Детективы

Саша не мог остановиться. Это было похоже на наваждение, на нервный тик, на болезнь, которой он был вынужден подчиниться. Он мерил шагами узкое пространство их комнаты в общежитии — эти жалкие три метра между дверью, обитой дерматином, и подоконником, на котором в горшке располагался растерянный Геннадий. Каждый его шаг отдавался в половицах глухим, нервным стуком, похожим на бешеный пульс. Казалось, сама комната пульсировала в такт его гневу. Воздух здесь всё ещё хранил отголоски недавнего вторжения, въевшиеся в пыльные складки штор. Запах дорогого парфюма Николая — терпкий, древесный, чужой — всё еще щекотал ноздри, смешиваясь с ледяным, колючим холодом, который, казалось, исходила от Харуко, даже когда она ушла. И поверх всего висел этот тяжелый, металлический привкус чужой тайны, липкой и мерзкой, как ржавая вода, что осела на зубах у всех, кто здесь остался. — Нет, ты только подумай! — Саша взмахнул руками, едва не задев старый торшер в углу. Тот качнулся, и бахрома на абажуре жалобно звякнула. — Заявляется вот так, без предупреждения, без звонка, без ничего! Решать за меня, как за нашкодившего подростка! — Он резко развернулся на пятках, его глаза горели лихорадочным, праведным гневом. — Я уже не маленький, чёрт возьми! Слышишь? Не маленький! Я сам в состоянии решить, хочу я ехать в эту чёртову академию или нет! Он замолчал на секунду, тяжело дыша, ожидая реакции. Ему нужна была поддержка, нужен был хотя бы взгляд, короткое «да, ты прав», чтобы его ярость нашла выход. Но ничего не последовало. Тишина была такой плотной, что в ней вязли слова. — И этот его тон! — Саша снова сорвался, вскидывая руки к потолку, на котором пожелтевшей краской была нарисована неровная линия. — «Только под твою ответственность, Майер». Ты слышал? Под твою ответственность! — Он сплюнул это слово, словно кислую косточку. — А моё мнение? Моё согласие? Моя жизнь, в конце концов, мать вашу? Я что, по-вашему, чемодан без ручки, который можно передать из рук в руки с накладной и подписью о материальной ответственности?! Тишина в ответ стала почти осязаемой. Она навалилась на плечи, заложила уши ватой. Саша замер на полпути к окну, на полуслове, с открытым ртом. Он медленно, очень медленно, словно боясь увидеть что-то ужасное, повернул голову. Август сидел на краю своей кровати. Локти уперты в колени, голова слегка наклонена вниз, ладони сцеплены в замок так сильно, что костяшки пальцев побелели и, кажется, даже хрустнули в тусклом, медовом свете единственного бра. Он смотрел в одну точку — куда-то в угол, где обои расходились неровным стыком. — Ты меня вообще слушаешь? — голос Саши дрогнул, сорвался, потеряв всю свою пламенную уверенность. Гнев внутри него свернулся в тугой, болезненный комок. Он сделал неуверенный шаг к кровати. — Август? Никакой реакции. Ни движения, ни вздоха. Август был здесь, физически, в этой комнате, но взгляд его был устремлён куда-то бесконечно далеко, в те ледяные, промёрзшие коридоры памяти, куда Саше пока не было входа. Он словно смотрел сквозь стену на пожар, в котором сгорел его дом. Саша почувствовал, как гнев тает, уступая место чему-то другому — липкому, холодному, очень похожему на первобытный ужас. Он тихо, стараясь не спугнуть, подошёл и опустился на кровать рядом. Продавленный матрас жалобно скрипнул под его весом, пружины отозвались тоскливым стоном, и Сашу качнуло в сторону Августа, словно сама комната, сама старая, уставшая мебель пыталась их сблизить. — Август, — позвал он уже совсем тихо, по-другому. В этом шёпоте не было ничего от прежнего возмущения. Только безграничная мягкость, только липкое беспокойство, только то самое, что всегда жило у Саши глубоко в груди, под сердцем, когда дело касалось этого человека — щемящая нежность. Он осторожно, боясь спугнуть, словно прикасался к дикому зверьку, положил ладонь на сцепленные руки Августа. Пальцы Августа были ледяными — такими холодными, словно он только что держал их в сугробе посреди январской ночи, а не сидел всё это время в душной, натопленной, пропахшей луком и табаком комнате общежития. Этот холод обжег Сашину ладонь. — Эй, — выдохнул Саша почти беззвучно, коснувшись губами его плеча. — Ты как? Длинная секунда. Две. Три. Август вздрогнул. Всем телом, крупной, заметной дрожью, словно его выдернули из ледяной воды, в которой он уже начал тонуть. Он моргнул, один раз, второй, и фокус медленно, с видимым, болезненным трудом вернулся в его расширенные зрачки. Он посмотрел на Сашу — и Саша увидел в этом взгляде такую глубину усталости, такой бездонный океан невысказанной боли, что у него самого сжалось сердце, перехватило горло. — Прости, — голос Августа сел, сорвался на сиплый, надтреснутый хрип. Он судорожно сглотнул, кашлянул, прочищая горло, но легче не стало. — Прости, я тебя не слушал. — Я заметил, — Саша попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, жалкой, неуверенной. Он не убрал руку. Наоборот, сжал пальцы Августа чуть крепче, пытаясь передать ему через эту ледяную кожу хоть немного своего тепла, своей жизни. — Ты в порядке? Август дёрнул плечом — нервным, дерганым движением — не то согласно, не то пытаясь сбросить с себя липкую паутину наваждения. — Всё нормально, — выдохнул он в пустоту. — Не ври мне, — мягко, но с неожиданной твёрдостью сказал Саша. Он заглянул ему в глаза, требуя ответа. — Только не ты. Слышишь? Пожалуйста. Не надо. Август закрыл глаза. На одно короткое, бесконечное мгновение он позволил себе просто сидеть так, чувствуя тепло ладони Саши на своих ледяных пальцах, чувствуя его присутствие, его родной запах, его отчаянную близость. А потом открыл глаза и посмотрел на него в упор — тем особенным, распахнутым взглядом, от которого у Саши всегда под ложечкой холодело и сердце ухало вниз, потому что в такие моменты Август был абсолютно, пугающе, до хруста обнажен. — Я боюсь, Саш, — сказал он просто, без прикрас, без попыток казаться сильным. Эти слова упали в тишину комнаты тяжелыми, влажными камнями. Саша замер, перестав дышать. — Чего? — выдохнул он одними губами. Август покачал головой, глядя куда-то сквозь стену, сквозь облезлые обои, сквозь общежитие, сквозь весь этот серый, промозглый город. — Всего, — выдохнул он, и в этом слове было столько боли, что оно, казалось, повисло в воздухе черным дымом. — Я боюсь всего. Этой дурацкой поездки. Того, что будет там. Того, что мой дядя… — он осёкся на полуслове, сжал челюсть до хруста, до боли в зубах. — Я боюсь, что не смогу вас защитить. — Он перевел на Сашу тяжелый, полный отчаяния взгляд. — Что не смогу тебя защитить. — Голос его дрогнул, сорвался на шепот. — Ты даже не представляешь, Саша, что это за люди. Что это за мир. И что они способны сделать с теми, кто встанет у них на пути. Я видел это. Я знаю. Саша молчал. Он мог бы сказать сейчас все те правильные, обнадёживающие слова, которые обычно говорят в таких случаях: «Я не боюсь», «Я справлюсь», «Мы вместе», «Плевать я хотел на твоего дядю». Слова вертелись на языке, готовые сорваться. Но он видел глаза Августа. И в них была такая правда, перед которой все слова были бессильны и фальшивы. Вместо этого он просто подвинулся ближе, почти вплотную, и осторожно, словно прося разрешения, положил голову ему на плечо. Просто так. Просто чтобы быть рядом. Просто чтобы этот живой, теплый, дышащий вес напомнил Августу, что он не один. — Тогда я буду рядом, — тихо сказал Саша, уткнувшись носом в мягкую шерсть его старого, застиранного свитера. Голос его был приглушенным, но твердым. — И мы справимся. Вместе. Я никуда не денусь, понял? Даже если там целая армия таких, как твой дядя. Август молчал долго, очень долго. Секунды тянулись, как резина. Саша уже начал думать, что он снова провалился в свое оцепенение. Но потом, медленно, неуверенно, словно боясь, что ему откажут, что его прогонят, Август высвободил одну руку из мертвого замка и обнял Сашу за плечи, прижимая к себе так крепко, словно тот был единственным якорем, удерживающим его в этой реальности. — Ты даже не представляешь, как я этого боюсь, — прошептал он куда-то в макушку Саши, и его дыхание сбилось. — Боюсь, что не смогу тебя уберечь. Что ты… что тебя не станет. Саша закрыл глаза, вдыхая знакомый, успокаивающий запах. Под его щекой ровно, хоть и немного учащенно, билось сердце Августа. — А ты не уберегай, — ответил он так же тихо, в такт этому сердцу. — Не надо. Просто будь рядом. Со мной. Этого достаточно. Всегда было достаточно. Август уткнулся носом в его волосы, в этот их светлый, мягкий запах, и закрыл глаза. Напряжение медленно, с неохотой отпускало его плечи. — Хорошо, — выдохнул он едва слышно, и в этом слове была вся его капитуляция перед этим чувством, вся его безоговорочная сдача. — Хорошо. За окном догорал поздний вечер. Багровые сполохи заката уже почти полностью погасли, уступив место глубокой, чернильной синеве, в которой одна за другой зажигались первые звёзды. Где-то в коридоре громыхнула дверь — кто-то из соседей с нижнего этажа возвращался с поздней прогулки, послышались приглушённые, сонные голоса, шарканье ног, а потом всё стихло. В комнате было тихо. Так тихо, что Саша слышал каждое дыхание Августа, каждый его неровный, всё ещё слишком частый вдох. Они сидели на кровати, вжавшись друг в друга так плотно, словно пытались стать одним целым, и это было единственным якорем в мире, который вдруг сошёл с ума, сорвался с орбиты и понёсся в неизвестность. Саша первым нарушил молчание. Он осторожно, словно боясь спугнуть дикого, затравленного зверя, который только-только начал доверять, высвободился из объятий ровно настолько, чтобы заглянуть Августу в лицо. Тот смотрел куда-то в сторону — тёмные глаза, окружённые синевой бессонницы, лихорадочно метались по углам, не находя опоры, не в силах ни на чём остановиться. Губы плотно сжаты в тонкую, бледную линию, на лбу залегла глубокая, резкая складка. Он всё ещё был там, в своих ледяных коридорах, среди призраков прошлого, и Саша отчаянно, каждой клеточкой тела хотел вытащить его оттуда. — Иди сюда, — прошептал Саша почти беззвучно, одними губами, и потянул Августа на себя, осторожно заваливаясь на подушку. Август не сопротивлялся. Он позволил уложить себя, позволил притянуть ближе, и когда Саша обвил его руками, прижимаясь всем телом, пытаясь передать хоть часть своего тепла, он наконец-то выдохнул — длинно, прерывисто, со всхлипом, который попытался замаскировать под кашель, но у него не вышло. — Тише, — Саша гладил его по спине широкими, успокаивающими кругами, чувствуя под тонкой тканью футболки каждый позвонок, каждое каменное напряжение в мышцах, каждую дрожь, которую Август так отчаянно пытался подавить. — Я здесь. Я рядом. Никуда не уйду. Август уткнулся лицом в изгиб его шеи, и Саша почувствовал, как влажно и обжигающе горячо его дыхание — слишком частое, слишком неровное, срывающееся. Руки Августа лежали на его талии мёртвым грузом, безжизненно, но Саша знал: это пройдёт. Нужно просто подождать. Просто быть здесь. Просто не отпускать. Он чувствовал, как под его ладонями медленно, с невероятным, почти невозможным трудом расслабляются стальные мышцы. Как дыхание Августа выравнивается, миллиметр за миллиметром подстраиваясь под ритм его собственного сердца. Как холодные пальцы на его талии чуть заметно шевельнулись, несмело, словно пробуя, сжимая ткань его футболки в отчаянной, детской попытке удержаться в этом мире. — Саш, — тихо позвал Август. В этом имени было столько всего: и благодарность, и мольба, и удивление, и что-то очень хрупкое, что он так долго прятал за семью печатями. — М? — отозвался Саша, не переставая гладить его по спине. Август молчал долго, очень долго. Секунды тянулись, падали в тишину, как тяжёлые капли. А потом он приподнялся на локте и посмотрел на него сверху вниз. В полумраке комнаты, где единственный источник света — уличный фонарь — просачивался сквозь тонкую занавеску, его глаза казались бездонными — тёмными, влажными, блестящими, полными такой отчаянной, обнажённой нежности, что у Саши перехватило дыхание и сжалось сердце. — Ты зачем такой хороший? — спросил Август с кривой, болезненной усмешкой, в которой, однако, не было ни капли насмешки — только растерянность и благоговение. Саша улыбнулся в ответ — мягко, тепло, чуть грустно — и потянулся вверх, сокращая расстояние между ними. — А ты зачем такой дурак? — выдохнул он за секунду до того, как их губы встретились. В его голосе не было обиды, только бесконечная, всё принимающая любовь. Поцелуй вышел невесомым, почти нереальным — просто прикосновение. Саша целовал его медленно, осторожно, словно снимал боль кончиками губ, будто залечивал старые раны, и чувствовал, как Август тает, как уходит стальное напряжение, как тело перестаёт быть натянутой до звона струной и становится просто телом — уставшим, тёплым, живым, человеческим. Август выдохнул ему в губы что-то неразборчивое — может, имя, может, просьбу, может, молитву — и ответил на поцелуй. Сначала несмело, будто пробуя на вкус, словно не веря, что это ему позволяют, что это реально, а потом жаднее, глубже, отчаяннее, вкладывая в это движение всё то, что не мог сказать словами, всё, что копилось годами одиночества и недоверия. Саша запустил пальцы в его волосы, чуть оттягивая, заставляя запрокинуть голову, и провёл губами по линии челюсти, по напряжённому кадыку, который дрогнул под его губами, по ямочке под адамовым яблоком, где бешено, испуганно колотился пульс. — Я люблю тебя, — выдохнул Саша куда-то в основание шеи, в эту тёплую, пульсирующую ямочку. — Ты слышишь? Что бы ни случилось там, в этой твоей чёртовой Японии, с этим твоим дядей. Я люблю тебя. И это не изменится. Август замер. Всё его тело превратилось в слух, в напряжение. А потом его руки обхватили лицо Саши — крепко, но бережно, словно тот был сделан из тончайшего фарфора, — приподнимая, заставляя смотреть в глаза. — Если что-то пойдёт не так, — начал он жёстко, даже сурово, но в голосе проступила сталь, та самая, что помогала ему выживать все эти годы. — Если я не смогу тебя защитить, ты должен… Саша прижал палец к его губам, заставляя замолчать. Твёрдо, но мягко. — Ничего не пойдёт не так. Мы справимся. — Саша смотрел на него спокойно, с какой-то удивительной, недетской уверенностью, и в его взгляде не было ни тени сомнения. Только свет. — Ты не один, слышишь? Я тебе уже говорил. Никогда больше не один. Не смей даже думать об этом. Август сглотнул, и по тому, как дёрнулись его скулы, как задрожали уголки губ, Саша понял: ещё немного, и он сломается. Окончательно. Бесповоротно. Рухнут все стены, все баррикады, вся эта многолетняя защита. И он позволит себе эту слабость — выплакать всё, что копилось годами, в плечо этого мальчишки, который умудрился пробить все его брони и пробраться в самое сердце. Август уже открыл рот, чтобы что-то сказать — возможно, то самое, главное, что вертелось на языке, — как вдруг… В дверь постучали. Коротко. Сухо. Деловито. Этот стук резанул по тишине, как нож. — Август, — раздался из коридора низкий, чуть хрипловатый, голос Веймы. Никаких сомнений — только она умела стучать так, что сразу становилось ясно: личное подождёт. — Надо поговорить. Саша физически почувствовал, как мгновенно одеревенело тело Августа под его руками. Как исчезла теплота, уступив место знакомой ледяной собранности, как мышцы снова налились сталью, как взгляд стал пустым и острым. Ещё секунду назад здесь был просто человек — испуганный, любящий, живой, ранимый. А сейчас на его место вернулся тот самый Август, глава студенческого совета, неприступная крепость, человек, который всегда держит удар. — Иду, — отозвался Август ровно, безэмоционально, механически, и осторожно, но решительно высвободился из объятий. Саша не стал его удерживать. Он понимал правила этой игры: когда приходит Вейма с её «срочно», личное отступает на второй план, чувства задвигаются в самый дальний угол. Это была их реальность, суровая и неоспоримая. Но он успел поймать его руку, на секунду задержать, сжать на прощание пальцы и шепнуть одними губами, почти беззвучно: — Я на кухне. Август замер на секунду, обернулся, и в его глазах снова, пусть на одно короткое, бесконечное мгновение, мелькнуло что-то тёплое, благодарное, почти нежное. То, что принадлежало только Саше и никому больше. — Хорошо, — выдохнул он беззвучно, одними губами, и шагнул к двери. Щёлкнул замок. Сухо, неумолимо. В коридоре послышались приглушённые голоса — низкий, ворчливый, немного раздражённый Веймы и спокойный, деловой, собранный голос Августа, в котором не осталось и следа от той дрожи, что была всего минуту назад. Потом шаги удалились и наступила тишина. Глубокая, звенящая, абсолютная. Саша ещё минуту лежал неподвижно, глядя в потолок, на котором плясали тени от проезжающих машин, и чувствуя, как на простыне медленно остывает тепло чужого тела. Он прижал ладонь к тому месту, где только что была голова Августа, где осталась вмятина от подушки, и закрыл глаза, пытаясь удержать это ощущение. Потом медленно, с трудом заставил себя подняться, поправил сбившуюся футболку, провёл рукой по волосам и побрёл на кухню. Коридор общежития встретил Сашу привычным полумраком и гулом холодильника, который доносился из кухонного проёма — монотонный, утробный, похожий на дыхание огромного спящего зверя. Лампы дневного света под потолком работали через одну, создавая причудливую, почти сюрреалистическую игру теней, в которой каждый угол казался подозрительным, каждый поворот — таящим угрозу, каждая тень — притаившимся врагом. Саша шёл медленно, опустив голову и глядя себе под ноги на вытертый линолеум в мелких трещинах. Мысли путались, цеплялись друг за друга липкими нитями, не желая складываться в стройную картину. Поцелуй Августа всё ещё горел на губах — солёный, отчаянный, полный той особенной, щемящей нежности, которая бывает только у людей, привыкших прощаться, у людей, для которых счастье — это редкая, драгоценная контрабанда. Саша тронул губы кончиками пальцев и тут же отдёрнул руку, словно обжёгшись. Словно боялся стереть это ощущение, стереть доказательство того, что это вообще было. Всё будет хорошо, — приказал он себе, сжимая кулаки до боли в костяшках. — Мы справимся. Обязательно справимся. Но где-то глубоко внутри, под рёбрами, уже поселился липкий, холодный страх. Тот самый, от которого не спасают ни объятия, ни поцелуи, ни слова любви. Который выползает из тёмных углов, когда остаёшься один, и сворачивается клубком где-то в районе солнечного сплетения, сдавливая дыхание ледяными кольцами. Он почти дошёл до кухни — оставалось каких-то десять шагов, — когда звуки, долетевшие с лестничной площадки, заставили его замереть на месте. В прямом смысле замереть — нога, занесённая для следующего шага, так и осталась в воздухе, а сердце пропустило удар, потом ещё один, а потом пустилось вскачь, разгоняя по венам ледяную крошку адреналина. Голоса. Знакомые. Очень знакомые. До дрожи, до озноба, до противного холодка между лопаток. Один — низкий, певучий, с характерными итальянскими интонациями, которые Лоренцо не терял даже в минуты сильнейшего волнения. Этот голос обычно звучал мягко, обволакивающе, как тёплое какао с зефиром, но сейчас в нём прорезались стальные нотки. Второй — тихий, мелодичный, чуть отстранённый — принадлежал Мико. Её голос всегда казался Саше воплощением спокойствия и восточной мудрости, но сейчас он дрожал. Едва заметно, на грани слышимости, но дрожал. Они говорили приглушённо, но в пустом, гулком коридоре, где каждый звук отражался от стен, покрытых краской, каждое слово разносилось с пугающей, неестественной отчётливостью. Саша замер, вжавшись спиной в стену рядом с поворотом, сливаясь с ней, становясь её частью. Разум кричал, надрывался, бил во все колокола: подслушивать нехорошо, неправильно, мерзко, нужно уйти, нужно объявить о своём присутствии, нужно сделать хоть что-то — но ноги не слушались. Они приросли к линолеуму, будто кто-то прибил их огромными ржавыми гвоздями. А сердце колотилось где-то в горле, заглушая тяжёлыми, ухающими ударами все доводы совести. — Это его долг, — голос Лоренцо звучал жёстко, даже жестоко, без тени привычной мягкости. Сейчас в нём слышалась та особая, беспощадная взрослость, которая приходит только с годами жизни на грани. — И не наша проблема, что он не хочет отплатить Генриху. Саша замер. Кровь отхлынула от лица единой ледяной волной, оставляя после себя противный, звенящий шум в ушах и ощущение, будто кожу стянуло тонкой коркой льда. Генрих. Долг. Слова врезались в сознание раскалёнными клеймами. — Но разве это не бесчеловечно по отношению к нему? — спросила Мико, и в её тихом голосе явственно слышалась тревога. Даже не тревога — мольба. Мольба о понимании, о сострадании, о невозможном. — Лоренцо, он же не знает. Он вообще не представляет, что там происходит. Мы должны были сказать ему раньше. Мы обязаны были… — Сказать? — Лоренцо хрипло рассмеялся — смех вышел невесёлым, горьким, похожим на кашель курильщика с сорванными связками. — И что бы мы сказали, Мико? Ты правда думаешь, что слова что-то изменят? — он помолчал, а потом заговорил тише, но от этого ещё страшнее: — «Прости, Август, но твой дядя — хворает и теперь, когда ты станешь его публичным наследником. И мишенью. Самой жирной, самой лакомой мишенью для всех, кто точит зуб на клан Майер». Саша прижал ладонь ко рту, с силой вдавливая пальцы в губы, сдерживая рвущийся наружу, судорожный, полный ужаса вдох. Пол под ногами качнулся, поплыл, и он опёрся свободной рукой о стену, царапая ногтями дешёвую краску в тщетной попытке устоять, найти опору в этом рушащемся мире. — Это не всё, — тихо добавила Мико после долгой, тяжёлой паузы. Тени под её голосом сгустились до абсолютной, непроглядной черноты. — Ты же знаешь, что сделали с моим отцом. Ты знаешь, как он погиб. Романов он… — Замолчи! — рявкнул Лоренцо, и впервые в его голосе прорезался настоящий, животный, первобытный страх. Таким голосом кричат люди, увидевшие призрака. — Не смей произносить это вслух! Никогда! Ни здесь, ни где бы то ни было! Стены здесь тоньше бумаги, а у этого везде уши. Везде, ты понимаешь? Даже там, где их быть не может. Лезет во все дыры. — Именно поэтому мы должны были предупредить Августа! — в голосе Мико впервые прорезалась эмоция — злость, отчаяние, боль, замешанные в один горький коктейль. — Мы служим этому клану с детства, Лоренцо! Нас воспитали, как верных псов, как оружие, готовое умереть по первому приказу, даже не спрашивая «зачем». Но Август… Август не такой. Он не просил этой крови. Он не просил этого долга, этой наследственности, этого проклятия. И то, что с ним сделают в Японии… то, что Генрих заставит его сделать… — Это не наш выбор! — перебил Лоренцо, и голос его дрогнул, надломился, как сухая ветка. — Ты думаешь, мне легко? Ты думаешь, я не вижу? Не вижу, как он смотрит на эту русскую свинью? — он замолчал, и в тишине было слышно, как он глубоко, судорожно вздыхает, пытаясь успокоиться. — Но мы ничего не можем изменить. Долг есть долг. Кровь есть кровь. Если мы ослушаемся — нас сотрут в порошок. А может, и всех, кто Августу дорог, просто для острастки. Ты хочешь, чтобы этот Саша и его друзья поплатились за нашу слабость? Хочешь, чтобы их кровь была на наших руках? — Но Генрих обещал, — тихо сказала Мико, и в её голосе снова появилась та особенная, детская, разрывающая сердце надежда, которая больнее любого крика. — Он обещал… Он обещал, что личного не тронут. Что Августу позволят… — Позволят? — перебил Лоренцо с горькой, надтреснутой усмешкой. — Мико, девочка моя, сколько тебе лет, а ты всё ещё веришь в сказки? Всё ещё веришь в обещания людей, для которых человеческая жизнь — разменная монета? Генрих Майер позволяет только то, что выгодно клану. Только то, что укрепляет его власть. Если он увидит, что этот русский мальчик — удобный рычаг давления на Августа, он использует его. Жёстко. Безжалостно. Хладнокровно. И никто не посмеет слова сказать. Даже Николай Романов, при всём его влиянии, деньгах и связях, против Генриха — щенок. Тишина, повисшая после этих слов, была тяжелее любого крика, тяжелее взрыва, тяжелее похоронного звона. Она давила на уши, на плечи, на грудную клетку, высасывая воздух. Саша стоял, вжавшись в стену, вдавив себя в неё, и чувствовал, как мир вокруг рассыпается на мелкие, острые осколки. Вот он, оказывается, какой — тот самый мир Августа, в который ему так и не дали войти до конца, в который его так и не пустили, оберегая и защищая. Мир, где слова «долг» и «кровь» пишутся с большой буквы. Где любовь — не убежище и не спасение, а рычаг давления и слабость. Где самые близкие люди, друзья, вынуждены лгать и скрывать, чтобы защитить — но защитить от правды, которая всё равно настигнет. — Мы должны ему сказать, — выдохнула Мико после долгого, бесконечного молчания. В её голосе звучала решимость обречённого, того, кто идёт на эшафот с высоко поднятой головой. — Не сейчас. Не сегодня. Но перед отлётом. Обязательно. Он имеет право знать, во что ввязывается. Имеет право выбрать. Хотя бы иллюзию выбора. — Выбрать? — Лоренцо усмехнулся, но в усмешке этой не было злорадства или сарказма — только бесконечная, выматывающая, всепоглощающая усталость человека, который слишком много видел. — У него нет выбора, Мико. У него никогда не было выбора. С момента рождения. И у нас, если честно, тоже никогда не было. Единственный выбор, который у нас есть — остаться людьми до конца, сохранить себя, или превратиться в бездушные шестерёнки этой гигантской мясорубки. И я пока не знаю, что выбрать. Саша услышал шаги — они приближались в коридор. Каблуки Мико цокали сухо и часто, подошвы Лоренцо шаркали устало. Если они выйдут сейчас, то увидят его. Увидят застывшую статую с белым как мел лицом и расширенными зрачками. И поймут. Сразу всё поймут. Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Он оттолкнулся от стены и, стараясь ступать как можно тише, почти не дыша, скользнул в тёмную нишу и замер, вжавшись в угол. Сердце колотилось так, что казалось, его бешеный, истеричный стук слышен во всём корпусе, на всех пяти этажах. Они прошли мимо, даже не взглянув в его сторону. Их шаги затихли в глубине коридора, стихли, растаяли. Где-то далеко хлопнула дверь — тяжело, обречённо. Саша ещё долго стоял в своём укрытии, не в силах пошевелиться. Холод, идущий от каменной стены, пробирал до костей, до самого нутра, но внутренний жар был сильнее — жар стыда за подслушанное, жар липкого, всепоглощающего страха и отчаянной, бессильной, выматывающей злости. На Генриха. На клан. На весь этот проклятый мир. На себя — за то, что он просто Саша, просто парень из общаги, который ничего не может противопоставить этой машине. Генрих. Клан. Долг. Кровь. Наследник. Мишень. Слова бились в висках, как стая обезумевших, раненых птиц, царапая крыльями изнутри черепной коробки. Он медленно сполз по стене на корточки, обхватил голову руками и зажмурился так сильно, что в глазах вспыхнули разноцветные искры. Перед внутренним взором стояло лицо Августа — то, каким оно было всего полчаса назад, на подушке: уставшее, родное, беззащитное, с влажными от подступающих слёз глазами и кривой, виноватой, такой родной улыбкой. «Я боюсь, Саш. Я боюсь, что не смогу тебя защитить». Саша сжал зубы до скрежета, до боли в челюсти, до противного звука, от которого обычно сводит скулы. Он поднялся на подгибающихся, ватных ногах, опёрся рукой о стену, оставив на ней влажный след от вспотевшей ладони, и медленно, очень медленно, как глубокий старик, побрёл в сторону кухни. Воды. Нужно просто выпить холодной воды. Много воды. А потом умыться ледяной, чтобы прийти в себя. А потом вернуться в комнату и сделать вид, что ничего не случилось. Улыбнуться. Обнять. Сказать что-то тёплое и глупое. Потому что Августу сейчас нужна его поддержка, его спокойствие, его уверенность, а не новые проблемы, не этот груз, не эта правда, от которой у самого земля уходит из-под ног. Но внутри, глубоко под рёбрами, в том самом месте, где только что жил страх, уже разрасталась ледяная пустота — та самая, с которой просыпаются люди, узнавшие, что завтрашний день может не наступить. Та самая, с которой живут приговорённые. За окном кухни, мутным и грязным, горели огни большого, равнодушного города. Мигали рекламы, проносились фары машин, где-то смеялись люди, которым незнакомы были эти слова — клан, долг, кровь. Где-то там, далеко за горизонтом, за тысячами километров, за морями и часовыми поясами, ждала Япония. Ждал Генрих Майер. Ждала правда, которая одним своим существованием могла уничтожить всё, что они строили так долго и так осторожно. Саша дрожащей рукой налил себе воды из-под крана, поднёс кружку к губам, сделал жадный, судорожный глоток и замер, увидев своё отражение в тёмном оконном стекле. На него смотрел бледный, испуганный, чужой человек с дикими глазами и мокрыми от только что пролитых слёз щеками. Он не сразу узнал себя.

