегка запыхавшаяся, раскрасневшаяся и явно глубоко смущённая, влетела Анна Викторовна. Её идеальная, лакированная причёска, которую она так старательно укладывала перед выходом, чуть растрепалась, на щеках горел нервный, лихорадочный румянец. — Здравствуйте, многоуважаемый Николай Александрович, — начала она, натягивая на лицо самую виноватую, самую извиняющуюся улыбку из всего своего богатого арсенала. — Как вам наше скромное мероприятие? Понравилось? — Очень воодушевило, — сухо, даже не глядя на неё, ответил Николай. — У вас ко мне какое-то неотложное дело? — Нет-нет, что вы, — замахала руками Анна Викторовна. — То есть да, простите. Эм… К нам только что пожаловала высокопоставленная представительница академии. Она вам всё подробно объяснит и расскажет. Она торопливо отступила в сторону, пропуская в комнату делегацию. Мико и Лоренцо, увидев вошедшую, синхронно, без единого слова, без малейшего колебания, опустились на одно колено, склонив головы в глубоком, почтительном поклоне. Их позы выражали абсолютное, безоговорочное, даже не обсуждаемое подчинение. В комнату, величественно ступая, в окружении двух суровых, молчаливых мужчин в строгих чёрных костюмах, вошла Харуко Ямамото. Она была невысокого роста, но в каждой линии её точёной фигуры чувствовалась такая колоссальная, нечеловеческая внутренняя сила, такая спрессованная мощь, что все присутствующие, включая Николая Романова, невольно выпрямились, подобрались. На ней было роскошное традиционное кимоно — глубокого, насыщенного тёмно-синего цвета, с искусно вышитыми серебряными нитями журавлями, парящими в небе. Но держалась она с той особенной, врождённой аристократической грацией, которая не нуждается в европейских костюмах, каблуках и прочих атрибутах власти. Её лицо было прекрасным и холодным, как у античной статуи, — тёмные, бездонные глаза, идеальная, фарфоровая кожа, губы, тронутые лёгкой, едва заметной, ничего не выражающей улыбкой. Николай Романов, опытный боец, прошедший огонь и воду, инстинктивно, на рефлексе, шагнул назад, заслоняя собой сына, Мари и Оливера. Вейма, напротив, шагнула ближе к брату, вставая у его плеча, готовая к любой неожиданности. Харуко прошла в самый центр комнаты, и её пронзительный, немигающий взгляд остановился на Августе. Она слегка, едва заметно, склонила голову — в поклоне, который был ровно настолько глубоким, насколько того требовал строжайший этикет древнего рода, и ни на миллиметр больше. — ミスター, — произнесла она. Её голос, негромкий, но удивительно чистый и звонкий, прозвучал в тишине комнаты, как удар колокола. Август поклонился в ответ — так же ровно, так же церемонно, с безупречным, выверенным до мелочей достоинством. — 春子夫人, — сказал он. — 私の尊敬する叔父が私を急いで日本に召喚しているような重要な理由をお願いしてもいいですか？ Харуко улыбнулась — едва заметно, одними уголками идеальных губ. — メイヤーさん, — ответила она, — 私は彼の招待の理由があなたの個人的な到着まで極秘のままであることを好みました。— Она сделала паузу. — しかし、アカデミーのスポンサーシップは、実際には危険な犯罪者の捕獲に対する公式の公的報酬にすぎません。 Её ледяной, сканирующий взгляд скользнул по комнате и остановился на Саше, замершем за спиной отца. На её прекрасном, как маска, лице не дрогнул ни один мускул, но когда она, с ледяной вежливостью, произнесла его фамилию, в её голосе прозвучала такая ледяная, ядовитая, уничтожающая нотка, что у Саши по спине, несмотря на духоту, пробежали крупные, ледяные мурашки. — You really have nothing to worry about, Romanov. Саша судорожно сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. Рядом с ним отец напрягся до предела, его тяжёлая, надёжная рука легла на плечо сына — защищающим, собственническим жестом. — アカデミーでは正確に何が起こるのでしょうか？ — спросил Август, возвращая внимание Харуко к себе. — Two weeks of intensive training in the basics of traditional martial arts under the guidance of the best masters, — бесстрастно, как робот, ответила она. — After completing the course, we will honorably assign all the guests to the best hotel in Tokyo, where they can enjoy a well-deserved week of relaxation. Она сделала паузу, и её ледяной взгляд снова, как приговор, скользнул по Николаю. — No surprises, — добавила она, и в её голосе впервые прозвучали человеческие нотки. — Heinrich gives you his word of honor that the upcoming business meeting will in no way touch on personal or family matters. Николай нахмурился, сжав челюсть до хруста, но ничего не сказал. — Ох, я считаю, это просто замечательная, великолепная возможность отдохнуть и набраться впечатлений! — нервно вмешалась Анна Викторовна, отчаянно пытаясь разрядить наэлектризованную, взрывоопасную атмосферу. Её голос звучал неестественно бодро, почти истерично. — В Японии столько потрясающих достопримечательностей! Древние храмы, волшебные сады, уникальная кухня… Не переживайте так за сына, Николай Александрович! Я тоже обязательно еду! Все дети будут под моей личной, неусыпной ответственностью! В комнате повисло тяжёлое, гробовое молчание. Николай смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, который яснее всяких слов говорил: «Вы хоть отдалённо представляете, во что, сами того не ведая, ввязались?» — 尊敬されているメイヤー氏に何を伝えるべきですか？ — спросила Харуко, в упор глядя на Августа. Август медленно, с трудом оторвав взгляд от пола, повернулся к Николаю. Их взгляды встретились — два сильных, волевых человека, привыкших принимать судьбоносные решения, привыкших нести тяжёлую ответственность за тех, кто им доверен, привыкших любой ценой защищать своих. — それを渡します。…— начал Август и замолчал, глядя прямо в глаза Романову-старшему. Николай сжал челюсть так, что на скулах заходили желваки. Его рука на плече Саши мелко, едва заметно дрогнула. — Только под твою личную, кровную ответственность, Майер, — выдохнул он наконец, и в его голосе прозвучала непоколебимая, вековая сталь. Август кивнул. Один короткий, твёрдый, как удар молота, кивок. — 私たちは、利用可能な最初のフライトで日本に飛ぶでしょう。, — сказал он, поворачиваясь к Харуко. В его голосе не было вопроса. Было только принятое решение. Харуко улыбнулась — на этот раз шире, теплее, почти по-человечески, почти по-дружески. — ヘンリーはとても喜ぶでしょう。, — сказала она. Она развернулась на каблуках и, сопровождаемая своей безмолвной свитой, величественно вышла из комнаты так же спокойно и неотвратимо, как вошла. Тишина, оставшаяся после неё, была оглушительной, как взрывная волна. Мико и Лоренцо медленно, с видимым облегчением, поднялись с колен. На их бледных лицах читалось огромное облегчение — и что-то ещё, чему Саша, при всём желании, не мог подобрать точного названия. Николай наконец убрал свою тяжёлую, защищающую руку с плеча сына и в упор посмотрел на Августа. Долгим, пронизывающим, рентгеновским взглядом. — Ты хоть понимаешь, что делаешь? — спросил он тихо, но от этого тихого голоса у всех мурашки побежали по коже. — Понимаю, — твёрдо ответил Август. — Ты понимаешь, кто такой на самом деле Генрих Майер? — голос Николая стал ещё тише, ещё опаснее. Август молчал. Молчал, глядя ему прямо в глаза. — Ты понимаешь, что если что-то, не дай бог, пойдёт не так, что я лично с тобой сделаю? — в голосе Романова зазвенела сталь. — Понимаю. — сказал Август, и в его голосе не было ни тени сомнения.