***

Дверь в комнату была приоткрыта. Саша замер на пороге, собираясь с духом. В коридоре всё ещё пахло дешёвым освежителем «морской бриз», который кто-то из соседей щедро распылил пару часов назад, и остывшим ужином из общей кухни — сегодня, кажется, жарили котлеты, и этот запах, такой обыденный, такой человеческий, казался сейчас невыносимо родным на фоне того, что он только что услышал на лестнице. А здесь, за этой тонкой деревянной преградой, была совсем другая вселенная. Их вселенная. Та, куда он так отчаянно хотел вернуться после всего, что узнал. Та, где стены пахли не чужими тайнами, а их общей жизнью — книгами на полке, кофе, который вечно остывал в кружках, и тем особенным, неуловимым уютом, который создаётся только тогда, когда два человека по-настоящему близки. Саша толкнул дверь и вошёл. Август стоял спиной к входу, склонившись над дорожной сумкой, которую Саша видел первый раз. Обычная сумка обычного студента, каких сотни в этом общежитии. Только вот студент этот был сейчас напряжён так, что, казалось, сам воздух вокруг него вибрировал и потрескивал от внутреннего напряжения, как перед грозой. Свет от старой настольной лампы с зелёным абажуром выхватывал из полумрака плечи, острую линию лопаток, проступающих под тонкой тканью чёрной футболки, тёмные волосы, чуть взлохмаченные на затылке — видимо, Август в очередной раз провёл по ним рукой в нервном жесте. Август методично, почти механически укладывал вещи: тёмную рубашку, которую Саша любил на нём больше всего, потому что та делала его глаза похожими на зимнее море; один свитер; пара футболок, аккуратно свёрнутых в тугие рулоны; зарядка для ноутбука, провод которой запутался в привычный узел. Движения были резкими, нервными, лишёнными обычной плавности и грации. Каждое движение отдавалось в мышцах спины мелкой дрожью, которую невозможно было не заметить. Саша постоял секунду, впитывая эту картину, чувствуя, как сердце сжимается от знакомой, уже привычной, но от этого не менее острой боли. Больше всего на свете ему хотелось сейчас подойти, развернуть Августа к себе, заглянуть в глаза и вытрясти из него всю правду — всю, до последней капли, до последней страшной тайны, которую тот так отчаянно пытался спрятать. Но он знал: нельзя. Не сейчас. Не так. Поэтому он просто шагнул вперёд, бесшумно ступая по скрипучему полу, стараясь не спугнуть, и обнял его со спины. Август дёрнулся — рефлекторно, мгновенно, как дикий, затравленный зверь, готовый к атаке, к защите, к бегству. Мышцы под руками Саши стали каменными за долю секунды. Но через мгновение, всего через одно короткое, бесконечное мгновение, он узнал прикосновение, узнал тепло, узнал запах. Напряжение чуть отпустило плечи, но не исчезло совсем — лишь отступило на шаг, затаилось в глубине, готовое вернуться в любую секунду. Август замер, так и не закончив складывать очередной свитер, позволяя Саше прижаться к своей спине, обхватить руками талию, уткнуться носом в изгиб шеи, где бешено, испуганно бился пульс. Саша закрыл глаза. Здесь пахло Августом — тем особенным, неуловимым, ни на что не похожим запахом, который невозможно описать словами, который можно только чувствовать кожей, каждой клеточкой тела. Смесь геля для душа с нотками мяты и эвкалипта, запах чёрного кофе, которые он вечно пил, и чего-то глубоко личного, родного, от чего внутри всё переворачивалось и замирало одновременно, сжимаясь в тугой, болезненно-сладкий узел где-то под сердцем. — О чём говорили с Веймой? — спросил Саша в его шею, едва шевеля губами, почти невесомо. Голос вышел глухим, приглушённым, но в абсолютной тишине комнаты прозвучал отчётливо и громко, как удар сердца в ночной тишине. Август молчал. Секунду. Две. Три. Четыре. Пять. Саша чувствовал, как под его ладонями вздымается и опадает грудная клетка — слишком часто, слишком неровно, слишком испуганно. Как пульсирует жилка на шее, которую он всего час назад касался губами. Как Август лихорадочно подбирает слова, взвешивает каждый грамм правды, которую можно выдать, не сломав всё окончательно, не разрушив тот хрупкий мир, который они так долго строили. — Не важно, — наконец выдохнул он. Коротко. Отрывисто. Как отрезал хирургическим скальпелем. Саша вздохнул. Длинно, устало, с той особенной, горькой интонацией, которую Август научился распознавать за долгие месяцы их отношений. Интонацией, которая говорила громче любых слов, громче любых криков и обвинений: «Опять ты начинаешь. Опять закрываешься. Опять не пускаешь меня туда, где тебе больно. Опять оставляешь за дверью». Август почувствовал этот вздох всем телом — каждой клеткой, каждым нервом, каждым напряжённым мускулом. Почувствовал, как Саша чуть отстранился, не размыкая объятий, но меняя градус близости — от отчаянного, спасительного прижимания к горькому «я рядом, но мне больно, и ты это знаешь». — Не о чём таком, — добавил Август уже мягче, позволяя себе откинуть голову назад, на плечо Саши, подставляясь под его дыхание, под его тепло, под его присутствие. — Семейные разборки. Вейма считает, что я слишком мягкотел и позволяю дяде вить из себя верёвки. Я считаю, что она суётся не в своё дело и ей бы самой для начала разобраться со своими отношениями. Классика жанра. Он усмехнулся, но усмешка вышла натянутой, фальшивой, не затронувшей глаз. — Помнишь, что я это не люблю? — голос Саши дрогнул в попытке усмешки, но усмешка вышла грустной, почти болезненной, как прикосновение к открытой ране. — Такие ответы. «Не важно». Я же вижу, Август. Я всё вижу. Август усмехнулся в ответ — криво, одним уголком губ, но глаза остались тёмными, насторожёнными, полными той особенной, тяжёлой усталости, которая бывает только у людей, несущих непосильный груз. — Грех забыть, — выдохнул он, чуть поворачивая голову, чтобы видеть Сашу краем глаза. — Ты такие мне сцены устраивал. Помнишь, когда я пытался замять тот разговор, когда чистил тебе яблоко от кожуры? Или, когда мы шли в дождь до заправки? Ты мёртвого на разговор выведешь. — Не преувеличивай, — фыркнул Саша ему в висок, но в фырканье этом явственно слышалась улыбка — тёплая, благодарная за попытку разрядить обстановку. — Конечно я помню всё это. И я не требовал, я просил. Есть разница. — О, прости, конечно ты «просил», каждый раз отзывался на твои прошения — Август позволил себе расслабиться чуть больше, чувствуя, как Сашины руки на его талии сжимаются крепче, теплее, роднее, передавая через эти объятия всё то, что невозможно выразить словами. — Как например, когда ты решил узнать обо мне всё-всё и манипулировал мной своей милой мордашкой. — И это сработало, — напомнил Саша, и теперь улыбка явственно слышалась в его голосе, согревая ту ледяную пустоту, что поселилась под рёбрами после разговора на лестнице. Согревала, но не могла растопить до конца. — И между прочим я всё запомнил. — Ты выбил из меня все секреты, — согласился Август и вдруг, резко развернувшись в кольце его рук, оказался к нему лицом. Так близко, что Саша видел каждую крапинку в его тёмно-серых глазах, каждую тень от длинных ресниц, каждую мелкую морщинку у переносицы — след постоянного напряжения и бессонных ночей. Видел, как расширены зрачки, как мечутся в глубине тени страха, которые Август так отчаянно пытался скрыть. — Доволен? — спросил Август, и в этом коротком слове было столько всего: и вызов, и мольба, и надежда, и отчаяние. Саша моргнул, застигнутый врасплох этой внезапной, обжигающей близостью, и медленно, очень медленно покачал головой. Он смотрел в эти глаза — уставшие, напуганные, загнанные в угол, но всё ещё его, только его, родные до боли, до спазма в горле. — Не совсем, — тихо сказал он, не отводя взгляда. Голос его звучал ровно, но в нём проступала та особенная, стальная нотка, которая появлялась у Саши только в самые важные моменты. — Ты до сих пор прячешь слишком много. И я знаю, что ты делаешь это, чтобы защитить. Знаю, что у тебя есть причины. Знаю, что ты привык справляться со всем сам, потому что никто никогда не помогал. Но, Август… Он замолчал, мучительно подбирая слова, и в этом молчании Август видел, как Саша борется с собой — с желанием надавить, вытрясти правду, разорвать эту стену недоговорённостей, и с пониманием, что давить нельзя, что можно сломать всё, если потерять контроль сейчас, именно сейчас, когда они стоят на пороге чего-то страшного и неизбежного. — Я просто хочу быть рядом, — закончил Саша почти шёпотом. — По-настоящему. Не за стеклом. Не с той стороны, где ты меня «оберегаешь» от правды, закутываешь в вату, как хрупкую драгоценность. Просто рядом. Можно? — В его глазах блеснуло что-то влажное, но он моргнул, прогоняя слабость. Август смотрел на него долго, очень долго. Целую вечность. Так долго, что Саша начал уже ждать привычного отвода глаз, привычного «всё сложно, ты не поймёшь», привычного побега в холодную вежливость и отстранённость. Но Август вдруг шагнул вперёд, сокращая расстояние до нуля, до полного исчезновения, и уткнулся лбом в него, закрывая глаза. Саша чувствовал его дыхание — тёплое, частое, сбивчивое. — Можно, — выдохнул он так тихо, что Саша скорее угадал, чем услышал это слово. — Можно. Только не сейчас, ладно? Не сегодня. — Он судорожно вздохнул, и Саша почувствовал, как дрожат его ресницы. — Дай мне время, Саш. Просто дай мне немного времени. Я не могу… я не готов ещё. Там слишком много всего. Того, о чём я сам боюсь думать. — Сколько угодно, — ответил Саша и, приподнявшись на цыпочки, поцеловал его в уголок губ — легко, почти невесомо, обещанием. — Я никуда не тороплюсь. Я вообще никуда не денусь, если ты забыл. Август выдохнул — длинно, судорожно, всем телом, выпуская часть напряжения — и уткнулся носом в его футболку, вдыхая запах, зажмуриваясь, позволяя себе эту короткую, спасительную слабость. Его руки на талии Саши сжались до боли, до синяков, которые завтра придётся прятать под одеждой, но Саша не жаловался — он понимал. Так они и стояли посреди комнаты, среди разбросанных вещей и открытой сумки на кровати, обнявшись, вцепившись друг в друга мёртвой хваткой, как двое утопающих в бескрайнем, штормовом океане, нашедших вдруг маленький, хрупкий, ненадёжный плот посреди бушующей стихии. — Соберёшь и мои вещи? — спросил Саша минут через пять, когда дыхание Августа выровнялось, а руки перестали мелко дрожать на его пояснице. Время будто остановилось для них двоих, но внешний мир не желал ждать. — Какая наглость, — глухо отозвался Август, не размыкая объятий, не желая выпускать это тепло. — Нельзя? — Можно. Саша кивнул, хотя Август не мог этого видеть, и осторожно, бережно выпустил его из рук, но не ушёл далеко — опустился на край кровати, поджав под себя ноги, обхватив колени руками, и приготовился смотреть. Впитывать. Запоминать каждое движение, каждую мелочь, будто боялся, что это может оказаться последним воспоминанием. Август вернулся к сумке, но теперь движения его стали спокойнее, размереннее, почти медитативными. Присутствие Саши действовало лучше любого успокоительного.

***

Утро ворвалось в комнату тонким, настойчивым лучом солнца, пробившимся сквозь щель между старыми шторами, которые давно просили стирки. Этот луч упал точно на лицо Саши, заставив его поморщиться и приоткрыть глаза. Первая мысль была привычной, будничной — «ещё пять минут», но тут же в голову ударило вчерашнее, тяжёлое и липкое, как невысохшая смола. Он резко сел и первым делом посмотрел на соседнюю сдвинутую кровать. Август уже не спал. Простыня была сбита в комок и свешивалась до пола, подушка смята так, будто на ней всю ночь боролись с кошмарами. А сам он стоял у окна, задумчиво глядя во двор, где дворник уже шаркал метлой по мокрому асфальту, поднимая в воздух золу и мелкие листья. Свет обрисовывал его профиль — острый, напряжённый, с тенями под глазами, которые в это утро казались не просто синевой, а настоящей чернотой. — Ты вообще ложился? — спросил Саша хрипло, с той особенной утренней хрипотцой, которая всегда заставляла Августа улыбаться. Но сейчас он не улыбнулся — только медленно, словно через силу, обернулся. Тени под глазами стали ещё темнее, чем вчера, въелись в кожу, как въедается грязь в старый асфальт. Но на губах появилась слабая, почти неуловимая улыбка — усталая, виноватая, но настоящая. Только для Саши. — Ложился, — ответил он тихо, и голос его звучал глухо, как из пустого колодца. — Просто не спал. Саша вздохнул — тем особенным вздохом, который означал смесь усталости, понимания и бесконечного терпения. Он откинул одеяло и босиком прошлёпал по холодному полу к нему, вставая рядом. Утренний воздух тянул прохладой от чуть приоткрытой форточки, и Саша поёжился, прижимаясь плечом к тёплому, живому боку Августа. Кожа к коже, тепло к теплу — так всегда было легче. — А Вейма с нами полетит? — спросил он, не глядя, уставившись во двор на дворника, который методично, с какой-то обречённой основательностью, сгребал листья в кучи. Август качнул головой. Кадык дёрнулся, когда он сглотнул — Саша почувствовал это движение всем боком. — Она уехала рано утром. — Голос Августа звучал ровно, но Саша знал его слишком хорошо, чтобы не услышать эту фальшивую ровность. — Сказала, что у неё дела. Она не планировала с нами ехать. Саша хмыкнул. В том, как Август это сказал, чувствовалась недосказанность, целый океан недосказанности, который плескался за этими скупыми словами. Но он решил не давить. Не сейчас. Не утром, когда впереди целый день, битком набитый сборами, прощаниями и бесконечно долгой дорогой в неизвестность. — Пойдём завтракать? — предложил он вместо расспросов. — Пока остальные не проснулись и не устроили столпотворение на кухне. Слышал, Оливер уже вчера обещал сварганить прощальную овсянку. — Пойдём, — согласился Август и, прежде чем отойти от окна, коротко, почти невесомо поцеловал Сашу в висок — туда, где билась тонкая голубая жилка. — Спасибо. — За что? — Саша поднял на него глаза. — За то, что не спрашиваешь. Саша усмехнулся, беря его за руку и переплетая их пальцы. Ладонь Августа была тёплой, чуть влажной — нервничает, отметил про себя Саша. — Ещё спрошу, — пообещал он, заглядывая в эти тёмные, бездонные глаза. — Просто не сейчас. Всему своё время.

***

Кухня встретила их привычным гомоном, который в это утро казался особенно громким, почти оглушительным — будто все пытались перекричать внутреннюю тревогу. Пахло свежесваренным кофе, подгоревшим тостом и ещё чем-то сладким — кажется, Мари сделала свои знаменитые булочки с корицей, которые пекла только по большим праздникам. За длинным столом уже сидели Оливер и Мари. Оба взлохмаченные после сна — у Оливера тёмные кудри торчали в разные стороны, у Мари волосы были кое-как стянуты в пучок, из которого выбивались непокорные пряди. Но при этом оба были явно оживлены, даже возбуждены — той нервной, лихорадочной оживлённостью, которая бывает перед дальней дорогой. Оливер помешивал овсянку в маленькой, закопчённой снизу кастрюльке, а Мари раскладывала по тарелкам нарезанный сыр, колбасу и хлеб, то и дело поправляя сползающую с плеча лямку пижамы. — О, я смотрю, будущие путешественники уже выползли! — воскликнул Оливер, завидев их, и его голос прозвучал в пространстве кухни гулко и радостно. — А мы тут с Мари решили устроить прощальный завтрак. В Японии-то нас будут кормить рисом и сырой рыбой, так что надо наесться нормальной едой напоследок! — Он театрально закатил глаза, изображая ужас. — Оливер, не говори глупостей, — фыркнула Мари, но в её голосе явственно слышалась улыбка. Она явно нервничала — это выдавали пальцы, слишком часто поправляющие салфетки, и взгляд, то и дело ускользающий к окну. — Японская кухня — одна из самых изысканных в мире. Там целая философия. Не то что твоя овсянка, которую ты варишь на воде уже второй год. — Эй, моя овсянка — это классика! — притворно возмутился Оливер, но тут же пододвинул к ним тарелки. — Садитесь, накладывайте, пока горячее. Саша плюхнулся на свободный стул рядом с Мари и потянулся за хлебом — тёплым, свежим, пахнущим детством и домом. Август сел напротив, заняв место у окна. — А где остальные? — спросил Саша, намазывая масло на ещё тёплый ломоть и чувствуя, как масло мгновенно тает, пропитывая мякиш. — Лоренцо с Мико, — кивнула Мари в сторону выхода. — Вышли подышать воздухом. Или, может, покурить. Я не уточняла. — Она многозначительно поджала губы. Саша покосился на дверь. Саша слишком хорошо помнил вчерашний разговор, чтобы не догадываться — о чём те пошли говорить. Сердце кольнуло ледяной иглой. — Помните во сколько вылет? — Оливер водрузил на стол кастрюльку с кашей, чуть не опрокинув солонку, и начал раскладывать её по тарелкам с видом заправского повара. — Наш рейс в Токио в час дня. Значит, в аэропорту надо быть к двенадцати. Анна Викторовна уже всех обзвонила и разослала памятки с правилами поведения в общественных местах. — Он закатил глаза. — Целых пять страниц! Там про то, как в метро стоять, как палочки держать, как чай пить. У неё прямо талант — из любой поездки делать экспедицию в неизведанные земли. — Боже, она как наседка, — фыркнула Мари, но в её фырканье слышалась нежность. — Мы что, маленькие дети? Сами не знаем, как в самолёт садиться? — Знаем, конечно, — ухмыльнулся Оливер, подвигая Мари тарелку с кашей. — Но ей так спокойнее. Она же обещала Николаю Александровичу личную ответственность за каждого. — Он подмигнул Саше. При упоминании отца Саша почувствовал, как внутри что-то неприятно кольнуло — остро, холодно, напоминая о том, что этот мир, мир Августа, полон таких вот «Николаев Александровичей», которые решают судьбы, не спрашивая мнения. Он покосился на Августа — тот сидел с непроницаемым, каменным лицом, помешивая остывающий кофе. Ложка двигалась медленно, методично, и в этом движении читалось огромное внутреннее усилие — держать себя в руках. — Кстати, о вчерашнем, — Оливер понизил голос до заговорщического шёпота, хотя на кухне, кроме своих, никого не было, и подался вперёд, сверкая глазами. — Вы видели этих людей? Эту женщину в кимоно? Она как из фильма про якудза вышла! И охрана эта с тёмными очками, хотя уже ночь была! И как Лоренцо с Мико перед ней на колени бухнулись? — Он перевёл дыхание. — Я вообще ничего не понимаю. Кто она такая? Что за цирк? Мари тоже замерла, перестав жевать, и уставилась на Августа с жадным, почти неприличным любопытством. В её глазах читалось жгучее, лихорадочное любопытство, смешанное со страхом. Август поднял взгляд от чашки и посмотрел на Оливера. Это был не просто взгляд — это был удар. Холодный, стальной, не оставляющий шансов. Оливер поёжился, несмотря на утреннее тепло от плиты, и даже как-то сжался, став меньше ростом. — Не твоего ума дело, — сказал Август ровно, без тени агрессии, но с такой звенящей сталью в голосе, что у Оливера, кажется, отпало желание не только спрашивать, но и дышать в эту секунду. — Август! — возмутилась Мари, отбрасывая ложку. Ложка звякнула о тарелку, и этот звук прозвучал как выстрел. — Мы же друзья! Мы все вместе едем в Японию, мы имеем право знать, во что ввязываемся! Имеем право знать, кто эти люди и почему они так на тебя смотрят! — Вы ввязываетесь в поездку в Японию, — отрезал Август, и каждое его слово падало в тишину, как тяжёлый камень в воду. — Всё остальное вас не касается. Это мои проблемы, не ваши. Повисла неловкая, тяжёлая, гнетущая тишина. Саша видел, как вытянулось лицо Оливера — на нём отразилась сначала обида, потом растерянность, потом злость. Как надула губы Мари, готовая разразиться гневной тирадой. И понимал, что Август сейчас перегнул палку. Сильно перегнул. Но он также понимал — нутром, кожей, каждой клеточкой, — что Август делает это не от вредности, не от высокомерия, а от отчаянного, почти животного желания защитить их от правды, которая может оказаться слишком тяжёлой, слишком страшной, слишком смертельной. — Ребят, — мягко вмешался Саша, кладя ладонь на руку Мари и чувствуя, как она дрожит под его пальцами. — Давайте не будем начинать день с выяснений. — Он говорил тихо, но твёрдо, как говорят с детьми, когда те готовы разрыдаться. — Вчера был странный вечер, все устали, все перенервничали. Я сам ничего не понимаю, честно. — Он слегка сжал пальцы Мари, привлекая её внимание. — Может, просто позавтракаем и поговорим о чём-нибудь приятном? Например, о том, кто что хочет посмотреть в Токио? У нас же будет время, да? Оливер и Мари переглянулись. В их взглядах читалась борьба — между желанием настоять на своём и желанием сохранить мир. Оливер пожал плечами и, видимо, решил не нагнетать. Он был отходчивым по натуре. — Ну, — протянул он, возвращаясь к своей остывающей каше, — я бы хотел увидеть храм Сэнсо-дзи. — Голос его звучал уже миролюбиво, хотя обида ещё тлела где-то в уголках губ. — Говорят, там просто невероятная атмосфера. И главные ворота такие огромные, с фонарями. И ещё этот… как его… перекрёсток Сибуя. Самый оживлённый в мире! Я видео видел — там люди со всех сторон переходят, как муравьи, просто поток! — А я хочу в Харадзюку, — мечтательно протянула Мари, тоже смягчаясь, забывая об обиде ради будущего приключения. — Там такие сумасшедшие наряды, такая мода… Я читала, что по воскресеньям там собираются все, кто хочет выделиться, и устраивают настоящие показы прямо на улице! Косплееры, панки, готы, лолиты… Представляете? — А ты что хочешь посмотреть, Саш? — спросил Оливер, явно радуясь, что разговор перетёк в безопасное русло и атмосфера разрядилась. Саша задумался. Честно говоря, он не особо задумывался о достопримечательностях. В его голове Япония ассоциировалась только с одним — с опасностью, которая ждала там Августа. С Генрихом Майером. С кланом. С кровью. Но говорить об этом вслух было нельзя. — Не знаю, — честно ответил он, пожав плечами. — Может, просто гулять по городу, впитывать атмосферу. Забредать в маленькие улочки, где нет туристов, где чувствуется настоящая жизнь. И суши поесть. Настоящих, японских. — Он улыбнулся, пытаясь выглядеть беззаботным. — О, суши — это святое! — оживился Оливер, и его глаза загорелись. — Я слышал, там есть рестораны, где шеф-повар готовит прямо при тебе и подаёт рыбу, которая ещё пять минут назад плавала в аквариуме! Там даже меню нет — просто садишься за стойку, и тебе дают то, что сегодня поймали. Называется «омакасе» — «доверься повару». — Довериться повару в чужой стране, где ты не знаешь языка? — фыркнула Мари, но в глазах её заплясали смешинки. — Смелый ты, Оливер. С коридора донеслись шаги, и в кухню вошли Лоренцо и Мико. Итальянец выглядел бледным и каким-то осунувшимся, будто постаревшим за одну ночь. Под глазами залегли тени, на щеках — нездоровая бледность. Мико — как обычно, бесстрастной, идеально собранной, с безупречной осанкой, но Саша, знавший теперь чуть больше, чем остальные, заметил лёгкое напряжение в её плечах, чуть сжатые губы, слишком прямой взгляд, устремлённый в одну точку. — Доброе утро, — ровно произнесла Мико, садясь за стол и аккуратно поправляя край своей блузки. Лоренцо молча кивнул и плюхнулся на стул рядом с Оливером, запуская пятерню в свои и без того растрёпанные кудри. — О, а вот и наши загадочные молчуны! — Оливер, не чувствуя подвоха или просто решив больше не обращать внимания на странности, радостно им улыбнулся. — А мы тут обсуждаем, куда пойдём в Токио. Вы же там, наверное, всё знаете? Вы же из той академии? — спросил он без задней мысли, просто чтобы поддержать разговор. Мико и Лоренцо переглянулись. В этом коротком, мимолётном взгляде промелькнуло что-то такое, от чего у Саши по спине пробежали ледяные мурашки, а рука, лежащая на столе, непроизвольно сжалась в кулак. — Мы знаем достаточно, — уклончиво ответил Лоренцо, отводя глаза и принимаясь нервно крутить в пальцах салфетку. — Но вряд ли нам дадут много свободного времени. Две недели интенсивного обучения — это серьёзно. Очень серьёзно. — Он выделил последние слова голосом, и в них почудилась какая-то мрачная многозначительность. — Ой, да ладно, — отмахнулась Мари, не желая замечать этой многозначительности. — Неужели нельзя будет хоть вечером выбраться в город? Мы же не в тюрьму едем, в конце концов. — Она надула губы. — Тем более я столько всего насмотрелась в интернете… — Посмотрим, — коротко ответила Мико и взяла чашку с зелёным чаем, который всегда носила с собой в термосе, явно давая понять, что разговор окончен. Саша снова поймал взгляд Августа. Тот сидел напротив, и в его тёмных, усталых глазах читалось то же самое, что чувствовал Саша: тревога, напряжение, желание защитить всех этих ничего не подозревающих людей от того, что их ждёт. Август чуть заметно покачал головой — «не лезь, мол, ничего не говори». Саша и не лез. Он просто сидел, пил уже остывший кофе, который горчил на языке, и думал о том, как странно, как неправильно устроен мир. Вот они сидят за одним столом — обычные студенты, в пижамах и растянутых свитерах, с взлохмаченными головами и сонными лицами. Обсуждают кафе, храмы, сумасшедшие наряды. Смеются, спорят, строят планы. А на самом деле внутри каждого — своя бездна. Своя правда. Свой страх, который они прячут за улыбками. И этот завтрак, такой обыденный, такой уютный, пахнущий кофе и корицей, на самом деле — прощание. Прощание с беззаботностью, с привычной жизнью, с иллюзией безопасности. — Кстати, а Вейма где? — спросил Оливер, оглядывая кухню, будто она могла материализоваться из воздуха. — Она же вроде с нами летит? — Уехала рано утром, — ответил Август, и голос его прозвучал на удивление ровно, будто он докладывал о погоде. — И она с нами не летит. — Ну значит нам больше веселья достанется, — Оливер поднялся, шумно отодвигая стул, который противно заскрипел по линолеуму, и потянулся, хрустнув позвонками. — Ну что, через пару часов выезжать. Надо вещи дособирать, проверить документы … Ох, как же волнительно! Первый раз в Японии! — Он замер с поднятыми руками и мечтательно уставился в потолок. — Первый раз для многих, — задумчиво произнёс Лоренцо, и в его голосе послышалась какая-то странная, горьковатая, полынная нотка. — Надеюсь, не последний. Все посмотрели на него — кто с удивлением, кто с тревогой. Но Лоренцо уже отвернулся к окну, делая вид, что любуется видом на обшарпанный двор, на сохнущее на верёвках бельё, на драную кошку, которая важно вылизывалась на солнышке. Его профиль был напряжён, скулы сжаты. Саша перевёл взгляд на Мико. Та сидела неподвижно, как статуя, и смотрела куда-то в пустоту перед собой. Её чашка с чаем давно остыла, но она продолжала держать её в руках, словно ища в этом простом действии опору. Он снова посмотрел на Августа. Тот поймал его взгляд и чуть заметно, одними уголками губ, улыбнулся. Устало, виновато, но тепло. И Саша вдруг понял, что, несмотря на весь этот страх, на всю эту неизвестность, на все эти тайны, которые грозили поглотить их с головой, — он ни за что не променял бы это утро. Эту кухню. Эту компанию. Этого человека напротив. Потому что это было его место. Его люди. Его жизнь. И он готов был бороться за неё. До конца. Любой ценой. — Ладно, — сказал он, поднимаясь и ставя пустую чашку в раковину. — Пойдём собираться. Нас ждут великие дела. — Великие и ужасные, — тихо добавил Оливер, но так, чтобы никто не услышал. Но Саша услышал. И улыбнулся про себя. «Великие и ужасные. Точно.»

***

Утро встретило их серым, тяжёлым, набрякшим влагой небом, которое низко нависало над городом, и пронизывающим ветром, который задувал под куртки, забирался за воротники и заставлял ёжиться даже самых стойких. Пахло мокрым асфальтом, выхлопными газами и той особенной, щемящей утренней свежестью, от которой хочется закутаться в плед и никуда не ехать. Они стояли на остановке перед главным корпусом общежития — кучка студентов с чемоданами, сумками и рюкзаками, в ожидании автобуса, который должен был отвезти их в аэропорт. Обычные молодые люди, которых ждала обычная поездка. Если не знать того, что знал Саша, можно было подумать, что это просто экскурсия, просто каникулы, просто приключение. Саша поднял воротник куртки до самых ушей и втянул голову в плечи, наблюдая, как его дыхание превращается в облачка пара, которые тут же уносил ветер. Рядом, почти касаясь плечом, стоял Август — напряжённый, как натянутая до предела струна, с каменным лицом и тёмными, провалившимися кругами под глазами, которые не мог скрыть даже утренний полумрак. Казалось, он не спал несколько ночей подряд — и, хотя, так оно и было. — Холодно, — пожаловалась Мари, пританцовывая на месте и хлопая себя руками по бокам в попытке согреться. Её нос покраснел, глаза слезились от ветра. — Кто вообще придумал выезжать в такую рань? Нормальные люди в выходные спят! — Люди, которые хотят успеть на самолёт, — философски заметил Оливер, поправляя очки, которые тут же запотели от перепада температур. — Между прочим, до аэропорта ехать больше часа. Если мы опоздаем, рейс улетит без нас. И кто тогда будет виноват? — Не улетит, — лениво отозвался Лоренцо, сидящий на собственном чемодане с таким видом, словно вся эта суета его совершенно не касалась, будто он был здесь случайным прохожим, а не участником событий. — Самолёты обычно ждут. Особенно если билеты уже куплены. — Ты бы ещё сказал «особенно если ты — Лоренцо», — фыркнула Мико, но в её голосе слышалась привычная, почти родная ирония, которая за месяцы знакомства стала для всех частью их общего языка. Саша покосился на неё. С того момента, когда он подслушал их разговор с Лоренцо на лестнице, Мико перестала быть для него загадкой — молчаливой, непроницаемой, с идеальной осанкой и лицом, на котором никогда не отражалось ничего лишнего. Теперь он замечал в её взглядах что-то новое. Что-то, похожее на вину. Или на страх. Или на то и другое вместе. Вдалеке послышался шум мотора, и все оживились, поворачивая головы в сторону дороги, поправляя сумки, хватаясь за ручки чемоданов. Но вместо обещанного автобуса из-за поворота показалась знакомая фигура — Анна Викторовна, спешащая к ним с такой скоростью, будто за ней гнались. Её идеальная, обычно безупречная причёска чуть растрепалась на ветру, на щеках горел нервный румянец, а в руках она держала пухлую, раздутую папку с документами, из которой то и дело норовили выпасть какие-то бумажки. — Все на месте? — запыхавшись, спросила она, подбегая, и голос её срывался от быстрого бега. — Отлично, отлично! Сейчас подойдут остальные, и можем грузиться. Август, до этого момента стоявший в какой-то отрешённой полудрёме, с закрытыми глазами, резко выпрямился, будто его ударили током. Весь его сон как рукой сняло. — Какие остальные? — его голос прозвучал напряжённо, с металлическими, режущими нотками, которых Саша раньше не слышал. Анна Викторовна замахала руками, явно пытаясь сгладить ситуацию, сделать её менее взрывоопасной. Она улыбалась той самой дежурной, учительской улыбкой, которой улыбаются провинившимся студентам. — Ну, понимаешь, Август, — затараторила она, избегая смотреть ему в глаза, — я не могла взять с собой весь студенческий совет. Это было бы слишком… громоздко. Слишком много народу. Да и бюджет поездки ограничен, сам понимаешь, не в обиду твоему дяде и госпоже Харуко. Поэтому я пригласила тех, кто проявил себя лучше всего. — Кого именно? — голос Августа стал тише, а значит — опаснее. Это была тишина перед взрывом, перед лавиной. Анна Викторовна нервно сглотнула, кадык дёрнулся, и она махнула рукой куда-то за спину, в сторону общежития. — Да вон они, собственно… Из-за угла главного корпуса показалась группа людей, и Саша физически почувствовал, как Август рядом с ним превращается в статую. В каменное изваяние. В глыбу льда. Впереди, широко улыбаясь и помахивая рукой, будто он был здесь главным, шёл Лиам. Его белозубая улыбка сияла на утреннем солнце, как реклама зубной пасты. За ним тащились трое его приятелей с сумками, набитыми явно не только вещами, но и уверенностью в собственной крутости и праве находиться где угодно. — О, привет, народ! — радостно воскликнул Лиам, приближаясь, и его голос разнёсся по пустынной остановке, как глашатай. — Не ожидали? А мы вот тоже решили рвануть в Японию! Грех же упускать такой шанс, правда? — Лиам, ты же говорил, что не хочешь туда ехать, — ошарашенно выдавил Оливер. — Ты мне говорил, что «эта академия для ботаников и задротов, а нормальным пацанам там делать нечего». Лиам пожал могучими плечами, поигрывая мускулами под тонкой курткой. — Мало ли что я говорил. Люди имеют право менять мнение. Передумал. Тем более, как выяснилось, за всё платят, а отказаться от халявы может только дурак. — Он оскалился в улыбке. — Правильно я говорю, Август? Он уставился на Августа с откровенным вызовом, с насмешкой, явно наслаждаясь его реакцией, видя, как тот закипает, и подогревая этот кипяток своими словами. Август молчал — и это молчание было тяжелее любого крика. Оно давило на всех, накрывало тяжёлым одеялом, от которого хотелось спрятаться. Следом за спортивной делегацией подошла Вика. Рядом с ней семенили двое её постоянных спутниц — вечно хихикающих девчонок, которые, кажется, вообще не осознавали серьёзности происходящего, воспринимая жизнь как бесконечную вечеринку. — Август! — воскликнула Вика, бросаясь к нему с распростёртыми объятиями, будто они были лучшими друзьями. — Как я рада, что мы летим вместе! Представляешь, Япония! Театр Кабуки! Настоящие кимоно! Я уже составила целый список мест, которые обязательно нужно посетить! — Она потрясла перед его носом каким-то блокнотом, исписанным убористым почерком. Август отшатнулся от её объятий, как от огня, как от прокажённой. Его лицо побледнело до синевы, скулы заострились до опасности, а в глазах застыло выражение, которое Саша видел всего несколько раз за всё время их знакомства — выражение человека, который стоит на краю пропасти и балансирует на грани взрыва. — Анна Викторовна, — процедил Август сквозь зубы, игнорируя восторженную Вику, которая замерла с протянутыми руками, как нелепая статуя. — Можно вас на два слова? Не дожидаясь ответа, он схватил её за локоть — жёстко, больно, не оставляя выбора — и оттащил в сторону, под навес входа, где их было чуть меньше видно, но всё равно слышно. Остальные замерли, чувствуя напряжение, повисшее в воздухе — густое, как патока, опасное, как оголённый провод. Саша невольно придвинулся ближе. Он знал, что подслушивать нехорошо. Но он также знал, что должен быть рядом, если Август сорвётся. — Какого чёрта? — голос Августа, приглушённый, но от этого не менее яростный, донёсся до него отчётливо. Каждое слово било, как пощёчина. — Вы вообще понимаете, что делаете? Вы хоть отдаёте себе отчёт? — Август, успокойся, пожалуйста, — залепетала Анна Викторовна, пытаясь вырвать локоть, но он держал её мёртвой хваткой. — Пожалуйста, не надо так… — директриса оглядывалась по сторонам, ища поддержки, но не находила. — Я не беру в расчёт свои чувства, — голос Августа звенел от сдерживаемой ярости, от усилия, которое он прилагал, чтобы не закричать на всю улицу. — Мне плевать на свои чувства. Но вы должны были согласовать это со мной. Я — глава студенческого совета. Имею я право знать, кто едет в эту поездку? Кого я буду защищать, если что-то пойдёт не так? Анна Викторовна всплеснула руками, наконец вырвавшись из его хватки. — Август, ну что ты так переживаешь? Всё будет хорошо! Мы все вместе летим, отдохнём, развлечёмся, посмотрим достопримечательности… — Это не отдых, — выдохнул Август, и в его голосе вдруг прорезалась такая глубокая, всепоглощающая усталость, что Саша вздрогнул. Словно из него вынули стержень, который держал всё это время. — Вы должны представлять, Анна Викторовна, во что вы ввязались. И во что ввязали их. Он резко развернулся и отошёл в сторону, встав у края тротуара, спиной ко всем, уставившись в пустоту, в серое небо, в утренний туман. Его плечи тяжело вздымались и опускались, будто он только что пробежал марафон. Саша мгновенно оказался рядом. Он подошёл бесшумно, но Август почувствовал его присутствие за метр — кожей, затылком, каждой клеткой. — Август, — тихо позвал Саша, осторожно касаясь его руки. Пальцы Августа были ледяными, даже сквозь ткань куртки чувствовался этот холод. — Эй. Дыши. Просто дыши. Август дёрнул плечом — нервно, резко, как от укуса, — но руку не убрал. Не смог. — Ты видел их? — спросил он глухо, не оборачиваясь. — Ты видел эти лица? Эти идиотские, счастливые лица? Они едут развлекаться. Они понятия не имеют, что их там ждёт. Что мой дядя… что клан… — он осёкся, сжал челюсть до хруста. — Знаю, — перебил Саша мягко, но твёрдо, вставая перед ним, заставляя смотреть на себя. Он поймал этот мечущийся, затравленный взгляд и удержал его. — Знаю. И ты ничего не можешь с этим сделать прямо здесь и сейчас. Они уже здесь. Они едут. И если ты сейчас сорвёшься и накричишь на Анну Викторовну при всех, если устроишь сцену, это ничего не изменит. Только настроишь всех против себя. И останешься один. Август смотрел на него долго, очень долго. Целую вечность, которая уместилась в несколько секунд. Его глаза метались, ища выход, ища врага, ища кого-то, на ком можно сорвать эту раздирающую изнутри злость, но Саша стоял перед ним — спокойный, тёплый, живой, родной, и это спокойствие передавалось, остужало, удерживало на краю. — Я просто… — начал Август и замолчал, сжимая челюсть до хруста, до боли в зубах. — Я знаю, — Саша взял его за руку, сжимая пальцы, переплетая их со своими, передавая тепло. — Знаю. Но мы справимся. Мы всегда справлялись. Помнишь? Все эти проблемы. Мы были вместе. Август выдохнул — длинно, судорожно, всем телом, выпуская часть напряжения. — Ты невозможен, — сказал он тихо, и в голосе его проскользнуло что-то, похожее на благодарность, на нежность, на удивление. — Знаю, — улыбнулся Саша, чувствуя, как от этой улыбки теплеет на душе. — Твой невозможный. И никуда я от тебя не денусь. Где-то за их спинами послышался шум подъезжающего автобуса — тяжёлый, дизельный, натужный. Анна Викторовна засуетилась, забегала, собирая всех, пересчитывая по головам, размахивая руками, как ветряная мельница. Лиам гоготал с друзьями, обсуждая японских девушек, их одежду и доступность. Вика щебетала с подружками о том, какие фотографии они сделают в Токио и сколько лайков соберут. Оливер и Мари переглядывались, чувствуя напряжение, но не решаясь вмешиваться, не зная, как помочь. Лоренцо и Мико стояли в стороне, и в их глазах читалось то же, что и у Августа — тревога, усталость и обречённость людей, которые знают слишком много. Автобус остановился, двери с шипением открылись, выпуская тёплый, спёртый воздух с запахом бензина и дешёвого освежителя. — Пора, — сказал Саша, всё ещё держа Августа за руку, не отпуская. — Идём? — Это был не вопрос. Это было утверждение. Август посмотрел на него — долгим, тяжёлым, изучающим взглядом, будто видел впервые. А потом кивнул. — Идём. Они вошли в автобус последними, когда все уже расселись, заняв места, разложив сумки, включив телефоны. Саша пропустил Августа вперёд, к окну, и сел рядом, сразу же снова беря его за руку — просто так, просто чтобы был. Чтобы чувствовать. Чтобы напоминать. Август молчал, глядя на проплывающий за мутным стеклом город, на серые многоэтажки, на просыпающиеся улицы, на редких прохожих, которые кутались в шарфы. Но его пальцы сжимали Сашину ладонь так, будто от этого зависела его жизнь. Будто Саша был единственным якорем в этом шторме. Автобус тронулся, тяжело взревев двигателем, и покатил по утренним, ещё не загруженным пробками улицам, увозя их в аэропорт, в Японию, в неизвестность. За окном проплывали знакомые с детства кварталы, школа, где они учились, парк, где Саша впервые поцеловал Августа, торговый центр, где они покупали продукты. Всё оставалось позади. И Саша знал, что впереди будет трудно. Что Лиам и Вика станут проблемой — и ещё какой. Что Август будет на пределе каждый день, каждую минуту. Что правда, которая ждёт их в Японии, может оказаться страшнее любых фантазий. Но он также знал, что будет рядом. Всегда. Что бы ни случилось. — Спасибо, — вдруг тихо сказал Август, не поворачивая головы, глядя в окно, где мелькали деревья и столбы. — За что? — Саша чуть повернул голову, рассматривая его профиль — острый, красивый, уставший. — За то, что держишь. За то, что не даёшь упасть. — Голос Августа дрогнул на последнем слове. Саша улыбнулся, прижимаясь щекой к его плечу, чувствуя тепло его тела сквозь куртку, чувствуя, как бьётся его сердце — часто, неровно, живо. — Всегда пожалуйста, — прошептал он. — У меня безлимитный тариф на это. Где-то сзади Оливер громко рассказывал Мари про японские автоматы с игрушками, Лиам отпускал сальные шуточки, Вика щебетала про храмы и кимоно. А в конце салона, на заднем сиденье, Лоренцо и Мико сидели молча, и их лица были обращены к окнам, за которыми проплывал просыпающийся город. За окном проплывали серые многоэтажки, просыпающийся город, чужие жизни, которые оставались здесь, на этой земле. А внутри старого, дребезжащего автобуса, пропахшего бензином и дорогой, двое мальчишек держались за руки, готовясь к самому долгому и самому страшному путешествию в своей жизни. И это было началом. Началом конца или началом начала — они не знали. Но они были вместе. А это значило всё.

***

Аэропорт встретил их гулом тысяч голосов, сливающихся в один монотонный, гулкий шум, лязгом чемоданов по каменной плитке, которая, казалось, отражала каждый звук, умножая его в десятки раз, и бесконечными объявлениями о рейсах, которые звучали сразу на трёх языках, перекрывая друг друга. Огромное пространство накрыло их с головой — стеклянные стены, уходящие в невидимую высь потолки, где терялись лучи искусственного света, бесконечные ряды стоек регистрации, похожие на солдат в шеренгах, и снующие во все стороны люди — деловые в строгих костюмах, семьи с детьми, туристы в ярких одеждах, и все они куда-то спешили, будто от этого зависела их жизнь. Саша шёл чуть позади остальных, катя свой чемодан, который подпрыгивал на стыках плитки, и разглядывал эту суету с каким-то отстранённым любопытством. Рядом, почти касаясь плечом, двигался Август — напряжённый, собранный, как перед боем, с каменным лицом, за которым угадывалось колоссальное внутреннее напряжение, готовое в любую секунду выплеснуться наружу. Саша видел, как под тонкой тканью его лёгкой куртки перекатываются желваки на скулах, как слишком часто вздымается грудь, как взгляд скользит по лицам прохожих, выхватывая потенциальные угрозы. Инстинкт зверя, загнанного в угол. — Никогда не любил аэропорты, — тихо сказал Саша, чтобы хоть как-то разрядить эту звенящую тишину между ними, разбить её своим голосом. — Слишком много прощаний. Слишком много слёз. Август покосился на него — короткий, быстрый взгляд, в котором мелькнуло что-то тёплое, человеческое, пробившее ледяную корону. — Это не прощание, — ответил он, и голос его прозвучал глухо, но твёрдо. — Мы все вместе летим. — Я не про нас, — Саша кивнул в сторону, на семью в углу огромного зала, где молодая мать обнимала плачущую девочку лет семи, уткнувшуюся лицом в её пальто, а отец хмуро смотрел на часы и на табло вылетов, явно разрываясь между сочувствием и необходимостью торопиться. — Просто… здесь всегда пахнет расставанием. Даже когда улетаешь в отпуск. Чувствуешь этот запах? Смесь надежды и горечи. Август ничего не ответил, но его рука, скользнувшая вдоль тела, нашла руку Саши и сжала на секунду — быстро, почти незаметно для посторонних, но так много значаще для них двоих. Это было обещание. Обещание вернуться. Директриса суетилась, размахивая какими-то бумажками и что-то эмоционально объясняя сотруднице авиакомпании, которая с вежливой улыбкой кивала, но, кажется, не понимала ни слова. Лиам стоял с парнями и что-то обсуждая, а Виктория красила ресницы смотря в маленькое зеркальце. — Слава богу, мы все здесь! — воскликнула Анна Викторовна, завидев их, и её голос эхом разнёсся под высокими сводами. — Паспорта готовы? Визы? Страховки? Билеты на руках? Сейчас будем сдавать багаж, не растеряйте ничего по дороге, Христа ради! — Анна Викторовна, мы не первый раз летим, — закатил глаза Оливер, но послушно полез в свой необъятный рюкзак за документами, при этом чуть не выронив бутылку с водой, которую только что купил в автомате. Процесс регистрации занял около получаса. Чемоданы один за другим исчезали в чреве транспортёрной ленты, проглатывающей багаж с ненасытностью голодного зверя. Билеты, пахнущие типографской краской, оказывались в руках, паспорта проверялись по нескольку раз — Анной Викторовной, сотрудницей, снова Анной Викторовной. Наконец, вооружённые посадочными талонами и лёгкой паникой в глазах, они двинулись к зоне паспортного контроля. — Встретимся у выхода на посадку, — скомандовала Анна Викторовна тоном полководца перед решающим сражением. — Никуда не отходите, держитесь вместе, как цыплята под наседкой. И телефоны держите включёнными! Я буду проверять! — Есть, капитан, — буркнул Лиам себе под нос, но так, чтобы она не услышала. Саша уловил движение его губ и едва заметно усмехнулся. Паспортный контроль они прошли быстро — благо, времени было достаточно, и очереди ещё не успели собраться в многолюдные хвосты. Пограничник мельком взглянул на Сашу, сверил лицо с фотографией и махнул рукой, даже не задав ни одного вопроса. И вот они уже по ту сторону, в стерильной зоне, где время текло иначе, подчинённое только расписанию рейсов. Дьюти-фри манил яркими, кричащими витринами, слепящим светом софитов и навязчивыми запахами парфюмерии, которые смешивались в один приторный коктейль. Мари тут же упорхнула к стендам с косметикой вместе с Викой, Оливер потащил Лоренцо в магазин электроники, чтобы «просто посмотреть, какие там цены», Лиам с парнями ушли куда-то на перекур, а Мико, как всегда, отошла в сторону, достала книгу и сделала вид, что её не существует для этого мира. Но Саше было не до покупок. Он ловил каждый взгляд Августа, каждое движение, каждый едва уловимый вздох, пытаясь угадать, что творится у того в голове, какие демоны терзают его душу в эти последние минуты перед прыжком в неизвестность. — Саш, — вдруг позвал его Август, когда они проходили мимо огромного панорамного окна, выходящего на лётное поле. — Подожди секунду. Саша остановился. Остальные ушли вперёд, увлечённые разглядыванием витрин и обсуждением цен, и на несколько коротких, драгоценных мгновений они остались вдвоём в этом бесконечном людском муравейнике. Август смотрел на взлетающие самолёты. Один за другим они разгонялись по полосе, отрывались от земли и уходили в высь, врезаясь в облака. Солнце отражалось в стёклах, делая его силуэт почти нереальным, призрачным, сотканным из света и тени. — Ты вчера слышал что-то, да? — спросил он вдруг, не оборачиваясь. Голос звучал ровно, но в этой ровности чувствовалась такая бездна усталости, что у Саши мурашки побежали по коже. Саша замер. Сердце пропустило удар, потом ещё один. — Что ты имеешь в виду? — спросил он, надеясь, что голос не выдаст его. — Не ври мне, — Август повернулся, и в его глазах было столько боли, столько отчаяния, столько безнадёжности, что у Саши физически сжалось сердце. — Я видел твоё лицо, когда ты вернулся с кухни. Ты был белым как мел. Ты что-то слышал. От Лоренцо и Мико. Саша молчал. Отрицать было бессмысленно — Август знал его слишком хорошо. — Слышал, — признался он тихо, почти шёпотом, боясь, что слова разорвут эту хрупкую ткань их близости. — Не всё. Обрывки. Но достаточно, чтобы понять: там, в Японии, будет не только академия, суши и храмы. Там будет что-то другое. Август усмехнулся — горько, безрадостно, одними уголками губ, и в этой усмешке было столько всего: и согласие, и обречённость, и странное облегчение от того, что больше не нужно притворяться. — Прости, — сказал он, и это слово упало между ними тяжёлым, холодным камнем. — Я не хотел, чтобы ты в это влезал. Никто из вас не хотел. Я надеялся, что смогу вас оградить. — Но мы уже влезли, — Саша шагнул ближе, сокращая расстояние до минимума, и взял его за руку — сильно, крепко, не оставляя возможности вырваться. Пальцы Августа были ледяными. — Я влез. В тот самый момент, когда ты впервые на меня посмотрел. И я не жалею. Я с тобой, помнишь? Что бы там ни было. Август смотрел на него долго, очень долго. Так долго, что где-то на периферии сознания Саша слышал объявления о посадке, гул голосов, плач ребёнка — но всё это было далеко, неважно, не здесь. Был только Август, его глаза, его дыхание, его рука в его руке. А потом Август вдруг притянул его к себе и поцеловал. Прямо там, у огромного панорамного окна, на виду у сотен спешащих пассажиров, которые текли мимо них бесконечной рекой. Отчаянно, благодарно, просяще, обещая что-то, чему сам не мог найти слов. Саша ответил, обвивая руками его шею, прижимаясь всем телом, чувствуя, как колотится сердце Августа — бешено, испуганно, живо. Где-то вдалеке взлетал самолёт, с рёвом унося с собой чужие надежды и чужие прощания. А здесь, в этом бесконечном стеклянном пространстве, где время текло иначе, двое парней держались друг за друга, готовясь шагнуть в неизвестность, которая ждала их за горизонтом. — Идём, — выдохнул Август, отрываясь от его губ с видимым усилием. — Нас потеряют. Анна Викторовна уже, наверное, обыскивает магазины. — Пусть теряют, — улыбнулся Саша, чувствуя, как на губах всё ещё горит его тепло, но послушно пошёл за ним, не выпуская его руки. Они догнали остальных у входа в зону ожидания, которая уже была заполнена пассажирами их рейса. — О, голубки наконец-то вернулись, — усмехнулся Лиам, завидев их. — Мы уж думали, вы решили остаться в Дьюти-фри навсегда. Решили сбежать от нашей шумной компании? — Мечтай, — фыркнул Саша, но щёки его предательски порозовели, и он поспешно отвернулся, делая вид, что рассматривает табло вылетов. Август сел рядом с Мико, и та подняла на него взгляд — долгий, внимательный, изучающий. В этом взгляде было столько всего: и тревога, и вопрос, и какое-то древнее, фатальное знание. — Ты готов? — спросила она тихо, так, чтобы слышал только он. Голос её звучал ровно, но в нём чувствовалась та особенная, восточная напряжённость, которая страшнее любого крика. Август посмотрел на Сашу, который уже включился в шумный спор Оливера и Мари о том, кто первый попробует фугу — ту самую ядовитую рыбу, которую готовят только лицензированные повара. Саша смеялся, размахивал руками, и в этот момент был таким живым, таким настоящим, таким его. — Готов, — ответил он так же тихо, одними губами. — Не готов. — Он помолчал, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. — Какая разница? Выбора всё равно нет. Ни у кого из нас. Мико кивнула — медленно, понимающе, словно именно этого ответа и ожидала, словно слышала его уже тысячи раз в других жизнях, в других аэропортах. И снова уткнулась в книгу, которая так и осталась нечитанной. Объявление на русском и английском разнеслось под высокими сводами аэропорта, отражаясь от стеклянных стен и потолков многоголосым эхом, приглашая пассажиров рейса до Токио начинать посадку. Голос дикторши был мелодичным, вежливым, но абсолютно бездушным — таким голосом сообщают о задержках рейсов, о потерянном багаже, о том, что жизнь продолжается, даже если внутри у тебя всё оборвалось. Саша почувствовал, как сердце пропустило удар. А потом забилось где-то в горле, мешая дышать. — Ну что, народ, — Оливер шумно поднялся с кресла, поправляя на плече свой необъятный рюкзак, из которого торчал угол ноутбука и запасной свитер. — Время приключений! — Его голос звучал бодро, почти вызывающе, будто он пытался заглушить собственную нервозность этой показной весёлостью. Август подошёл к Саше, когда они выстроились в длинную, медленно ползущую очередь к посадочному рукаву. Люди вокруг суетились, переговаривались, кто-то нервно теребил посадочные талоны, кто-то успокаивал плачущего ребёнка. Обычная предпосадочная суета, которая сейчас казалась Саше сюрреалистичным театром абсурда. Август взглянул на него внимательно, изучающе, и чуть нахмурился, заметив, как Саша побледнел. Не просто побледнел — стал цвета старой бумаги, с синеватыми кругами под глазами, которые выделялись особенно ярко. — Ты белый как мел, — тихо сказал он, поднимаясь к самому уху, чтобы перекрыть шум толпы. — Всё нормально? — Ага, — кивнул Саша, стараясь улыбнуться, но улыбка вышла жалкой, натянутой, больше похожей на гримасу. — Всё пучком. Летим, да? Красота. Август ничего не ответил. Он просто взял его за руку — крепко, надёжно, не спрашивая разрешения. Просто так. Просто чтобы был. Саша вцепился в его ладонь мёртвой хваткой, как утопающий в соломинку, как единственную надежду на спасение в этом безумном мире, и порадовался, что Август ничего не спрашивает дальше. Что он просто есть. Просто рядом. Просто держит. Они прошли в самолёт по длинному, узкому телескопическому рукаву, который слегка вибрировал под ногами, и Саша старался не думать о том, сколько тонн металла сейчас держится в воздухе за счёт законов физики, в которые он не очень-то верил, когда речь шла о его собственной жизни. Он старался не думать о том, что этот рукав — единственная связь с землёй, которая скоро оборвётся, и они останутся висеть в пустоте, отделённые от смерти лишь тонкой обшивкой. Их места оказались у окна — два кресла в ряду у аварийного выхода, где чуть больше места для ног и где, по иронии судьбы, сидят те, кто в случае чего должен открывать эти самые аварийные выходы. Саша пропустил Августа к иллюминатору и сел рядом, пристёгиваясь ремнём так, словно от этого зависела его жизнь. Пряжка щёлкнула с металлическим звуком, и Саша проверил её трижды, прежде чем откинуться на спинку кресла. — Волнуешься? — спросил Август, наблюдая за его дрожащими пальцами, которые никак не могли найти покоя. — Нет, — слишком быстро ответил Саша, дёрнув плечом. — С чего бы? — Он попытался изобразить безразличие, но голос предательски дрогнул на последнем слове. Август промолчал, но его взгляд сказал всё. Этот взгляд говорил: «Я вижу тебя насквозь, и это нормально — бояться». Самолёт начали заполнять. Пассажиры шумно рассаживались, заталкивали ручную кладь на верхние полки, спорили о местах, пересаживались, извинялись. Оливер и Мари устроились через проход — Оливер сразу же начал возиться с телефоном, пытаясь поймать сеть, а Мари достала из сумки книгу и сделала вид, что читает, хотя было заметно, как она нервно покусывает губу. Лоренцо с Мико сели рядом с ними — Лоренцо сразу закрыл глаза, откинув голову на подголовник, но его напряжённые плечи выдавали, что он не спит, а Мико, как всегда, застыла неподвижной статуей, глядя перед собой невидящим взглядом. Лиам со своей компанией громко переговаривались где-то в хвосте, и их голоса, полные самоуверенности и громкого смеха, доносились даже сюда, перекрывая общий гул. Вика с подружками заняли места в начале салона, и оттуда уже доносилось приглушённое хихиканье и щёлканье фотоаппаратов — они фотографировали всё подряд: иллюминаторы, спинки кресел, себя, еду в пакетиках. Стюардессы начали демонстрировать правила безопасности — отработанными жестами показывали, как надевать кислородные маски, как застёгивать спасательные жилеты, где находятся аварийные выходы. Саша старательно делал вид, что слушает, хотя на самом деле пытался убедить себя, что дышать всё ещё можно, что лёгкие работают, что сердце не выпрыгнет из груди. Он смотрел на стюардессу с её идеальной улыбкой и думал: как ты можешь улыбаться, когда мы все можем умереть через несколько минут? Когда самолёт вырулил на взлётную полосу и двигатели взревели, набирая чудовищную мощность, Саша побелел окончательно. Краски ушли из его лица, оставив только бледность и расширенные, почти чёрные зрачки. Его пальцы вцепились в подлокотники так, что костяшки побелели до синевы, ногти, казалось, впились в пластик. Дыхание стало поверхностным, частым, судорожным — он дышал, как выброшенная на берег рыба. А в глазах застыло выражение, которое Август видел у людей, стоящих на краю пропасти, у бойцов перед первым боем, у тех, кто смотрит смерти в лицо. — Саш, — тихо позвал Август, наклоняясь к нему вплотную, почти касаясь губами его уха. — Эй. Саша не ответил. Он смотрел прямо перед собой, на спинку впереди стоящего кресла, и казалось, что он вообще не здесь, не в этом самолёте, а где-то глубоко внутри собственного ужаса, в чёрной, непроглядной бездне, из которой нет выхода. Август осторожно накрыл своей ладонью его руку, всё ещё вцепившуюся в подлокотник мёртвой хваткой, и сжал. Ладонь Саши была ледяной и влажной от пота. — Саш, посмотри на меня. Саша моргнул — один раз, другой, с трудом фокусируя взгляд на реальности. — Что? — голос его прозвучал глухо, будто издалека. — Посмотри на меня, — повторил Август мягко, но настойчиво. В его голосе не было ни капли раздражения или нетерпения — только спокойная, твёрдая уверенность. Саша повернул голову, словно преодолевая невидимое сопротивление, и встретился с его глазами — тёмными, глубокими, спокойными, тёплыми. В них не было ни капли паники, ни тени страха, только абсолютная уверенность и безграничная забота. Глядя в них, Саша вдруг подумал, что если и есть в этом мире что-то, на что можно положиться, то это вот этот взгляд. — Ты боишься летать, да? — спросил Август без осуждения, без насмешки, просто констатируя факт, как врач констатирует температуру. Саша сглотнул. В горле пересохло так, что, казалось, язык прилип к нёбу. Отрицать было бессмысленно — Август видел его насквозь. — С детства, — признался он хрипло, срывающимся голосом. — С самого детства. Никогда не мог понять, как эта дурацкая железка способна держаться в воздухе. Крылья не машут, реактивные двигатели — это просто управляемые взрывы, цепочка случайностей, которые могут прерваться в любую секунду… Я всё это понимаю головой, понимаю статистику, понимаю физику, но внутри… — Он замолчал, чувствуя, как голос срывается, как к горлу подступает истерика. Самолёт тем временем разогнался до немыслимой скорости и начал отрываться от земли. Саша почувствовал этот момент — момент, когда колёса перестают касаться бетона и многотонная махина повисает в воздухе, подчиняясь только законам аэродинамики. Он зажмурился изо всех сил, вцепившись в руку Августа так, что, наверное, оставил на ней синяки на несколько дней. Весь мир сузился до этого кресла, до этой руки, до этого дыхания. — Дыши, — голос Августа пробивался сквозь плотную пелену страха, как луч света сквозь туман. — Просто дыши. Слушай меня. Дыши со мной. Смотри на меня. Только на меня. Саша с трудом разлепил веки и посмотрел. Август дышал медленно, глубоко, размеренно — вдох, пауза, выдох. И Саша невольно подстроился под его ритм, как подстраиваются под ритм сердца, под биение пульса. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Ещё. Ещё. — Мы в безопасности, — тихо говорил Август, не отпуская его руки, не отводя взгляда. — Самолёт — самый безопасный вид транспорта. Статистически. За всю историю авиации… — Не надо статистику, — выдохнул Саша, и в его голосе проскользнула слабая, едва заметная усмешка. — Я всё это знаю. Я сам себе это сто раз говорил. Это не помогает. Совсем. — Что помогает? — спросил Август просто, без ложной бодрости, без попыток дать совет. Саша задумался, чувствуя, как самолёт тем временем набирает высоту, пробивая плотные слои облаков, и тряска, которая всегда казалась Саше предвестником неминуемой катастрофы, предсмертной агонией машины, постепенно утихла, сменившись ровным, почти незаметным гулом. — Ты, — признался он тихо, почти неслышно, глядя в эти тёмные глаза, которые сейчас были для него целой вселенной. — Ты помогаешь. Август ничего не сказал. Он просто придвинулся ближе, насколько позволяли дурацкие подлокотники, разделяющие кресла, и осторожно, бережно положил голову Саше на плечо. Просто так. Просто чтобы быть рядом. Просто чтобы Саша чувствовал его вес, его тепло, его присутствие. Саша выдохнул. Медленно, длинно, с таким облегчением, будто сбросил с плеч многопудовый груз. — Спасибо, — прошептал он куда-то в макушку Августа, вдыхая запах его волос — знакомый, родной, успокаивающий. — За что? — голос Августа звучал приглушённо, уютно. — За то, что не смеёшься. Не говоришь, что это глупо, что надо взять себя в руки, что все летают и ничего. За то, что не пытаешься переубедить. Просто… просто есть. Рядом. Август усмехнулся куда-то в его плечо — тепло, согласно. — Глупо бояться того, что может тебя убить? — переспросил он, и в его голосе звучала странная, горьковатая мудрость. — Глупо бояться высоты, скорости, потери контроля? Саш, это не глупо. Это нормально. Это человечно. Страх — это не слабость. Это то, что делает нас в живыми. Бояться — значит хотеть жить. Саша почувствовал, как к глазам подступают слёзы — не от страха, уже нет, а от этой простой, такой необходимой сейчас поддержки, от этого понимания, от этого принятия. Он моргнул, прогоняя влагу, но одна слеза всё же скатилась по щеке, упав на воротник куртки. — Я, наверное, посплю, — сказал он, чувствуя, как усталость накрывает его с головой тяжёлой, тёплой волной. Бессонная ночь, полная тревоги и метаний, нервное утро с его неожиданностями, этот дурацкий взлёт — всё смешалось в один огромный, давящий ком, который требовал только одного: забытья, отключения, пустоты. — Спи, — кивнул Август, не меняя позы, не отодвигаясь. — Я посторожу. Саша усмехнулся, закрывая глаза, чувствуя, как веки тяжелеют, как мышцы расслабляются, отпуская напряжение. — Самолёт сторожить будешь? Чтобы не упал? — И самолёт тоже, — серьёзно ответил Август. — Если что — разбужу. Обещаю. Саша проваливался в сон медленно, сладко, как в тёплую, ласковую воду. Гул двигателей перестал быть угрозой и стал просто фоновым шумом, колыбельной этого странного, летящего над облаками мира. Дыхание Августа, ровное и спокойное, стало ритмом, под который так легко забыться, отпустить контроль. А тепло его тела, прижимающегося к плечу, стало единственным якорем в этом мире, который вдруг стал таким зыбким, ненадёжным, но в то же время — безопасным. Потому что он был рядом. — Август? — позвал он сквозь дрёму, уже на грани яви и сна. — М? — Ты тоже поспи. — Голос звучал вязко, как мёд. — Тебе тоже надо. Ты почти двое суток не спал, я знаю. — Посплю, — пообещал Август, и в его голосе слышалась улыбка. — Когда ты уснёшь. Я сначала тебя уложу, как маленького. Саша хотел возразить, что это нечестно, что Август и так на пределе, что ему тоже нужен отдых, но сон уже накрывал его тёплой, тягучей волной, унося куда-то далеко, в те края, где не было страхов, не было тайн, не было Японии, не было кланов и долгов крови. Только тишина. Только тепло. Только «я рядом», звучащее в каждой клеточке тела. Август смотрел, как расслабляется лицо Саши, уходя в сон. Как разглаживаются морщинки на лбу, как разжимаются пальцы, всё ещё слабо сжимающие его руку, как ровным, глубоким становится дыхание. В иллюминаторе за его спиной простиралось бесконечное, безупречно голубое небо, пронизанное солнечным светом, а внизу, далеко-далеко, плыли белые, пушистые облака, похожие на сахарную вату. Самолёт летел в страну, где ждала правда. Где ждал дядя. Где ждали ответы на вопросы, которые Август боялся даже задавать. Но сейчас была только эта минута. Только этот момент. Только этот сонный мальчишка на его плече, доверчиво прильнувший к нему, которому он обещал защиту, даже не зная, сможет ли её дать. Которого он любил больше жизни, больше правды, больше всего на свете. Август закрыл глаза и позволил себе просто быть. Просто сидеть. Просто держать. Просто дышать в такт с этим ровным дыханием. Где-то в салоне громко смеялись Лиам и его друзья, обсуждая какую-то девушку. Вика с подружками вполголоса обсуждали планы на Токио, листая путеводители. Оливер и Мари тихо переговаривались через проход — кажется, спорили о том, стоит ли пробовать настоящие японские онигири. Лоренцо и Мико молчали, думая каждый о своём, погружённые в те бездны, о которых никто не знал. А здесь, в узких креслах у аварийного выхода, двое мальчишек держались друг за друга, и это было главным. Единственным, что имело значение. Самолёт летел в Японию. В неизвестность. В новую жизнь. Но пока Саша спал, уткнувшись носом в плечо Августа, с ровным, спокойным дыханием, казалось, что всё будет хорошо. Хотя бы на этот час. Хотя бы на этот полёт. Хотя бы пока они вместе. Саша проснулся от того, что мир вокруг сошёл с ума. Это не было постепенным пробуждением — с тягучей полудрёмой, сладким потягиванием и медленным осознанием реальности. Нет. Его вышвырнуло из сна, как пробку из бутылки шампанского, резко, грубо, беспощадно. Ещё секунду назад он видел какой-то дурацкий сон — кажется, про детство, про бабушкин сад и зелёные яблоки, — а в следующее мгновение его глаза распахнулись от дикого, животного ужаса, впившегося когтями прямо в позвоночник. Самолёт трясло так, будто кто-то огромный, невидимый, размером с бога, взял его в свой исполинский кулак и решил хорошенько отряхнуть, как надоевшую, разонравившуюся игрушку. Где-то в багажных отсеках жалобно, надрывно звенела посуда — тонкое стекло и дешёвый фарфор бились друг о друга в ритме апокалипсиса. Над головой противно, с металлическим скрежетом скрипели пластиковые панели, грозя вот-вот сорваться с креплений и рухнуть вниз, на головы обезумевших от страха пассажиров. А за иллюминатором, за этим маленьким, круглым, таким хрупким на вид окошком, творилось что-то совершенно невообразимое, что-то из фильмов категории «В», что-то из ночных кошмаров, от которых просыпаешься в холодном поту. Гроза. Настоящая, чёртова, хрестоматийно-учебниковая гроза на высоте десять тысяч метров. Молнии вспарывали плотное, свинцово-чёрное небо за стеклом, как безумные художники, как одержимые демоны, как разъярённые боги, разбрызгивающие белую, слепящую, ядовитую краску по бездонному чёрному холсту. Они били со всех сторон — справа, слева, сверху, снизу, — и казалось, что самолёт летит сквозь гигантский, пульсирующий, живой разрядник. Самолёт проваливался в воздушные ямы снова и снова, и каждый провал отдавался в желудке тошнотворным, леденящим ощущением свободного падения — тем самым, от которого перехватывает дыхание и немеют кончики пальцев. Дождь хлестал по иллюминатору с такой неистовой, всесокрушающей силой, будто кто-то наверху, в этой самой кабине пилотов, включил пожарный шланг на полную, запредельную мощность и решил заодно помыть самолёт снаружи. — А-А-А-А-А-А! — заорал кто-то сзади таким пронзительным, нечеловеческим голосом, что у Саши заложило ухо. Казалось, этот крик пробивал перепонки, проникал прямо в мозг, выстукивая там азбуку Морзе чистого, первобытного ужаса. — МА-МА-А-А! — подхватил другой голос, женский, срывающийся на визг, полный такой отчаянной, детской мольбы, что у Саши сжалось сердце, хотя своей мамы рядом не было. — МЫ ВСЕ УМРЁМ! МЫ ВСЕ СЕЙЧАС РАЗОБЬЁМСЯ К ЧЁРТОВОЙ МАТЕРИ! — это уже, кажется, Лиам, который ещё час назад, на взлёте, развалившись в кресле, громко хвастался на весь салон, что «настоящие мужчины ничего не боятся», что он летал уже сто раз и что «турбулентность — это как на машине по кочкам проехать». Сейчас в его голосе не было ни грамма той показной бравады. Только животный, всепоглощающий ужас. Саша вцепился в подлокотники своего кресла с такой нечеловеческой, судорожной силой, что дешёвый пластик жалобно заскрипел, а побелевшие костяшки пальцев, кажется, вот-вот готовы были прорвать тонкую кожу. Сердце колотилось где-то в горле, бешено, истерично, отчаянно пытаясь вырваться наружу из этой клетки из рёбер и страха и улететь подальше от этого летающего гроба, от этой алюминиевой банки с крылышками, которая, по законам физики, вообще не должна была держаться в воздухе. Дыхание перехватило, в глазах потемнело, и только одно единственное слово билось в висках тяжёлым, похоронным набатом, заглушая крики, грохот и вой турбин: «Конец. Конец. Всё. Это конец. Пиздец. Конец.» — О БОЖЕ, О ГОСПОДИ, МЫ ПАДАЕМ! МЫ ТОЧНО ПАДАЕМ! — заверещала Вика где-то в начале салона. Её обычно идеально уложенные волосы растрепались, тушь потекла чёрными дорожками по щекам, и она больше не напоминала ту надменную театралку, какой была ещё утром в аэропорту. — ВЫКЛЮЧИТЕ ТЕЛЕФОНЫ И СЯДЬТЕ НА МЕСТА! ЭТО ПОМЕХИ ДЛЯ ПРИБОРОВ! РАДИОПОМЕХИ! ВЫ ВСЕХ ПОГУБИТЕ! — надрывалась Анна Викторовна, пытаясь сохранять хотя бы видимость педагогического контроля, хотя её обычно строгий, менторский голос срывался на истеричный, тонкий фальцет, и она сама вцепилась в своего соседа так, что тому, наверное, было больно. — WHAT THE HELL KIND OF PHONES?! WE'RE ALL GOING TO CRASH RIGHT NOW, AND SHE'S TALKING ABOUT PHONES! — орал Оливер через проход, вцепившись мёртвой хваткой в Мари, которая, в свою очередь, вцепилась в него с такой неженской силой, что, наверное, оставляла на его предплечьях глубокие, багровые синяки, которые будут ныть ещё неделю. Лоренцо, сидящий чуть поодаль, что-то быстро, безостановочно бормотал по-итальянски — скороговоркой, на одной ноте, перебирая чётки, которые внезапно, будто по мановению волшебной палочки, материализовались у него в дрожащих пальцах. Это был не просто шёпот — это была молитва, отчаянная, горячая, обращённая ко всем святым сразу. Мико сидела рядом с каменным, непроницаемым лицом, за которым она привыкла прятать все свои эмоции, но её побелевшие, словно мел, костяшки на подлокотнике, впившиеся в пластик до хруста, говорили сами за себя громче любых криков. Самолёт тряхнуло снова — так сильно, с таким диким, нечеловеческим размахом, что у Саши с силой клацнули зубы, едва не прикусив язык до крови. Молния ударила где-то совсем рядом, буквально в нескольких метрах от крыла, озарив весь салон призрачным, мёртвенно-белым, стробоскопическим светом. На секунду все лица — искажённые ужасом, мокрые от слёз, с выпученными глазами — стали похожи на страшных, оживших мертвецов. И в этом аду, в этом безумии, в этом всеобщем, коллективном, многоступенчатом апокалипсисе… Август спал. Он сидел в соседнем кресле, откинув голову на спинку, с абсолютно безмятежным, расслабленным, почти блаженным выражением лица, и мирно, беззаботно посапывал, положив голову Саше на плечо. Рот чуть приоткрыт, длинные ресницы слегка подрагивают, дыхание ровное, спокойное, глубокое — ну просто картина маслом «Спящий красавец в эпицентре ядерного взрыва». Саша уставился на него, на секунду напрочь забыв о собственном всепоглощающем страхе. На одно короткое, бесконечное мгновение ему показалось, что это галлюцинация, что от ужаса у него помутился рассудок и теперь мозг рисует ему защитные, успокоительные картинки — так не вязался этот образ абсолютного, буддийского покоя с тем кошмаром, что творился вокруг. — Август, — позвал он тихо, почти неслышно, боясь спугнуть это невероятное, невозможное чудо. Ноль реакции. Абсолютный ноль. Даже ресницы не дрогнули. — АВГУСТ! — позвал он громче, вкладывая в это имя всю нарастающую истерику. Август чуть нахмурился во сне — на секунду между бровей пролегла тонкая морщинка недовольства, — но даже не подумал просыпаться. Он только глубже уткнулся носом в Сашино плечо, устраиваясь поудобнее. Самолёт снова провалился в очередную воздушную яму, и Сашу подбросило в кресле так сильно, что он едва не ударился головой о багажную полку, чудом успев сгруппироваться. Сзади кто-то закричал дурниной, по-звериному, зазвенели падающие с подносов стаканы, завыла, зашлась истошным воем сирена в кабине пилотов. — АВГУСТ, ТВОЮ Ж МАТЬ, ТВОЮ ДУШУ, ТВОИХ ВСЕХ РОДСТВЕННИКОВ, ПРОСНИСЬ, БЛЯДЬ, НЕМЕДЛЕННО! — заорал Саша во всю мощь своих лёгких, тряся его за плечо с такой исступлённой, отчаянной силой, что голова Августа мотнулась из стороны в сторону, как у тряпичной куклы, как у боксёрской груши. Август открыл глаза. Медленно. Плавно. Спокойно. С лёгким, едва уловимым недовольством человека, которого самым бессовестным образом разбудили в самый разгар интересного, увлекательного, захватывающего сна. Он моргнул пару раз, прогоняя остатки дремоты, неторопливо огляделся по сторонам, оценивая обстановку, творящийся вокруг форменный бедлам: орущие, рыдающие, бьющиеся в истерике пассажиры; бешено прыгающий, содрогающийся всем корпусом самолёт; ослепительные, белые вспышки молний за каждым иллюминатором; стюардессы, мечущиеся по проходу и пытающиеся хоть как-то успокоить людей, и явно, катастрофически, с треском проигрывающие эту битву. Потом перевёл сонный, чуть затуманенный взгляд на Сашу — бледного, как свежевыпавший снег, мелко трясущегося всем телом, с выпученными, бешено вращающимися глазами и вцепившегося в него мёртвой, нечеловеческой хваткой. — Чего орёшь? — спросил Август совершенно будничным, обыденным тоном, будто они сидели не в падающем самолёте, а на кухне в общаге и Саша просто неудачно пошутил. — Я спал, между прочим. Саша открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Из этого рта должен был вырваться дикий, нечленораздельный крик, истерика, поток площадной, многоэтажной брани, но вырвалось только какое-то жалкое, сиплое: — Ты… ты… ты, ёб… ТАМ ГРОЗА! ВОН ТАМ! — Он ткнул дрожащим пальцем в иллюминатор, за которым очередная гигантская молния с диким треском распарывала небо от горизонта до горизонта. — МОЛНИИ! САМОЛЁТ ПАДАЕТ, ТРЯСЁТ! МЫ ВСЕ СЕЙЧАС РАЗОБЬЁМСЯ К ЧЁРТОВОЙ БАБУШКЕ! А ТЫ… ТЫ СПИШЬ?! СПИШЬ, СУКА?! Август лениво, с явной неохотой, повернул голову к иллюминатору, где очередная молния только что распорола небо от горизонта до горизонта. Посмотрел. Хмыкнул. Пожал плечами с таким видом, будто речь шла о небольшом, мелком, моросящем дождике за окном его уютной квартиры. — Ну гроза, — сказал он таким тоном, каким говорят «ну дождь», «ну ветер», «ну облачно». — Бывает. — БЫВАЕТ?! БЫВАЕТ! — Саша уже давно не контролировал ни громкость своего голоса, ни выбор лексических выражений. Он орал, срываясь на визг, и ему было плевать, кто его слышит. — ЭТО НЕ БЫВАЕТ, ДОЛБОЁБ ТЫ ЭТО! ЭТО НЕ ПРОСТО ГРОЗА! ЭТО КАТАСТРОФА! КАТАСТРОФА МИРОВОГО МАСШТАБА! МЫ В ЗОНЕ ЧЁРТОВОЙ ТУРБУЛЕНТНОСТИ! В ГРОЗЕ! С МОЛНИЯМИ! НА ВЫСОТЕ, БЛЯДЬ, ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ МЕТРОВ! Август зевнул, прикрывая рот ладонью, широко и со вкусом. — Ну и что? — спросил он философски, пожимая плечами. — И какая, собственно, разница? Саша замер. В прямом смысле этого слова — замер, как статуя, как соляной столб, забыв, как дышать, забыв, что сердце должно биться. — В смысле — «ну и что»? — переспросил он мёртвым, севшим, абсолютно обескровленным шёпотом. — В смысле — какая разница? Август вздохнул тяжело, как умудрённый жизнью учитель, который в тысячный раз объясняет самому тупому, безнадёжному ученику самые элементарные, прописные, очевидные вещи. — Саш, — начал он терпеливо, — слушай меня внимательно. Самолёты проектируют с огромным, колоссальным запасом прочности, с учётом любых, самых экстремальных нагрузок. В том числе и турбулентности. Они могут спокойно выдержать такие нагрузки, которые нам с тобой даже не снились и не могли присниться в самых страшных кошмарах. Гроза в небе — это, безусловно, неприятно, шумно, страшно, но это, блин, не смертельно. Опытные пилоты, которые там, в кабине, знают, что делают. У них есть радары, сводки, инструкции, они увидят, обойдут, вырулят. А даже если и нет… — Он сделал короткую, едва уловимую паузу и посмотрел на Сашу с какой-то странной, новой, почти мечтательной, отстранённой улыбкой. — Ну умрём. И что такого? Подумаешь. — ЧТО ЗНАЧИТ «И ЧТО ТАКОГО»? — Саша уже окончательно перестал что-либо понимать. У него в голове не укладывалось, как можно рассуждать о смерти с таким ледяным, невозмутимым спокойствием. — ЧТО ЗНАЧИТ «ПОДУМАЕШЬ»? Я ЖИТЬ ХОЧУ, ТЫ ПОНИМАЕШЬ? Я МОЛОДОЙ ЕЩЁ! У МЕНЯ ВСЯ ЖИЗНЬ, БЛЯДЬ, ВПЕРЕДИ! — У всех она впереди, — спокойно, как о чём-то само собой разумеющемся, парировал Август. — У всех людей на этой планете, в этом самолёте. Ровно до того момента, пока она не закончится. Это аксиома. Сзади кто-то громко, навзрыд, по-детски разрыдался. Кажется, это была одна из подружек Вики, та, что всё время молчала и казалась самой спокойной. Лиам орал что-то совсем уже нечленораздельное, бессвязное, перемежая крики с матом, про то, что он «ещё молодой и не дожил до наследника, не выполнил свой сыновний долг». Анна Викторовна, забыв про педагогику и телефоны, громко, с чувством, но путая слова и порядок молитв, пыталась читать «Отче наш», периодически срываясь на «Богородицу». А Август сидел в самом эпицентре этого всеобщего бедлама, этого коллективного сумасшествия, как гранитная, незыблемая скала посреди бушующего, штормового моря, и смотрел на Сашу с выражением безграничного, почти отеческого, вселенского спокойствия. — Знаешь, — продолжил он задумчиво, глядя куда-то в одну точку перед собой, — я всегда, сколько себя помню, думал, что умру нелепо. Глупо. Нелепейше. Под колёсами какого-нибудь такси, выходя на не любимую работу из-за угла. От упавшего на голову пресловутого кирпича, потому что не посмотрел наверх. От банального, дурацкого отравления несвежими суши в какой-нибудь забегаловке. А вот авиакатастрофа — это, знаешь, даже элегантно. Быстро. Мгновенно. Красиво. С достоинством. С этаким шиком. — Ты больной! Совершенно, абсолютно, клинически больной! — выдохнул Саша, чувствуя, как у него самого от этих речей начинает ехать крыша. — Немного, — легко, без тени обиды согласился Август. — Пунктик такой, небольшой. Но это, Саш, абсолютно не отменяет главного факта: если нам с тобой суждено сегодня разбиться, то мы разобьёмся. От моей паники, твоей истерики или чьих-то там молитв ровным счётом ничего не изменится. А если нам не суждено — если суждено выжить, долететь до этой чёртовой Японии и встретиться лицом к лицу с моим дражайшим дядюшкой, — то какой, спрашивается, смысл тратить свои нервы, драгоценные клетки, на эту бесполезную панику? Самолёт тряхнуло с новой, удесятерённой силой. Где-то в хвостовой части раздался отчётливый звон разбитого стекла — кажется, там кто-то всё-таки не справился с посудой, и целый поднос с пластиковыми стаканами и бутылками воды рухнул на пол. Молния ударила совсем, просто впритык рядом, и на одну слепящую, бесконечную секунду показалось, что сам самолёт вспыхнул изнутри, объятый белым, адским пламенем. Саша зажмурился изо всех сил, до разноцветных кругов перед глазами, и вцепился в руку Августа с такой чудовищной, нечеловеческой силой, что, наверное, оставил на его бледной коже глубокие, багровые синяки, которые будут ныть ещё не одну неделю. — Я боюсь, — выдохнул он в темноту зажмуренных век, чувствуя, как по щекам текут противные, солёные, горячие слёзы. — Август, я очень, очень, очень сильно боюсь. Мне страшно. Мне пиздец как страшно. И тут произошло неожиданное. То, чего Саша никак, ну вообще никак не мог ожидать от этого человека. Август, этот невозмутимый, вечно холодный, как лёд, постоянно контролирующий каждое своё слово, каждый жест, каждую эмоцию Август, вдруг резко, рывком обнял его. Крепко, по-настоящему, по-хозяйски, прижимая к себе так сильно, будто пытался защитить от всего мира, от этой грозы, от этого падающего самолёта, от собственного страха. Закрывая его собой. — Я знаю, — сказал он тихо, очень тихо, куда-то в макушку, в спутанные, влажные от пота волосы. — Бояться — это абсолютно нормально, Саш. Знаешь, я вот тоже, если честно, боюсь. Не поверишь. Саша дёрнулся в его руках, пытаясь заглянуть ему в лицо, пытаясь найти там следы этой трусости, этого страха. — Ты? — выдохнул он недоверчиво, срывающимся голосом. — Ты — боишься? Да ты только что, пять минут назад, спокойно, как удав, рассуждал об элегантности, твою мать, авиакатастроф! Об элегантности смерти! — Это защитная реакция, — признался Август, и в его голосе впервые за всё это бесконечное, кошмарное время проскользнула настоящая, живая, человеческая, выматывающая усталость. — Самая примитивная, знаешь ли. Я всегда так делаю, когда мне реально, по-настоящему страшно. Начинаю шутить. Нести какую-то чушь. Философствовать на высокие темы. Строить из себя эту непробиваемую, гранитную скалу. А на самом-то деле… Он замолчал, подбирая слова, и Саша всем телом, каждой клеточкой почувствовал, как под его ладонью, прижатой к груди Августа, часто-часто, бешено, как заячий хвост, колотится сердце. — На самом деле я тоже, как и ты, трясусь от страха, — закончил Август. — Просто у меня это проявляется немного по-другому. Самолёт продолжало отчаянно трясти, молнии всё ещё били за окном, люди вокруг продолжали кричать и плакать, но Саше вдруг, в одно мгновение, стало легче. Намного, неизмеримо легче. Потому что теперь они боялись не поодиночке, не каждый сам за себя в своём личном, герметичном коконе ужаса. Они боялись вместе. Потому что Август, оказывается, не был бесчувственным, каменным монстром. Он был живой. Настоящий. Ранимый. Его. — Дурак, — выдохнул Саша ему куда-то в плечо, в ткань футболки, пропахшую потом и страхом, но такую родную. — Сам дурак, — отозвался Август, и в его голосе явственно, отчётливо послышалась та самая, редкая, настоящая, тёплая улыбка, которую Саша так любил и ради которой был готов на всё. — Но это уже наши, обоюдные проблемы. Гроза за круглым, мокрым иллюминатором понемногу, постепенно, нехотя начинала стихать. Молнии били всё реже, с большими промежутками, тряска становилась всё слабее, переходя в лёгкую, едва уловимую вибрацию. Где-то далеко, в кабине пилотов, что-то щёлкнуло, и через минуту приятный, спокойный, с лёгким акцентом женский голос объявил по громкой связи, что самолёт благополучно выходит из зоны турбулентности, что самое страшное позади и через примерно полчаса они начнут плавное снижение для посадки в аэропорту Нарита. Пассажиры постепенно, с облегчёнными вздохами, всхлипами и нервными смешками, замолкали, приходили в себя, начинали оглядываться по сторонам с мокрыми от слёз лицами и не верящими, счастливыми глазами. Кто-то всё ещё тихонько всхлипывал, уткнувшись в плечо соседа, кто-то нервно, заливисто смеялся, разряжая обстановку, кто-то, не стесняясь, громко и истово благодарил Бога на всех языках, которые знал. — Живы, — выдохнул Саша, когда тряска прекратилась окончательно, когда под крылом снова стало тихо и спокойно. — Август, слышишь? Мы живы! Мы не разбились! — Я же тебе говорил, — усмехнулся Август, всё ещё не размыкая объятий, не желая выпускать это тепло, эту дрожащую, счастливую плоть из рук. — Нечего было паниковать. Зря только нервы истрепал. — Ах ты ж… — Саша хотел возмутиться, ткнуть его кулаком в плечо, сказать что-то едкое, обидное, но вместо этого вдруг расхохотался. Громко, истерично, на весь салон, запрокидывая голову, чувствуя, как вместе со смехом выходят наружу остатки пережитого ужаса. — Ты невыносим, ты знаешь это? Совершенно, абсолютно, клинически невыносим! — Знаю, — кивнул Август с довольным видом. — Ты мне уже говорил. Неоднократно. И, подозреваю, скажешь ещё не раз. Оливер, сидящий через проход, обернулся к ним с абсолютно бледным, зелёным лицом и всё ещё мелко дрожащими губами. — Вы чего, блин, ржёте? — спросил он с недоумением, смешанным с лёгкой обидой. — Вы вообще офигели? Мы только что, пятнадцать минут назад, реально чуть не разбились! ЧУТЬ НЕ РАЗБИЛИСЬ! А вы ржёте, как ненормальные! — Не чуть, — авторитетно, тоном бывалого лётчика поправил его Август. — Не разбились. Видишь? Живы, здоровы, летим дальше. Радуйся этому факту, Оливер. Радуйся, что дышишь, что сердце бьётся, что под тобой не иллюминатор падающего самолёта, а вполне себе устойчивый, ровный пол. Цени момент. — Легко тебе говорить, — проворчал Оливер, но в его голосе уже явственно слышалась не паника, а просто огромное, всепоглощающее облегчение и лёгкое, чисто человеческое раздражение на этого невозмутимого типа. Мари рядом с ним, всё ещё бледная, с мокрыми дорожками от слёз на щеках, тоже нервно, заливисто хихикала, утираясь рукавом кофты. — Я никогда, — заявила она твёрдо, с расстановкой, глядя на Оливера абсолютно серьёзными глазами, — никогда, слышишь, НИКОГДА в своей жизни больше не полечу на самолёте! Ни за какие коврижки! Только поезда! Только по земле, по твёрдой, надёжной, родной земле! Пешком, если понадобится! Вплавь, если не будет мостов! — А через океан как? — уточнил Лоренцо, который уже давно убрал свои чётки куда-то в карман и постепенно, на глазах, обретал свой привычный, расслабленный, чуть ленивый вид. — До Японии, например, вплавь как-то далековато, Мари. — Значит, буду учиться дышать под водой! — отрезала Мари с такой убеждённостью, что все вокруг, включая Сашу и Августа, дружно рассмеялись. Нервно, облегчённо, освобождаясь от пережитого ужаса, от липкого, противного страха, от мыслей о смерти, которые ещё недавно казались такими реальными. Саша откинулся на спинку своего кресла, чувствуя, как бешено колотится сердце, но уже не от ужаса, а от пережитого, от счастья, от того, что он жив, и посмотрел на Августа. Тот смотрел в иллюминатор, за которым уже вовсю проглядывало чистое, голубое, бесконечное небо, и улыбался — той самой редкой, драгоценной, настоящей улыбкой, которую Саша так отчаянно любил и ради которой, кажется, был готов пройти хоть через тысячу таких гроз. — Спасибо, — тихо, одними губами, одними глазами сказал Саша. Август перевёл на него взгляд. — За что? — спросил он так же тихо. — За то, что ты есть, — просто ответил Саша. — Просто за то, что ты существуешь на этой планете. Даже когда несёшь всякую чушь про элегантность смерти и философию падающих самолётов. Август посмотрел на него долгим, тёплым взглядом, и в глубине его тёмно-серых глаз зажглось что-то такое, от чего у Саши внутри, под рёбрами, зажглось своё, маленькое, тёплое солнце. — А ты — за то, что разбудил, — ответил Август. — А то ведь проспал бы, дурак, всё самое интересное. И помер бы, не проснувшись. Неблагодарное, знаешь ли, занятие. — Самое интересное — это когда все вокруг орут дурниной, плачут и молятся, а ты спишь сном младенца? — усмехнулся Саша. — Нет, — серьёзно, без тени улыбки сказал Август. — Самое интересное — это когда есть с кем встретить конец света. Или, как в нашем случае, его счастливое отсутствие. Саша почувствовал, как предательский, горячий румянец заливает щёки, и поспешно отвернулся к иллюминатору, делая вид, что с огромным, неподдельным интересом рассматривает проплывающие внизу, под крылом, белые, пушистые, ватные облака. — Романтик, — буркнул он себе под нос. — Только для тебя, — донёсся до него привычный, как дыхание, как биение сердца, тихий ответ Августа. Где-то в салоне Лиам, уже пришедший в себя и успокоившийся, громко, на весь салон, требовал у пробегающей мимо стюардессы налить ему выпить «за наше общее, мать его, спасение и за то, что мы всё-таки долетели, а не грохнулись!». Вика с подружками, уже успевшие привести себя в порядок, нанести свежий макияж и причесаться, оживлённо строили грандиозные планы, как они будут рассказывать эту героическую, полную драматизма историю дома, в институте, всем знакомым и незнакомым. Анна Викторовна, всё ещё бледная и немного потрёпанная, деловито подсчитывала в уме приблизительные убытки от разбитой посуды на камбузе и периодически прикладывалась к пузырьку с валерьянкой, заедая её успокоительными таблетками. А они сидели вдвоём в своих тесных, неудобных креслах, тесно прижавшись друг к другу плечами, держась за руки, переплетя пальцы, и молча смотрели, как за толстым, прозрачным стеклом иллюминатора медленно, величественно расступаются тяжёлые, свинцовые грозовые тучи, открывая взору бесконечное, чистое, ослепительно-голубое небо. Пассажиры приходили в себя медленно, недоверчиво, словно проверяя, действительно ли они всё ещё дышат, действительно ли сердце продолжает биться, действительно ли этот металлический гроб не рухнул в океан. Кто-то тихо переговаривался, приглушённо, боясь спугнуть наступившее спокойствие. Кто-то пил воду мелкими, осторожными глотками, будто пробуя её на вкус впервые. Кто-то просто сидел с закрытыми глазами, восстанавливая дыхание, приходя в себя, возвращаясь из того далёко, куда их унесла паника. Саша так и не отпустил руку Августа. Он сидел, прижавшись к его плечу — неловко, почти по-детски, но это было единственное положение, в котором он чувствовал себя в безопасности. Сквозь тонкую ткань рубашки пробивалось ровное, успокаивающее тепло, и Саша слушал, как бьётся сердце Августа — спокойно, размеренно, с лёгкой, едва уловимой заминкой между ударами, будто ничего и не было. Будто не было этой адской тряски, этих молний за окном, этого всеобщего крика и его собственного, липкого, всепоглощающего ужаса. Самолёт мерно гудел двигателями — ровно, убаюкивающе, почти ласково. За толстым стеклом иллюминатора простиралось бесконечное, бескрайнее, ослепительно-голубое небо, по которому редкими, пушистыми клочьями плыли одинокие облака. И вся недавняя паника, все те четверть часа, которые показались вечностью, теперь казались дурным, тяжёлым сном, от которого остался только противный металлический привкус во рту и ватная слабость в ногах. — Ты как? — тихо спросил Август, чуть поворачивая голову. Его голос был ровным, но в нём чувствовалась та особенная, бережная интонация, которую он приберегал только для Саши. — Живой, — выдохнул Саша, и в этом слове было всё: и облегчение, и усталость, и благодарность. — Кажется. — Он пошевелил пальцами ног, прислушался к себе. — Да, точно живой. Вроде все конечности на месте. Август усмехнулся — коротко, тепло — и осторожно, чтобы не потревожить, не спугнуть этот момент, коснулся губами его макушки. Это длилось долю секунды, но Саша почувствовал это прикосновение каждой клеточкой, каждым нервом. — Молодец, — выдохнул Август ему в волосы. — За что? — Саша чуть повернул голову, пытаясь заглянуть ему в лицо. — Что не умер от страха, — пояснил Август с лёгкой, чуть заметной улыбкой. — Некоторые вон до сих пор в себя прийти не могут. Саша покосился через проход. Оливер сидел, вжавшись в спинку кресла, бледный как полотно, сжимая в побелевших пальцах пластиковый стаканчик с водой и глядя в одну точку перед собой невидящим, остекленевшим взглядом. Мари рядом с ним что-то тихо, монотонно говорила, поглаживая его по спине круговыми движениями, как маленького. Ещё дальше Лиам, притихший и присмиревший, молча пялился в иллюминатор, и в его глазах не было ни следа привычной бравады, ни капли того пафосного «настоящие мужчины ничего не боятся». Вика с подружками притихли, лишь изредка перешёптываясь и бросая друг на друга быстрые, испуганные взгляды. — Смотрю, не у одного меня крыша едет, — хмыкнул Саша, чувствуя какое-то мрачное удовлетворение от того, что он не один такой. — У тебя не едет, — возразил Август спокойно, уверенно. — Ты просто боишься. Это разные вещи, Саш. Бояться — нормально. А вот если бы ты начал петь песни и плясать в проходе — тогда да, тогда я бы забеспокоился. — Спасибо за утешение, доктор, — фыркнул Саша, но в голосе уже прорезалась улыбка. — Обращайся, — кивнул Август. — Мои услуги всегда к твоим услугам. В проходе показалась стюардесса — девушка с безупречной, отрепетированной улыбкой, которая, однако, не могла скрыть усталости в глазах. Видимо, экипажу тоже досталось. Она катила перед собой тележку с едой, ловко, почти виртуозно лавируя между креслами, объезжая выставленные в проход ноги и сумки. — Добрый день, — остановилась она рядом с их рядом, склонив голову в лёгком поклоне. — Будете обедать? У нас на выбор курица с рисом или рыба с овощами. Август вопросительно посмотрел на Сашу, приподняв бровь. — Мне всё равно, — пожал тот плечами. — Что-нибудь лёгкое. Только без изысков, а то желудок ещё не отошёл. — Два куриных, пожалуйста, — сказал Август стюардессе. — И две бутылки воды, если можно. Без газа. Девушка кивнула, ловко выудила из недр тележки два пластиковых подноса, затянутых прозрачной плёнкой, и две маленькие бутылки с водой, и вдруг задержала внимательный взгляд на Саше. — С вами всё в порядке, сэр? — спросила она участливо, чуть наклонившись. — Вы очень бледный. Может, нужна медицинская помощь? У нас на борту есть аптечка, и кто-то из пассажиров может быть врачом… Саша открыл рот, чтобы ответить — сказать, что всё нормально, что просто переволновался, что уже отпускает, — но Август опередил его. Его голос прозвучал ровно, спокойно, но с той особенной, стальной интонацией, которая не оставляла места для возражений и дальнейших расспросов. — С ним всё хорошо, — сказал он, и его ладонь чуть крепче сжала Сашины пальцы. — Лёгкое недомогание после турбулентности. Сейчас поест, выпьет воды, и станет лучше. Спасибо за заботу. Стюардесса понимающе кивнула, окинула Сашу ещё одним быстрым, оценивающим взглядом, и покатила свою тележку дальше, к следующим пассажирам. — Спасибо, что ответил за меня, — проворчал Саша, когда она отошла на безопасное расстояние. — А то я сам не умею, да? Язык проглотил. — Ты бы начал мямлить, краснеть и запинаться, — парировал Август, открывая поднос и протягивая Саше пластиковые приборы. — Она бы решила, что тебе реально плохо, вызвала бы врача, нас бы посадили в ближайшем аэропорту для обследования, и мы бы опоздали в Японию на сутки, а то и больше. — Он говорил это спокойно, деловито, но в уголках его губ пряталась усмешка. — Ешь давай. Курица стынет. Саша послушно взял вилку, повертел её в руках, поковырял рис, смешанный с какими-то овощами, и вдруг выдал: — Знаешь, я, наверное, принял решение. Торжественное и окончательное. — Какое? — Август откусил кусочек курицы и вопросительно приподнял бровь. — Я больше никогда, — Саша поднял указательный палец вверх, придавая лицу максимально серьёзное выражение, — никогда в жизни не полечу на самолёте. Вообще. Ни за какие коврижки. Ни под каким предлогом. Август, который уже жевал курицу, замер на секунду, а потом медленно, со вкусом проглотил и уставился на Сашу с выражением глубочайшей иронии во взгляде. — Серьёзно? — переспросил он. — Совсем-совсем? А как же путешествия? А как же пословица «мир открывать»? А как же Германия, не хотел бы со мной полететь? До Германии на поезде, извини, не доедешь. — Буду открывать мир поездами, — твёрдо, с вызовом заявил Саша. — Или машиной. Или пешком. Пешком — самый безопасный транспорт, между прочим. Ноги не подведут. — Пешком до Японии через океан — это сильно, — заметил Август, и в его глазах заплясали знакомые чёртики. — Ты у нас теперь, значит, Ихтиандр? Жабры отрастил? Или планируешь по воде посуху? — Заткнись, — беззлобно огрызнулся Саша, но в уголках его губ уже предательски пряталась улыбка, и он ничего не мог с этим поделать. — Придумаю что-нибудь. Мосты построю. Тоннели пробурю. В конце концов, есть корабли. — Корабли тоже тонут, — философски заметил Август. — Ты сегодня прямо кладезь оптимизма, — фыркнул Саша. — Может, ещё про поезда скажешь, что они с рельсов сходят? — Не исключено, — Август пожал плечами. — Но статистически — реже. — Ну и заткнись тогда. Они доели в молчании, но это было хорошее молчание — спокойное, уютное, своё, какое бывает только у двоих людей, которым необязательно всё время говорить, чтобы чувствовать друг друга. Саша почти забыл о недавнем страхе, о той ледяной волне, что накрыла его с головой во время грозы. Почти. Остался только лёгкий, ноющий осадок где-то в глубине. И в этот момент, когда он уже расслабился, откинувшись на спинку кресла и прикрыв глаза, Август вдруг отставил свой поднос и внимательно, изучающе посмотрел на него. — Слушай, — начал он осторожно, подбирая слова. — Тут такое дело… — Что? — Саша мгновенно насторожился, открывая глаза. Он уже научился различать интонации Августа, и эта ему не понравилась. — Ты выглядишь… ну… — Август замялся, что было для него крайне нехарактерно. — Не очень. Совсем не очень. У тебя лицо зелёного оттенка, под глазами круги, как у панды после бессонной недели, и вообще вид такой, будто тебя час в стиральной машинке полоскали на интенсивном режиме. — Спасибо за комплимент, — фыркнул Саша, но без обиды. — Ты прямо мастер романтических речей, Август. Сердце моё просто разрывается от умиления. — Я не к тому, — Август чуть наклонился ближе, сокращая расстояние между ними. Его голос стал тише, интимнее. — Может, тебе стоит умыться? Воды холодной на лицо плеснуть? Освежиться? Легче станет, обещаю. Саша задумался. И правда — лицо горело, как в огне, во рту пересохло так, что язык, казалось, прилипал к нёбу, и лёгкая, противная тошнота всё ещё напоминала о себе, сидя где-то под ложечкой. — Наверное, да, — согласился он после паузы. — Только… — Что? — насторожился Август. — Пойдёшь со мной? — выпалил Саша и тут же почувствовал, как жар заливает щёки. — Ну, просто… на всякий случай. Август уставился на него с таким выражением лица, будто Саша только что предложил ему нечто совершенно невообразимое, например, спрыгнуть с самолёта без парашюта или станцевать лезгинку в проходе. — В туалет? — переспросил он медленно, с расстановкой, смакуя каждое слово. — Ты хочешь, чтобы я пошёл с тобой в туалет? В общественный туалет самолёта, где кабинка размером с лифт для очень худых людей? — Ну да, — Саша чувствовал, как уши начинают гореть, и это было ужасно. — А что такого? Что я такого спросил? — Саш, — голос Августа звучал подозрительно спокойно, даже слишком спокойно, что всегда было признаком того, что он внутренне умирает со смеху. — У тебя точно всё хорошо? Может, у тебя всё-таки сотрясение мозга от этой тряски? Или посттравматический синдром в острой фазе? Потому что звать меня с собой в туалет — это, знаешь ли, новый уровень близости. Мы к этому ещё не пришли. — Да нет же! — Саша уже жалел, что вообще открыл рот. Он готов был провалиться сквозь кресло, сквозь пол самолёта, прямо в океан. — Просто… ну, вдруг мне станет плохо? Или я упаду в обморок? Или меня там стошнит? — Или ты просто хочешь, чтобы я подержал тебя за ручку, пока ты будешь плескать водой себе в лицо? — закончил Август, и в его глазах уже открыто, беззастенчиво плясали бесенята. — Чтобы морально поддержал? — Заткнись, — буркнул Саша, отворачиваясь к иллюминатору, чтобы скрыть пунцовые щёки. — Я же о тебе забочусь. Вдруг ты тут без меня с ума сойдёшь от одиночества. — Ладно-ладно, — Август поднял руки вверх, изображая полную и безоговорочную капитуляцию. — Идём. Если у тебя такой фетиш — водить меня в общественные туалеты по всему миру, кто я такой, чтобы отказывать любимому человеку? — Какой ещё фетиш?! — возмутился Саша, но уже беззлобно, понимая, что его просто дразнят. — Ты невыносим, ты знаешь это? — Знаю, — кивнул Август с довольным видом, поднимаясь с кресла. — Ты мне уже говорил. Пошли, мой капризный, бледный, зелёный, но всё равно любимый русский. Они двинулись по узкому проходу между креслами, лавируя между выставленными ногами, сумками и дремлющими пассажирами. Саша шёл впереди, чувствуя спиной взгляд Августа, а Август — чуть сзади, придерживая его за локоть, будто и правда опасался, что тот упадёт в обморок прямо здесь, посреди салона. Несколько пассажиров проводили их взглядами — двое парней, идущих в туалет вместе, всегда вызывают определённое любопытство, — но Саше было абсолютно всё равно. Рядом с Августом он чувствовал себя в безопасности где угодно, даже в этом летящем в небе металлическом гробу, даже посреди океана, даже на краю света. Туалет оказался в хвостовой части самолёта — маленький, тесный, закуток, в котором с трудом можно было повернуться. Пахло характерной авиационной химией, пластиком и ещё чем-то неуловимо стерильным. Саша открыл дверцу, заглянул внутрь и обернулся к Августу. — Я быстро, — сказал он. — Постоишь тут? — Буду ждать здесь, — кивнул тот, прислоняясь плечом к стене напротив. — Как верный пёс у двери. Если что — кричи. — Хорошо пёсик, — фыркнул Саша и скрылся за дверью, щёлкнув замком. Август остался один в узком проходе. Он прислонился к стене, скрестил руки на груди и принялся рассеянно разглядывать пассажиров в хвостовой части. Кто-то спал, уткнувшись лицом в откидной столик. Кто-то читал книгу при слабом свете индивидуальной лампы. Кто-то смотрел фильм на планшете в наушниках. Обычная, будничная картина обычного, ничем не примечательного рейса. Он уже начал прикидывать, сколько времени прошло — минута, две, три, — и стоит ли начинать беспокоиться, когда вдруг почувствовал резкий, сильный толчок в плечо. Мимо, буквально протеревшись об него, не извинившись и даже не замедлив шага, прошёл мужчина. Невысокий, сухощавый, с характерными, острыми азиатскими чертами лица, которые невозможно спутать ни с чем. Одет в неприметную, тёмно-синюю, почти чёрную куртку, на голову низко надвинута бейсболка, скрывающая глаза. Он даже не обернулся, не бросил взгляда, просто скользнул дальше по проходу, как тень, как призрак, и растворился в полумраке салона, словно его и не было вовсе. Август нахмурился, провожая его взглядом, и вдруг опустил глаза вниз, к своим ногам. На полу, на идеально чистом сером ковролине, лежал маленький чёрный прямоугольник. Записка. Сердце пропустило один удар, второй, а потом забилось часто-часто, где-то в горле. Август на мгновение замер, оглядываясь по сторонам — никто не смотрел в его сторону, все были заняты своими делами. Он быстро, одним движением, наклонился и поднял её. Плотная, матовая, чёрная бумага. Никаких надписей снаружи, никаких опознавательных знаков. Только гладкая, холодная поверхность. Но внутри, он знал это наверняка, внутри будет что-то важное. Что-то, что предназначалось именно ему, Гансу Майеру, наследнику клана. Такие способы связи он узнавал из тысячи — старые, проверенные, конспиративные методы, когда нужно передать сообщение так, чтобы никто из посторонних не заметил, не догадался, не вмешался. Генрих. Или кто-то от него. Сердце пропустило ещё один удар. Август быстро, почти рефлекторно, зажал записку в кулаке и сунул руку в карман джинсов, пряча улику глубоко, в самое дно. И в ту же секунду щёлкнул замок туалетной двери. Август выдохнул, заставил лицо принять расслабленное, безразличное выражение, и сделал это ровно за долю секунды до того, как дверь распахнулась и оттуда вышел Саша — посвежевший, с мокрыми, тёмными прядями волос, прилипшими ко лбу, и чуть порозовевшими, отмытыми от бледности щеками. — Фух, — выдохнул он с облегчением. — Вроде легче. Воды холодной плеснул — реально помогло. И лицо ополоснул. И шею. Живительная сила, блин. — Вижу, — кивнул Август, стараясь, чтобы голос звучал обычно, ровно, без единой дрожи. Он даже улыбнулся краешком губ. — Выглядишь лучше. Почти как человек, а не как привидение. — Язва, — беззлобно огрызнулся Саша, выходя в проход и отряхивая мокрые руки о джинсы. — Идём назад? А то там наши, наверное, уже обыск объявили. — Идём. Они двинулись обратно к своим местам. Саша шёл впереди, чуть покачиваясь в такт движению самолёта, и Август смотрел на его затылок, на то, как смешно топорщатся мокрые вихры, которые так и не высохли до конца, на его узкие плечи, на расслабленную походку. И чувствовал, как в кармане, прижатом к бедру, жжёт, буквально прожигает ткань сложенная в несколько раз записка. Саша что-то заметил. Август понял это по тому, как на секунду, всего на одно короткое мгновение, напряглась его спина, когда они проходили мимо того самого места, где он только что стоял. Как будто Саша краем глаза уловил что-то — может, само движение, когда Август наклонялся и прятал руку в карман, может, выражение его лица, которое он не успел полностью скрыть. Но Саша не обернулся, не спросил, не подал виду. Он просто сел в своё кресло, поправил подушку под спиной и уставился в иллюминатор, за которым уже сгущались сумерки. Август опустился рядом, и какое-то время они сидели молча. Тишина была тяжёлой, наполненной невысказанным. — Всё нормально? — вдруг спросил Саша, не поворачивая головы. Его голос звучал ровно, но Август знал его слишком хорошо, чтобы не услышать в этом «нормально» скрытый вопрос. — Да, — ответил Август, может быть, слишком быстро. — А что? — Не знаю, — Саша пожал плечами, и это движение вышло каким-то неестественным, напряжённым. — Показалось. Наверное, паранойя после грозы. Август промолчал. Он чувствовал, чувствовал каждой клеткой, что Саша видел что-то. Может, не саму записку, но его движение, тот момент, когда он резко сунул руку в карман, его напряжённую спину, застывшую на секунду. Саша был наблюдательным, намного наблюдательнее, чем хотел казаться. Но он не спрашивал, и за это Август был ему благодарен. Потому что сейчас, здесь, в этом самолёте, летящем над Тихим океаном, среди обычных пассажиров, читающих книжки и смотрящих кино, он не хотел лгать. Но и правду сказать не мог. Не здесь. Не сейчас. Не так. — Отдыхай, — сказал он вместо ответа и осторожно, почти робко, накрыл ладонью Сашину руку, лежащую на подлокотнике. Его пальцы переплелись с пальцами Саши, сжав их в тёплом, надёжном замке. — Ещё лететь. Часа три, наверное. Поспи. Саша кивнул, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Его дыхание постепенно выровнялось, стало глубоким и ровным. Ресницы чуть подрагивали, но через пару минут он уже провалился в сон — тот самый, спасительный, который залечивает раны и стирает страхи. Август смотрел на него. Смотрел долго, не отрываясь. На этого родного, близкого, такого беззащитного сейчас человека, который доверчиво положил голову ему на плечо, который дышал в такт его сердцу, который даже во сне искал его тепло. И чувствовал, как внутри, где-то глубоко под рёбрами, разрастается холод. Записка в кармане жгла кожу даже сквозь плотную ткань джинсов. Она была там, напоминала о себе острым углом, упирающимся в бедро. Он знал, знал наверняка, что там будет что-то, что изменит всё. Что перевернёт их маленький, хрупкий мир с ног на голову. Что в Японии их ждёт не просто встреча с дядей, не просто знакомство с кланом, а что-то страшное, бесповоротное, окончательное. Но сейчас, пока Саша спал, положив голову ему на плечо, чувствуя сквозь сон его тепло и его присутствие, Август позволял себе просто быть. Просто сидеть. Просто держать его за руку. Просто смотреть, как подрагивают его ресницы и чуть приоткрыты губы. Потому что впереди была Япония. Но сейчас, после этого пережитого, общего, совместного ужаса, после всеобщей, коллективной истерики и такого же всеобщего, чудесного спасения, казалось, что они теперь способны справиться с чем угодно. С любым дядей. С любым кланом. С любой правдой. Потому что они были вместе. А это, как только что выяснилось на практике, работало лучше любого, самого сильного успокоительного. Самолёт коснулся взлётной полосы с едва заметным толчком — пилоты отработали посадку ювелирно, словно извиняясь за недавнюю тряску, словно хотели сказать: «Простите за тот ад, мы всё исправим». По салону прокатился единый, почти синхронный вздох облегчения — выдох двух сотен людей, которые только что заново родились. Кто-то даже захлопал, но хлопки были вялыми, усталыми, быстро утонули в общем шуме. Восемь часов полёта, пережитая гроза, паника, слёзы и общее нервное истощение сделали своё дело — пассажиры напоминали выжатые лимоны, из которых выпили весь сок, оставив только сухую, сморщенную кожуру. Саша открыл глаза и первым делом, как всегда в последнее время, посмотрел на Августа. Тот сидел с абсолютно невозмутимым, каменным лицом, но под глазами залегли тёмные, глубокие тени, а пальцы, сжимающие подлокотник, чуть заметно дрожали — мелкой, едва уловимой дрожью, которую можно было заметить, только если знать, куда смотреть. Устал. Тоже устал, просто никогда не показывает. Никогда не позволяет себе слабости на людях. — Прилетели, — выдохнул Саша, отлипая от его плеча, к которому привык за эти часы, как к единственно надёжной опоре в этом летающем кошмаре. Шея затекла, занемела от неудобной позы, в глазах песок, веки слипались, но внутри разливалось тёплое, живительное облегчение — земля. Твёрдая, надёжная, незыблемая земля под ногами. Скоро они ступят на неё, и этот бесконечный полёт останется просто страшным воспоминанием. — Прилетели, — эхом отозвался Август и чуть улыбнулся — той самой, редкой, только для Саши улыбкой, от которой у того сердце каждый раз пропускало удар и проваливалось куда-то в живот. Самолёт зарулил на стоянку, двигатели затихли, и в наступившей тишине стали слышны привычные, почти забытые за время полёта звуки — щелчки отстёгиваемых ремней, шорох вещей, приглушённый детский плач где-то впереди. Кто-то уже отчаянно тянулся к багажным полкам, хотя стюардессы ещё не разрешили вставать. — Дамы и господа, — раздалось из динамиков, и голос стюардессы звучал теперь расслабленно, почти празднично, — мы прибыли в международный аэропорт Нарита, город Токио. Местное время — 15:20. Температура за бортом +18 градусов, облачно, возможен небольшой дождь. Просим сохранять спокойствие и не вставать с мест до полной остановки двигателей. Благодарим вас за то, что выбрали нашу авиакомпанию. Приятного пребывания в Японии. Никто, конечно, не слушал. Все уже повскакивали с мест, полезли за сумками в багажные отсеки, создавая привычную, почти ритуальную неразбериху, которая бывает в каждом самолёте после посадки. Толкались локтями, перекрикивались, искали свои вещи. — Фух! — выдохнул Оливер через проход, поднимаясь и потягиваясь так, что хрустнули позвонки. — Живой! Не верится! Я думал, всё, капец, ампутация конечностей, конец света! — Не каркай, — Мари хлопнула его по спине, но по её лицу было видно, что она разделяет это чувство. — Главное, что долетели. Остальное — ерунда. — Для кого ерунда, а для кого и нервный тик на всю жизнь, — проворчал Оливер, почёсывая затылок. — У меня теперь, наверное, седина появится. Буду как дед. Сзади послышался громоподобный голос Лиама: — Мужики, я, кажется, понял, что такое настоящий страх! Это когда ты висишь в десяти тысячах метров и понимаешь, что твои бицепсы тебе не помогут! Его компания нервно захихикала, но как-то неуверенно, всё ещё зелёные после пережитого. — Лиам, ты же говорил, что настоящие мужчины ничего не боятся, — крикнул кто-то из его друзей. — Заткнись, — беззлобно огрызнулся Лиам. — Я передумал. Имею право. Саша усмехнулся, выбираясь из кресла. Ноги казались ватными, непослушными, будто он заново учился ходить после долгой болезни. Август встал следом, привычным движением поправил куртку и оглядел салон цепким, сканирующим взглядом. — Нормально? — тихо спросил он, касаясь пальцами локтя Саши. — Ага, — кивнул тот. — Трясёт только немного. С непривычки. — Пройдёт, — пообещал Август. Они присоединились к общей толпе, медленно продвигающейся к выходу. Впереди Вика с подружками уже щебетали о том, как они будут завтракать в настоящем японском кафе, и их голоса, такие живые и беззаботные, резко контрастировали с общей усталостью. — Девчонки, вы что, забыли, как мы полчаса назад орали от ужаса? — не выдержала Мари. — Так то было тогда, а сейчас — сейчас мы в Японии! — отмахнулась Вика, поправляя растрёпанные кудри. — Надо брать от жизни всё! — Вот именно — брать, — хмыкнул Лоренцо, который шёл чуть поодаль вместе с Мико. — Интересно, сколько ты возьмёшь, когда увидишь счёт в ресторане. Иена, между прочим, дорогая валюта. — А мы по гуглу всё посчитаем! — парировала Вика. Мико молчала, как всегда, но Саша заметил, как она обменялась быстрым, многозначительным взглядом с Лоренцо. Этот взгляд длился долю секунды, но Саша уже научился читать эти их безмолвные разговоры. Что-то было не так. Что-то было напряжённым, натянутым, как струна перед обрывом. Они вышли из самолёта в длинный, гофрированный рукав, ведущий в здание терминала. Воздух здесь был другим — влажным, чуть прохладным, с лёгким привкусом озона и чего-то неуловимо азиатского, что Саша не мог определить словами, но чувствовал кожей. Запах другой страны, другой жизни. — Вау, — выдохнул Оливер, когда они вошли в основное здание аэропорта. — Вот это да! Смотрите, тут всё на японском! — И на английском, — поправила Мари, указывая на таблички. — Видишь, дублируют. — Ага, но японские иероглифы такие красивые! Как рисунки! Аэропорт Нарита встретил их стерильной чистотой, приглушённым светом и той особенной, вежливой тишиной, которая отличает Японию от всего остального мира. Люди здесь не кричали, не толкались, не бежали сломя голову — они двигались плавно, размеренно, с каким-то внутренним достоинством. Даже очередь на паспортном контроле, длинная, извивающаяся, как змея, сохраняла идеальный порядок — никто не пытался пролезть без очереди, не возмущался, не раздражался. — Культурный шок, — прошептал Саша, оглядываясь по сторонам. Август рядом с ним был напряжён, как сжатая пружина. Его взгляд скользил по лицам встречающих, по сотрудникам аэропорта, по табличкам с названиями рейсов. Он искал что-то. Или кого-то. — Волнуешься? — тихо спросил Саша, касаясь его руки. — Нет, — слишком быстро ответил Август. — Просто… оцениваю обстановку. Саша кивнул, хотя понимал, что это не всё. Но давить не стал. Не здесь. Не сейчас. Паспортный контроль прошёл на удивление быстро — японские пограничники работали чётко, как хорошо отлаженный механизм, с улыбками ставили штампы и желали приятного пребывания. Саша протянул свой загранпаспорт, глянул в камеру для снятия отпечатков пальцев, и через минуту уже был по ту сторону, в зоне получения багажа. — Лёгкая рука у тебя, — заметил Оливер, подходя к транспортёрной ленте. — Я всегда дольше всех прохожу, вечно какие-то вопросы задают. — Это потому, что у тебя лицо подозрительное, — хмыкнула Мари. — У меня лицо интеллигентное! — Одно другому не мешает. Багаж пришлось ждать минут двадцать. Лента монотонно ползла, выбрасывая чемоданы один за другим. Саша поймал свой и почувствовал что-то вроде успокоения — знакомый предмет в чужой стране, маленький кусочек дома. — Август, вон твой, — кивнул он на чёрный, строгий чемодан, который выглядел так же, как его хозяин — сдержанно и дорого. Август молча снял его с ленты и поставил рядом. — Все всё забрали? — засуетилась Анна Викторовна, пересчитывая чемоданы, сумки, рюкзаки. — Ничего не забыли? Проверяйте! В Японии вещи дорогие, покупать новые накладно! — Да помним мы, — отмахнулся Лоренцо, закидывая рюкзак на плечо. — Анна Викторовна, вы как наседка, честное слово. — А вы как неблагодарные цыплята, — парировала она, но беззлобно. Мико стояла чуть поодаль, опершись на свою маленькую сумку, и наблюдала за происходящим с каменным лицом. Она была дома, и это чувствовалось в её позе, в её взгляде — она стала ещё более собранной, ещё более холодной, ещё более чужой. — Выход в город через таможню, — объявила она, когда все собрались. — Зелёный коридор, нам нечего декларировать. Дальше нас встретят. Они двинулись за ней — шумной, разношёрстной толпой, привлекая внимание прохожих. Японцы вежливо отводили взгляды, но Саша чувствовал их любопытство — группа иностранцев с чемоданами, громко говорящих на непонятном языке, выделялась здесь, как стая попугаев среди воробьёв. Анна Викторовна семенила рядом, то и дело пересчитывая группу и заглядывая в какие-то бумажки, которые она судорожно сжимала в потных, дрожащих ладонях. Её каблучки нервно цокали по блестящему полу аэропорта, создавая суетливый, тревожный ритм, который отдавался в висках Саши глухой пульсацией. — Так, все на месте? — бормотала она, вскидывая близорукие глаза от списка и впиваясь взглядом в лица. — Саша, Оливер, Мари, Вика… — её палец скользил по строчкам, губы шевелились, отсчитывая фамилии. — Лиам, где Лиам? — Здесь я, — буркнул Лиам, выныривая из-за спины одного из своих парней, словно нехотя являя себя миру. Он выглядел помятым — сказалась бессонная ночь, пережитый в самолёте стресс и, кажется, отсутствие нормального завтрака. Под глазами залегли тени, светлые волосы торчали в разные стороны, а на лице застыло выражение глубокого, вселенского недовольства. — Чего орёте-то? Не глухой, слышу. — Никто не орёт, — обиженно поджала губы Анна Викторовна, поправляя очки на переносице. — Я контролирую процесс. Это моя обязанность — следить, чтобы никто не потерялся. — Контролёрша, — фыркнул кто-то из компании Лиама — кажется, долговязый Коля — но фыркнул тихо, себе под нос, чтобы не нарваться на нравоучительную лекцию. Они прошли по длинному, бесконечному коридору, стены которого были отделаны светлым пластиком и стеклом. Солнце, пробивающееся сквозь огромные панорамные окна, слепило глаза, отражалось от блестящего пола, создавая ощущение нереальности, какого-то сюрреалистичного сна. Потом спустились на эскалаторе — медленно, плавно, как в замедленной съёмке, — и оказались в огромном зале, где уже вилась длиннющая, извивающаяся, как гигантская змея, очередь к паспортному контролю. Людей было много. Очень много. Человек двести, наверное, а может, и все триста. Они стояли плотной массой, говорили на разных языках, кто-то зевал, кто-то пил кофе из пластиковых стаканчиков, кто-то раздражённо смотрел на часы. Над головами висел монотонный гул голосов, смешанный с объявлениями по громкой связи на японском и английском. — Ого, — присвистнул Оливер, вытягивая шею, чтобы рассмотреть очередь. — Это мы сейчас сколько стоять будем? Час? Два? — Дольше, — равнодушно бросил Лоренцо, даже не глядя на очередь. Он стоял, прислонившись плечом к колонне, и листал что-то в телефоне с видом человека, которого вообще ничего не волнует. — Добро пожаловать в Японию, ребята. Здесь всё делается медленно, но качественно. Очереди — национальный вид спорта, кажется. — Слушайте, — подал голос Коля, долговязый блондин из компании Лиама, переминаясь с ноги на ногу. — Я в туалет хочу. Очень. С самого самолёта терплю, уже сил нет. — И я, — поддержал его второй, рыжий Пашка, который тоже как-то странно ёрзал на месте. — Если мы сейчас в очереди встанем, потом не вырвешься. — И я, — неожиданно присоединился Оливер. — Чего зря мучиться, в самом деле? Очередь всё равно длинная, минут двадцать точно проторчим. Успеем сбегать. Лиам посмотрел на Августа, который стоял чуть поодаль, засунув руки в карманы, с непроницаемым лицом, потом перевёл взгляд на Анну Викторовну. — Ну чего, отойдём? — спросил он тоном, не терпящим возражений. — Быстро сбегаем туда и обратно. Пять минут — и мы тут как тут. — А если мы потеряемся? — забеспокоилась Анна Викторовна, и в её голосе явственно проступили панические нотки. Она схватилась за свой список, как за спасательный круг. — Японский знают только трое! Аэропорт огромный! Вывески все на иероглифах! — Вывески везде дублируются на английском, — успокоил её Оливер, даже не повышая голоса. Его тон действовал на Анну Викторовну лучше любого успокоительного. — И мы, в конце концов, не маленькие дети. Давайте так: вы с Мико и Лоренцо занимаете очередь, продвигаетесь медленно, а мы быстро сходим в туалет и вас догоняем. Никто никого не потеряет. — Я тоже хочу! — подхватила Вика, дёргая Мари за рукав. — Мари, пойдём с нами? А то одной как-то… ну их, пацанов. Мари кивнула, поправляя на плече сумку. Она выглядела уставшей после перелёта, но держалась молодцом. — Только быстро! — строго сказала Анна Викторовна, поднимая указательный палец вверх, как школьная учительница. — Я серьёзно! Минута туда, минута обратно! Я засекаю время! — Есть, мамочка, — хмыкнул Лиам, криво усмехнувшись, и махнул своим. — Погнали, пацаны. Девчонки, с нами или как? — С вами, — Вика уже тащила Мари в сторону указателей. Саша поймал взгляд Августа. Этот короткий, но такой ёмкий взгляд, в котором было столько всего: и беспокойство, и нежность, и этот вечный, привычный контроль, с которым Август следил за ним, словно боялся, что Саша растворится в воздухе, исчезнет, потеряется. — Ты как? — тихо спросил Август, когда все двинулись в сторону туалетов. — Нормально? Голова не кружится? — Ага, — кивнул Саша, чувствуя, как от этого простого вопроса внутри разливается тепло. — Всё хорошо. Только тоже… ну, в туалет хочу. — Он замялся, чувствуя себя неловко. — Ты со мной? Август усмехнулся уголком губ — той самой редкой, тёплой усмешкой, которую Саша так любил. — Фетиш продолжается? — вполголоса пошутил он, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. — Ладно, иди. Я посторожу очередь. Только быстро, а то Анна Викторовна правда засекает, и она, кажется, настроена серьёзно. Саша хмыкнул в ответ и двинулся за остальными, то и дело оглядываясь на Августа, который уже разворачивался к очереди, встраиваясь в неё вместе с Лоренцо и Мико. Мужской туалет в аэропорту Нарита оказался образцом японской функциональности и почти стерильной чистоты — всё блестело, сверкало, отражало свет многочисленных ламп и пахло хвоей с какими-то цитрусовыми нотками. Пол был настолько чистым, что казалось, по нему можно есть. Парни рассредоточились у писсуаров, и на пару минут воцарилась тишина, нарушаемая только звуками льющейся воды и редкими вздохами облегчения. — Фух, — выдохнул Оливер, закончив и подходя к длинному ряду раковин с зеркалами во всю стену. — Жить можно. А то я уже думал, лопну. Саша встал рядом, тоже включая воду. Холодные струи приятно освежали разгорячённое лицо, смывали остатки сна и пережитого в самолёте ужаса. Он с наслаждением ополоснул лицо, шею, запястья. — Слушай, Саш, — вдруг заговорил Оливер, щедро намыливая руки жидким мылом из автоматического дозатора. — Я тут в самолёте вставал, когда вы уже спали. Где-то перед грозой. Саша замер на секунду, продолжая умываться, но краем глаза, боковым зрением, внимательно следя за отражением Оливера в огромном, идеально чистом зеркале. Сердце пропустило один удар, потом второй, а потом забилось чаще, ровно настолько, чтобы Саша это почувствовал, но, чтобы это не отразилось на лице. — И? — спросил он как можно более равнодушно, стараясь, чтобы голос звучал обычно. — И видел вас, — Оливер улыбнулся в зеркало, но как-то без задней мысли, без намёка, просто констатируя факт. — Вы так мило спали. Честно. Ты на плече у Августа, голову ему на плечо положил, а он тебя рукой обнимает, прям прижимает к себе. — Оливер хохотнул добродушно. — Прямо как два голубка на жёрдочке. Вы, видимо, сильно устали, если так крепко уснули. Я мимо проходил, а вы даже не шелохнулись. Саша почувствовал, как щёки заливает предательским, горячим румянцем. Он уткнулся в ладони, делая вид, что тщательно, очень тщательно умывается, чтобы скрыть это дурацкое, детское смущение, которое всегда его выдавало. — Ага, — выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал обычно, буднично, как ни в чём не бывало. — Видимо, сильно глубоко спали. Даже не заметили. Вырубились просто. Лиам, стоявший у соседней раковины и делавший вид, что занят исключительно своими руками, резко поднял голову и бросил быстрый, цепкий взгляд на Сашу в зеркало. В его глазах мелькнуло понимание — острое, моментальное, как вспышка. Он-то знал. — Оливер, — вмешался Лиам, нарочито громко вытирая руки бумажным полотенцем, сминая его с шуршанием, — ты бы лучше за собой следил, а не за спящими. А то вечно подглядываешь, как какой-нибудь извращенец. Это, между прочим, неприлично. — Я не подглядывал! — возмутился Оливер, округляя глаза. Его щёки даже слегка порозовели от несправедливого обвинения. — Я просто проходил мимо! У меня ноги затекли от этого сидения, я решил пройтись по салону, размяться. А вы мимо проходите, сами всё видите! — Конечно-конечно, — усмехнулся Пашка, рыжий друг Лиама, вытирая руки о джинсы, потому что бумажные полотенца закончились. — Шёл мимо, а сам в чужие кресла заглядывал, рассматривал, кто как спит. Шпион, блин, недоделанный. Тебя бы в разведку — сразу бы раскрыли. — Да идите вы, — беззлобно отмахнулся Оливер, но тему развивать не стал. Он вообще был неконфликтным парнем и предпочитал не ввязываться в перепалки. Лиам бросил скомканное полотенце в урну с точностью баскетболиста и махнул своим. — Ладно, мужики, двинули. А то наша мамочка Анна Викторовна уже, наверное, обыски объявила и в розыск подала. Нас ведь тут целая делегация, между прочим. Он на прощание кивнул Саше — коротко, едва заметно, но очень многозначительно, одними глазами. Саша ответил таким же коротким, благодарным кивком. С Лиамом было надёжно. Он, конечно, тот ещё тип, но своих не сдавал. Компания Лиама вывалилась из туалета, гомоня и толкаясь, как стайка молодых щенков, забыв про сон и усталость. Оливер задержался на секунду, поправляя очки перед зеркалом и приглаживая непослушные вихры, и тоже вышел, бросив на прощание: — Догоняйте, я пока очередь займу, а то без меня уйдут. Саша остался один. Один в этом стерильно-чистом, светлом, пахнущем хвоей помещении, где было так тихо, что слышно было, как гудит лампа дневного света под потолком. Он долго стоял у раковины, глядя на своё отражение в зеркале. Из гладкой, блестящей поверхности на него смотрел бледный, осунувшийся парень с тёмными, глубокими кругами под глазами, которые не мог скрыть даже искусственный свет, и мокрыми, медными прядями волос, прилипшими ко лбу. Взгляд — немного испуганный, немного растерянный, затравленный, как у зверька, который чувствует опасность, но не знает, откуда она придёт. — Спокойно, — сказал он себе шёпотом, впиваясь взглядом в свои собственные зрачки. — Всё нормально. Оливер ничего не знает. Просто совпадение. Просто увидел, как вы спите. Ничего особенного. Он плеснул в лицо ещё пригоршню ледяной воды, смывая остатки липкого страха, вытерся бумажным полотенцем, тщательно, до скрипа, пригладил волосы руками, поправил воротник футболки и, глубоко вздохнув, вышел в коридор. И замер. Коридор был пуст. Совершенно. Абсолютно. До звона в ушах. Только ровные ряды ламп под потолком, только блестящий пол, уходящий в бесконечность, только указатели с иероглифами, мигающие табло и ни одного знакомого лица. Саша прошёл вперёд быстрым шагом, завернул за угол — никого. Вернулся назад, выглянул в огромный зал, где всего несколько минут назад должна была быть очередь к паспортному контролю, где остались Август, Лоренцо, Мико и Анна Викторовна. Очередь была — длинная, извилистая, плотная, — но людей из его группы в ней не наблюдалось. Совсем. Ни одного лица, которое он мог бы узнать. Сердце ёкнуло, провалилось куда-то вниз, в желудок, и забилось там, где-то в районе пупка, часто-часто, как птица в силках. — Блин, — выдохнул Саша, чувствуя, как воздух выходит из лёгких и не возвращается. — Блин, блин, блин, блин. Он заметался по коридору, заглядывая во все проходы, во все ответвления, в каждую дверь, которая попадалась на пути. Ни Анны Викторовны с её дурацким списком, ни невозмутимого Лоренцо, ни молчаливой Мико, ни Вики с Мари, ни Лиама с его шумной компанией. И главное — ни Августа. Ни его высокой, чуть сутулой фигуры, ни его тёмных волос, ни его спокойного, уверенного взгляда, который всегда говорил: «Я здесь, я рядом, всё под контролем». — Да как так-то? — прошептал он в пустоту, и голос его прозвучал жалко, тонко, по-детски. — Я же всего на пять минут! На пять грёбаных минут! Он судорожно полез в карман, выхватил телефон, трясущимися пальцами разблокировал экран. Связи не было. Ноль. Пусто. Ни одной палочки. То ли японская сеть ещё не подключилась автоматически, то ли в этом огромном здании из стекла и бетона были какие-то глушилки, то ли просто не повезло. Саша почувствовал, как к горлу подкатывает знакомая, липкая, тошнотворная паника. Та самая, что накрыла его в самолёте во время грозы. Только сейчас не было Августа рядом, который мог бы обнять и сказать, что всё будет хорошо. Тысячи людей сновали мимо него — японцы, европейцы, американцы, китайцы, — говорили на непонятных языках, смеялись, спешили по своим делам, толкались, извинялись. Указатели пестрели иероглифами, которые для Саши были просто набором чёрточек, не имеющих никакого смысла. Табло мигали рейсами, объявления гремели на японском, потом на английском, но слова пролетали мимо сознания, не задерживаясь. И ни одного знакомого лица. Он остался один. В чужой стране. В огромном, бесконечном, равнодушном аэропорту, который жил своей жизнью, дышал своим дыханием, и ему не было никакого дела до какого-то там растерянного русского парня. Без связи. Без карты. Без денег, в смысле, без иен, только рубли на карточке, которой здесь никто не возьмёт. Без малейшего понятия, куда идти, кого спрашивать, что делать. Саша прислонился спиной к холодной, гладкой стене и закрыл глаза, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, пытаясь вдохнуть, выдохнуть, взять себя в руки. Но паника накатывала волнами, смывая остатки самообладания. Вокруг шумела чужая, равнодушная толпа, а он стоял, прижавшись спиной к стене, и чувствовал, как мир рушится, рассыпается на мелкие осколки, как карточный домик от одного неосторожного движения. И впервые за долгое время Саша по-настоящему, до дрожи в коленях, испугался. Не грозы. Не самолёта. Не правды о клане. А того, что он может не найти Августа. Потерять его в этой чужой, бесконечной стране. Остаться без его голоса, без его рук, без его спокойного «я рядом». Этот страх был страшнее всего.

***

Они шли по бесконечному стеклянному коридору аэропорта Нарита, и настроение у всех было почти эйфорическим. Земля под ногами казалась незыблемой, а пережитая в самолёте гроза — далёким и нестрашным сном, страшной сказкой, которая наконец закончилась. Вокруг сновали японцы — говорящие на своём певучем, мелодичном языке, одетые аккуратно и со вкусом, витрины магазинов манили яркими вывесками с иероглифами, похожими на замысловатые рисунки, а в воздухе витал непривычный, но уже манящий запах васаби и соевого соуса из ближайшего фуд-корта, смешанный с ароматом свежесваренного риса и ещё чего-то неуловимо азиатского. — Вы только посмотрите! — Вика крутила головой во все стороны с такой скоростью, что, казалось, вот-вот оторвётся и улетит. Её кудряшки подпрыгивали в такт шагам, глаза горели восторгом, и она едва не врезалась в прохожих, которые вежливо уворачивались в последний момент. — Это же настоящая Япония! Я столько лет мечтала сюда попасть! Столько лет! Представляете? — Осторожнее, — усмехнулась Мари, придерживая подругу за локоть, когда та очередной раз чуть не вписалась в колонну. — Разобьёшь нос о первую же колонну — и фоткаться будет нечем. А без фоток ты лопнешь от расстройства. — А фоткаться здесь где? — оживилась одна из девчонок Вики, щёлкая телефоном направо и налево, будто пыталась запечатлеть каждый миллиметр этого нового мира. — Ой, смотрите, автоматы с едой! А это что за штука? Там лапша? Или суп? А вон там — с игрушками! — Это вендинговый автомат, — снизошёл до объяснения Лоренцо, которого, так же можно было назвать местным. — В Японии они на каждом углу. Тут можно купить всё: от газировки до зонтиков, от носков до горячей лапши. Япония — рай для любителей автоматов. — Круто! — восхитилась Вика, хлопая в ладоши. — Надо будет обязательно попробовать! Всё попробовать! И лапшу, и газировку, и эти… как их… онигири? Оливер шагал рядом с Мари, поправляя очки и с умным видом разглядывая указатели, испещрённые иероглифами и дублированные английским. — Кстати, я читал, что в Нарите есть специальный сад на крыше, — сообщил он с видом заправского экскурсовода. — Для тех, у кого долгая пересадка. Там даже пруд с карпами и настоящие японские фонари. Может, если успеем, сходим? Хотя бы на полчасика? — Мы не на пересадке, Оливер, — фыркнул Лиам, закатывая глаза. — Мы вообще-то прилетели. Конечная остановка. Сейчас паспортный контроль, багаж, таможня, автобус — и никаких садов. Ты в академии будешь любоваться на карпов, если повезёт. — Можно подумать, ты бы пошёл в сад, — поддел его Пашка, рыжий друг Лиама, с хитрым прищуром. — Ты же в садах только розы от крапивы отличаешь, и то с подсказками. — А ты вообще молчи, ботаник, — беззлобно огрызнулся Лиам, но в его голосе чувствовалась привычная, почти братская насмешка. — Твоя задача — чемоданы таскать. — Сам таскай, интеллигенция! Август шёл чуть позади основной группы, поглядывая по сторонам. Он чувствовал странную неловкость — чего-то не хватало. Какой-то детали, которая выбивала картину из равновесия. Он машинально коснулся кармана джинсов, где лежала чёрная записка, — на месте, жжёт кожу даже сквозь ткань. Обернулся назад, на толпу, текущую за ними бесконечной рекой… И замер. — Саша? — позвал он негромко, почти шёпотом, но никто не откликнулся. Сердце пропустило удар. Он остановился, пропуская людей мимо, и всмотрелся в лица. Мелькали японцы с невозмутимыми лицами, европейцы с чемоданами, китайские туристы с камерами — но знакомой русой макушки, чуть взлохмаченной, с вечно торчащим вихром, нигде не было. — Август, ты чего? — обернулась Мари, заметив, что он отстал. В её голосе прозвучало недоумение. — Где Саша? — спросил Август, и в его голосе проскользнули металлические, режущие нотки, от которых у Мари мурашки побежали по спине. Мари удивлённо оглянулась, покрутила головой, будто Саша мог материализоваться из воздуха. — А разве он не с тобой? — спросила она растерянно. — Он же в туалет пошёл вместе со всеми. Я видела, как он заходил. Август сжал челюсть так, что на скулах заходили желваки. — Он вышел оттуда? — спросил он, и голос его стал тише, а значит — опаснее. — Я не видел. Я думал, он с вами. Я ждал его в очереди. — Мы думали, он с тобой, — вмешался Оливер, подходя ближе и тоже начиная нервничать. — Он же последним оставался. Думал, вы вместе идёте. Вы же обычно вместе… — Мы не вместе, — отрезал Август. — Я ждал его в очереди. Он не вернулся. Совсем. Группа остановилась, создавая затор в потоке людей. Повисла нехорошая, тяжёлая пауза. Все переглядывались, и в каждом взгляде читалась растущая тревога. — Как это не вернулся? — подал голос Лиам, и в его обычно насмешливом, развязном тоне прорезалась искренняя, неподдельная тревога. Он даже перестал жевать жвачку. — Мы все вышли, он один там остался? Мы же не оглядывались каждую секунду, но… — Выходит, что так, — тихо сказал Лоренцо, переглянувшись с Мико. В их взглядах промелькнуло что-то такое, что Август расшифровал мгновенно: они знали, что в этой поездке может случиться всякое. Но чтобы так быстро? — Боже мой! — всплеснула руками Анна Викторовна, которая только что подошла к ним, что-то помечая в своём бесконечном блокноте, и теперь замерла с открытым ртом. — А где Саша? Мы кого-то потеряли? Мы потеряли Сашу? — Голос её срывался на фальцет. — Похоже, что да, — мрачно ответил Август, и каждое слово падало в тишину, как тяжёлый камень. — Он остался в туалете, а мы ушли. Мы его бросили. — Как вы могли?! — запричитала Анна Викторовна, хватаясь за сердце так драматично, будто у неё прямо сейчас начинался инфаркт. — Я же просила всех держаться вместе! Я же говорила: не расходиться, не теряться, быть как цыплята под наседкой! А вы!.. А он!.. Ой, беда-то какая! Ой, что теперь делать? — Спокойно, — Мико подняла руку, останавливая начинающуюся истерику одним этим жестом. Её голос, ровный и холодный, подействовал лучше любого успокоительного. — Паника не поможет. Когда выходили из туалета, вы видели его? Кто-нибудь? — Я видел, — кивнул Лиам, сосредоточенно хмурясь, пытаясь вспомнить детали. — Он умывался, стоял у раковины. Я ему кивнул — он кивнул в ответ. Я подумал, что он сейчас до полоснётся и выйдет. И вышел. Думал, он за нами идёт. — Я тоже думал, что он сзади, — добавил Пашка, нервно теребя лямку рюкзака. — Мы ж не оглядывались каждую секунду. Там народу было полно, все толкались. — Я ушёл самый первый, — повторил Оливер, начиная заметно нервничать. Губы его дрожали, очки сползли на нос. — Мне и в голову не пришло, что он не пойдёт. Он же не ребёнок, в конце концов! Он взрослый человек! — А теперь что делать? — испуганно спросила Вика, прижимая сумочку к груди, как щит от всех напастей. В её глазах блестели слёзы. — Мы же в чужой стране! Он без телефона, без денег, без карты, без японского языка! Он же пропадёт! — У него есть телефон, — резко оборвал Август, доставая свой и трясущимися пальцами разблокируя экран. — Я позвоню. Он набрал номер, прижал трубку к уху. Секунда. Две. Три. Тишина. Потом короткие гудки и механический голос, сообщающий что-то по-японски. Он опустил руку, и лицо его стало ещё мрачнее, ещё белее, ещё страшнее. — Не ловит. Роуминг ещё не подключился. Или глушилки в здании. — У меня тоже глухо, — проверил Оливер, тыкая в экран. — И у меня, — кивнула Мари, качая головой. — И у всех, — подтвердил Лоренцо, убирая телефон. — Здесь зона плохого приёма. Металл, бетон, далеко от вышек. — Да что ж такое! — всплеснула руками Анна Викторовна. — Надо идти в справочную! Или к охране! Или в полицию! — Для начала надо вернуться к тому месту, где мы его потеряли, — твёрдо сказал Август, беря ситуацию в свои руки. Голос его звучал жёстко, как команда. — Может, он стоит там и ждёт нас, боится сдвинуться с места. — А если он пошёл искать нас и заблудился ещё больше? — резонно предположил Лоренцо. — Тогда мы разминемся окончательно, и найти друг друга будет ещё сложнее. — Риск, — коротко бросила Мико, взвешивая варианты. — Но надо пробовать. Стоять на месте — не вариант. — Я останусь здесь, на этом месте, — решил Август, оглядывая приметы: указатель выхода, огромный рекламный щит с улыбающейся девушкой, автомат с газировкой. — Это ориентир. А вы идите к туалету и обратно. Быстро. Если найдёте — звоните, как только появится связь. Если нет — встречаемся здесь через десять минут. — А если он уйдёт с места? — засомневалась Мари. — Если испугается и пойдёт бродить? — Тогда будем подключать охрану, полицию и искать по всему аэропорту, — отрезал Август, и в его голосе звякнула такая сталь, такой холод, что всем стало не по себе. — Я с тобой останусь, — вызвался Лиам, выступая вперёд. — Идём, — кивнул Лоренцо и вместе с Мико, Оливером и Мари быстрым шагом, почти бегом, направился назад, к туалетам, откуда они все только что пришли. Анна Викторовна осталась на месте, пританцовывая от нервного возбуждения и то и дело выглядывая то в одну, то в другую сторону. — Ой, господи, ой, господи, ой, господи, — бормотала она, теребя в руках блокнот и вырывая из него клочки бумаги. — Что я Николаю Александровичу скажу? Что я его сына, его единственного сына, в первый же день в чужой стране потеряла? Он же меня убьёт! Он же меня просто убьёт на месте! А потом воскресит и снова убьёт! — Не убьёт, — сквозь зубы процедил Август, не сводя глаз с толпы, с этого бесконечного потока чужих, равнодушных лиц. — Потому что мы его найдём. Обязательно найдём. — А если не найдём? — заламывая руки, спросила Анна Викторовна. Август промолчал. Лиам, стоящий рядом, заметил, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих ремень сумки до хруста. И как мелко, едва заметно дрожат его губы. — Найдём, — сказал Лиам твёрдо, положив руку Августу на плечо. Тот дёрнулся, но не сбросил. — Куда он денется, этот Саша? Он парень умный, не пропадёт. Просто растерялся. Сейчас выйдет. Минуты тянулись бесконечно, резиново, невыносимо. Каждая секунда длилась вечность. Толпа текла мимо — чужая, равнодушная, безликая, и с каждой секундой надежда таяла, как кусок льда на раскалённой сковороде. Август впивался взглядом в каждое знакомое лицо, в каждую рыжую макушку, в каждую синюю толстовку, но видел только незнакомцев, только чужих людей. Наконец из толпы показалась группа возвращающихся. Они шли быстро, но лица у всех были мрачные, и Август понял всё ещё до того, как они открыли рты. — Пусто, — выдохнула Мари, подбегая и хватая ртом воздух. — Мы дошли до туалета, заглянули внутрь, покричали, даже в кабинки заглянули — никого. Он не ждёт там. Совсем. — Значит, пошёл искать нас, — констатировал Лоренцо, и голос его звучал глухо. — Или просто пошёл вперёд, надеясь догнать. — Или его уже украли! — в ужасе воскликнула Анна Викторовна, и глаза её стали круглыми, как монеты. — В Японии же тоже есть маньяки! Преступники! Похитители людей! — В Японии самый низкий уровень преступности в мире, — машинально поправил Оливер, но тут же осекся под убийственным взглядом Августа. — Но… всякое бывает, конечно… — Хватит, — оборвал Август. Голос его был тихим, но в этой тишине слышалась угроза. — Идём к охране. Остальные — не расходиться. Ни на шаг. Стоим кучно. Ясно? — Ясно, — хором ответили все, чувствуя, что спорить с Августом в таком состоянии — себе дороже. Они двинулись к стойке информации, где в синих униформах стояли сотрудники аэропорта — невозмутимые, вежливые, словно вышедшие из рекламы японского сервиса. Анна Викторовна рванула вперёд, размахивая руками, как ветряная мельница в ураган. — Please! — закричала она на весь зал, привлекая внимание всех окружающих. — Help! Please help me! We've lost a student! Охрана! Прекрасно! — Она пыталась жестами изобразить Сашу: показывала на свой рост, на голову, на лицо, размахивала руками. — Such big eyes! That's it! — Она растопырила пальцы вокруг своих глаз, изображая «большие глаза» так, что стала похожа на удивлённую лягушку. —Orange hair clothes oh some clothes…— Она запуталась, замолчала и уставилась на охранника с таким отчаянием, будто от него сейчас зависела её жизнь. Охранник, невозмутимый японец лет сорока с идеальным пробором и вежливой улыбкой, смотрел на неё с вежливым недоумением и лёгким испугом. Он явно не понимал ни слова из этой эмоциональной тирады. — I'm sorry, ma'am, I don't quite understand… — начал он на ломаном, неуверенном английском, но Анна Викторовна уже снова открыла рот для новой порции крика. Август шагнул вперёд, мягко, но настойчиво оттесняя Анну Викторовну в сторону, и заговорил на чистом, безупречном, почти академическом японском. Его голос звучал спокойно и уверенно, и охранник сразу же расслабился, внимательно слушая, кивая и даже делая пометки в блокноте. — 私たちはグループの1つを失いました — начал он. — 若い男、19歳、ロシア人、赤い髪、短い、緑の目、身長約185。 彼は青いパーカー、軽いジーンズ、黒いスニーカーを着ていました。 彼は彼と一緒に小さなバックパックを持っています。 彼は最後に国際線ターミナルの到着エリアにある男性用トイレで見られました。 Охранник кивнул, задал несколько уточняющих вопросов, потом взял рацию и что-то быстро, деловито проговорил в неё. В его голосе чувствовалась привычная собранность. — Они объявят по громкой связи, — сказал Август, поворачиваясь к группе. — На японском и английском. И камеры просмотрят, попробуют отследить его маршрут. Сказали ждать здесь, у стойки. Не расходиться. — Ждать? — взвилась Анна Викторовна, снова хватаясь за сердце. — Мы не можем ждать! Он же там один, бедный мальчик, в чужой стране, без языка, без денег! Ему страшно, он плачет, наверное! — Можем и будем, — отрезал Август, и в его голосе было столько холода, столько стали, столько сдерживаемой ярости и отчаяния, что Анна Викторовна мгновенно притихла, только всхлипнула и закусила губу. Они стояли у стойки, привлекая внимание прохожих — кучка иностранцев с потерянными, испуганными лицами, застывшая посреди людского потока, как островок в бушующем море. Вика тихо всхлипывала, уткнувшись в плечо Мари. Оливер кусал губы и теребил ремешок рюкзака. Лиам и его парни мрачно переглядывались, не зная, чем помочь. Лоренцо и Мико стояли чуть поодаль, и по их лицам было видно, что они просчитывают варианты, и варианты эти были неутешительными. Август не сводил глаз с коридора, откуда мог появиться Саша. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучала кровь, и впервые за долгое время он не мог совладать с паникой. Она поднималась изнутри липкой, холодной волной, грозя затопить всё. Громкая связь щёлкнула, и приятный женский голос на японском и английском повторил описание пропавшего, просьбу подойти к стойке информации. Люди вокруг на секунду замирали, прислушивались, но потом снова текли дальше по своим делам. Никто не вёл за руку растерянного русского парня в синей толстовке. Минуты тянулись. Пять. Десять. Пятнадцать. Август уже готов был сорваться с места и бежать сам, обыскивать каждый угол этого проклятого аэропорта, когда вдруг Лиам, стоящий чуть сбоку, схватил его за руку.

***

Саша тем временем уже десять минут бродил по бесконечным коридорам аэропорта, чувствуя себя персонажем дешёвого фильма ужасов, где герой обречён вечно плутать в лабиринте, пока не сойдёт с ума. Он заходил в одни коридоры — с одинаковыми табличками и указателями, выходил из других, поднимался на эскалаторах, которые везли его куда-то не туда, спускался вниз по лестницам, ведущим в новые залы, но вокруг были только чужие лица, равнодушные и спешащие, и непонятные иероглифы на вывесках, которые смотрели на него насмешливо, как зашифрованные послания инопланетян. — Да ёлки-палки, — бормотал он себе под нос, сжимая кулаки в карманах и пытаясь не поддаваться липкой, подступающей к горлу панике. — Ну куда они все делись? Как можно было так разминуться? Мы же всего на пять минут разошлись! Он уже хотел вернуться к проклятому туалету — вдруг они там, ждут его? — но побоялся снова разминуться, окончательно и бесповоротно. В кармане лежал мёртвым грузом телефон, который упорно не хотел ловить сеть, показывая только одну печальную надпись: «No service». Никакого вай-фая, никаких звонков, никакой надежды. Внезапно из динамиков над головой раздался голос — сначала на японском, мелодичном и непонятном, потом на английском, чётком и деловом: — Attention please: we are looking for a lost passenger from the arrival group. Alexander Romanov, please proceed to the information desk in the central hall. Repeat: Alexander Romanov, please proceed to the information desk. Саша замер, как вкопанный, а потом рассмеялся — нервно, облегчённо, истерично, привлекая внимание прохожих, которые вежливо обходили его стороной. — Ну слава богу, — выдохнул он, чувствуя, как с души сваливается огромный камень. — Спасибо, родные японцы, век не забуду. Он сориентировался по указателям теперь они вдруг стали понятными и дружелюбными и рванул в сторону центрального зала, чуть не сбивая по пути какого-то японца с чемоданом, но успел извиниться на ходу: — Sorry, sorry! Sumimasen! Когда он выбежал из-за угла и увидел знакомую группу, у него подкосились ноги, а сердце забилось где-то в горле, готовое выскочить наружу от счастья. — Саша! — заорала Мари первой, бросаясь к нему с такой скоростью, будто за ней гнались. Она вцепилась в него, чуть не сбивая с ног. — Ты жив! Где ты был?! — Ты жив! — подхватила Вика, подбегая следом и тоже хватая его за рукав. Её глаза были мокрыми от слёз. — Мы обыскались! Мы чуть с ума не сошли! — Где ты шлялся?! — закричала Анна Викторовна, но в её голосе слышалось только огромное, всепоглощающее облегчение. Она всплеснула руками и чуть не выронила свою папку. — Я же просила никуда не отходить! Я же говорила! — Я… я вышел, а вас нет, — начал оправдываться Саша, но его перебил подошедший Оливер, хлопнувший по плечу: — Главное, что нашёлся. А то мы уже думали полицию вызывать. Саша открыл рот, чтобы ответить, но не успел — Август шагнул вперёд, молча, резко, и схватил его за плечи, притягивая к себе. Крепко, сильно, до хруста в костях, до боли в рёбрах, до невозможности дышать. — Придурок, — выдохнул Август ему в макушку так тихо, что никто, кроме Саши, не услышал. Голос его дрожал, срывался, в нём слышалась такая смесь ярости, страха и облегчения, что у Саши самого слёзы навернулись на глаза. — Я чуть с ума не сошёл. Я уже готов был весь аэропорт перерыть. Саша обнял его в ответ, утыкаясь носом в плечо, вдыхая знакомый запах, чувствуя, как бешено колотится сердце Августа под его ладонью. — Прости, — прошептал он, и голос его был глухим и мокрым от слёз, которые он уже не мог сдерживать. — Я вышел, а вас нет. Я побежал искать, и заблудился. Там такие коридоры… всё одинаковое… — Больше никогда, — голос Августа дрогнул, стал совсем тихим, почти неслышным. — Никогда не отходи от меня. Ни на шаг. Понял? — Хорошо, — кивнул Саша, шмыгая носом. — Обещаю. Они стояли, обнявшись посреди огромного, шумного, равнодушного аэропорта, и людской поток обтекал их, как вода обтекает камни, но им было всё равно. Остальные деликатно отвернулись, делая вид, что с огромным интересом рассматривают узоры на потолке или указатели на стенах. Анна Викторовна промокнула глаза платочком и зачем-то пересчитала бумажки в папке. Лиам закашлялся в кулак и уставился в телефон. — Ладно, — кашлянул Лиам через минуту, нарушая идиллию. — Давайте уже пройдём, а? А то нас сейчас японцы заметут за создание помех движению. Вон тот охранник уже косо смотрит. Саша отстранился, вытирая глаза тыльной стороной ладони — то ли от счастья, то ли от набежавших слёз, но это было уже неважно. Август всё ещё держал его за руку — крепко, не отпуская. — Идём, — сказал он просто. И они пошли. Теперь уже вместе.

***

Закусочная оказалась маленьким автоматом с едой — типичным японским заведением, каких тысячи в этой стране, где заказы принимают через вендинговые аппараты, гудящие и мигающие разноцветными лампочками, а еду подают через стойку, за которой суетятся повара в белых колпаках. Внутри пахло наваристым бульоном, который кипел в огромных кастрюлях, жареным луком, чесноком и соевым соусом — запах был такой густой и аппетитный, что у Саши сразу засосало под ложечкой. Несколько японцев за стойкой — офисные работники в строгих костюмах, уставшие после рабочего дня, — равнодушно жевали лапшу, громко втягивая её в себя, что здесь считалось нормой, и совершенно не обращали внимания на ввалившуюся ораву иностранцев, которые галдели, как стая попугаев. — Офигеть, — выдохнул Лиам, оглядываясь по сторонам и пытаясь охватить взглядом это нехитрое, но такое аутентичное заведение. — И как тут заказывать? Тут же меню нет! Одни кнопки! — Через автоматы, — Лоренцо уже стоял у одного из них, изучая кнопки с видом знатока. Над каждой кнопкой красовалась фотография блюда и иероглифы, но картинки были понятны без перевода. — Тыкаешь на картинку, кидаешь деньги, получаешь талон. Потом отдаёшь его за стойку, и тебе приносят. Элементарно. — А что тут вкусное? — Вика прилипла к стеклянной витрине, за которой в идеальном порядке красовались пластиковые муляжи блюд — такие реалистичные, что казались настоящими, законсервированными навечно. Лапша с идеально уложенными кусочками свинины, супы с ровными кружочками нарин, гёдза с румяными бочками. — Ой, смотрите, лапша! А это суп какой-то? А это что, пельмени? Они такие красивые, прямо как живые! — Гёдза, — поправил Лоренцо с терпеливой улыбкой. — Японские жареные пельмени с мясом и овощами. Бери, не пожалеешь. И рамен бери — классика. Началась весёлая толкотня у автоматов. Каждый пытался разобраться в иероглифах, тыкал пальцем в небо, надеясь, что заказывает что-то съедобное, а не, скажем, десерт из фасоли или рыбные шарики. Кто-то ошибался кнопкой и получал не то, что хотел, но отказываться было поздно. Анна Викторовна суетилась рядом, пытаясь контролировать процесс, но быстро сдалась и просто купила себе зелёный чай в пластиковом стаканчике, тихо бормоча что-то про «безобразие» и «никто не слушается». Саша стоял чуть в стороне, наблюдая за этой суетой, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Обычная, живая, человеческая суета. Никаких тайн, никаких опасностей, никаких Генрихов и кланов — просто они, просто Япония, просто первый обед в чужой стране, и от этого было так спокойно и хорошо, что хотелось, чтобы этот момент длился вечно. Рядом бесшумно возник Август. Он всегда умел появляться вот так — неслышно, но Саша всегда чувствовал его присутствие кожей, затылком, каждой клеточкой. — Ты чего не берёшь? — спросил он тихо, чуть наклоняясь к Саше. — Не голодный? — Голодный, — признался Саша, пожимая плечами. — Даже очень. Но не знаю, что выбрать. Тут всё такое… незнакомое. Глаза разбегаются. Август усмехнулся уголком губ — той самой, только для Саши предназначенной усмешкой, от которой у того внутри всё переворачивалось. — Доверишься мне? Саша кивнул, не раздумывая ни секунды. Август подошёл к автомату, быстро, даже не глядя на кнопки, нажал несколько раз, бросил монеты, и аппарат с довольным жужжанием выплюнул два талона. — Что там? — полюбопытствовал Саша, заглядывая через плечо. — Сюрприз, — в глазах Августа мелькнули знакомые чертики, которые появлялись только в самые редкие, самые счастливые моменты. — Если не понравится — будешь знать, кому мстить. Но я надеюсь, что понравится. Они сели за свободный столик у окна, откуда был виден выход из аэропорта и стоянка автобусов. Через пару минут подошли остальные с подносами, уставленными тарелками и мисками, из которых валил пар. — Ой, тут остро! — закашлялась Вика, хлебнув супа, и глаза её стали круглыми, как монеты. Но, прокашлявшись, добавила: — Но вкусно-о-о! Так вкусно, что язык готов проглотить! Обожай! — А у меня лапша, — довольно сообщил Оливер, ловко орудуя палочками, подхватывая длинные нити и с хлюпаньем отправляя в рот. — Вы только посмотрите, как я ловко! Долго тренировался дома! Не зря время потратил! — Красавчик, — одобрил Пашка, жуя гёдза и довольно жмурясь. — А я вот купил что-то непонятное, какую-то хрень с рыбой. Но вроде съедобное. Даже вкусное, если честно. — Всё в Японии съедобное, — философски заметил Лоренцо, помешивая палочками в своей миске. — Главное — не спрашивать, из чего именно это сделано. И не думать о том, как это попало на тарелку. Японская кухня — это философия доверия. Мико молчала, как обычно, но в её глазах тоже читалось что-то похожее на улыбку — тёплую, человеческую, редкую. Она сидела рядом с Лоренцо и аккуратно ела суп, не проливая ни капли, с идеальной грацией, будто всю жизнь только этим и занималась. — Слушайте, — вдруг сказал Лиам, прожевав очередной кусок и отодвигая пустую тарелку. Он посмотрел на всех каким-то новым, удивлённым взглядом. — А ведь мы реально в Японии. Я только сейчас понял. В смысле — не в аэропорту, не в самолёте, не на бегу, а прямо вот здесь, сидим, едим настоящую японскую еду, смотрим на настоящих японцев… — До тебя только сейчас дошло? — хмыкнул Пашка, но в его голосе не было насмешки, только понимание. Он тоже огляделся по сторонам, будто видел всё это впервые. — Да нет, просто… — Лиам задумался, подбирая слова, и в его обычно самоуверенном лице промелькнуло что-то детское, растерянное. — Странно как-то. Ещё вчера мы были в общаге, спорили о всякой ерунде, кто кому должен, кто с кем встречается, а сегодня — Токио. Мир вообще сошёл с ума? — Мир всегда сходил с ума, — тихо сказал Август, и в его голосе послышалась та самая глубокая, тёмная нотка, от которой Саша внутренне напрягся, как струна. — Просто мы не замечали. Слишком заняты были своими мелкими проблемами. Повисла небольшая пауза. Все почувствовали, что разговор сворачивает куда-то не туда, в опасную зону, где начинаются тайны и недомолвки. — О, смотрите! — воскликнула Вика, показывая пальцем в окно, спасая ситуацию своим обычным жизнерадостным тоном. — Автобус! Наш, наверное? К остановке действительно подъезжал большой белый автобус с логотипом академии на боку — стилизованный иероглиф, похожий на дерево, и надпись на английском. Автобус сверкал чистотой, стёкла были прозрачными, и внутри виднелись мягкие кресла. — Точно наш! — подскочила Анна Викторовна, чуть не опрокинув свой чай. Она засуетилась, хватая папку, сумку, и тут же начала командовать: — Быстро, быстро, доедаем и выходим! Не заставлять же людей ждать! Это неприлично! Началась привычная, почти ритуальная суета — кто-то допивал чай большими глотками, кто-то заворачивал недоеденное в салфетки, чтобы взять с собой, кто-то просто нёсся к выходу, забыв про вещи, и пришлось возвращаться. Через пять минут они уже грузились в автобус, водитель которого — пожилой японец в форменной фуражке и белых перчатках — терпеливо ждал, пока эта орава разместится, с вежливой полуулыбкой на лице. Внутри автобус оказался современным и чистым — мягкие кресла с подголовниками, кондиционер, большие панорамные окна. Саша плюхнулся у окна, Август сел рядом, и они тронулись, плавно выезжая со стоянки. — Поехали, — выдохнул Саша, глядя, как терминал аэропорта медленно уплывает назад, становясь всё меньше и меньше. — Поехали, — эхом отозвался Август, и его рука нашла Сашину, переплетая пальцы. Автобус петлял по бесконечным токийским магистралям, поднимаясь на многоуровневые эстакады и ныряя в тоннели, пробитые прямо в скальной породе, и за окном разворачивалась фантасмагория, от которой у непривычного европейца захватывало дух и перехватывало дыхание. Город дышал, пульсировал, переливался тысячами огней — неоновых, светодиодных, галогенных, — и каждый новый поворот открывал всё новые и новые грани этого невероятного, никогда не спящего мегаполиса. — Вы только посмотрите! — Вика прилипла к стеклу, забыв про телефон, который так и остался висеть на шнурке, болтаясь где-то на уровне живота. Её глаза горели восторгом, рот приоткрылся, и она напоминала ребёнка, впервые попавшего в парк аттракционов. — Это же как в аниме! Прямо как в аниме! Те же вывески, те же огни, те же люди! — В аниме обычно рисуют с натуры, — заметил Оливер, поправляя очки, но его голос тоже дрожал от едва сдерживаемого восторга. — Художники ездят в Японию, делают тысячи фотографий, а потом переносят на бумагу. Так что это не Япония как в аниме, а аниме как Япония. — Будешь тут умничать — высадим, — беззлобно огрызнулась Мари, но и она не могла оторваться от окна. Небоскрёбы взмывали вверх, упираясь в низкие серые облака, подсвеченные снизу тысячами огней, отчего небо казалось розовато-оранжевым, как предрассветный закат. Между небоскрёбами, словно гигантские змеи, извивались эстакады, по которым бесконечным, никогда не прекращающимся потоком текли машины — сверкающие, как драгоценные камни, красные огни стоп-сигналов смешивались с белыми фарами, создавая причудливый световой орнамент. Рекламные щиты размером с пятиэтажный дом мигали и переливались, зазывая в рестораны, магазины, клубы, караоке-бары, игровые центры. Люди на переходах казались муравьями — тысячи, десятки тысяч людей, одетых в строгие чёрно-белые костюмы офисных работников и яркие, кричащие молодёжные наряды, спешили по своим делам, и все они были частью этого огромного, никогда не спящего организма под названием Токио. — Синдзюку, — коротко бросил Лоренцо, кивая на особенно густую, плотную, почти осязаемую россыпь неоновых огней, которые разрастались за окном, как светящиеся грибы после дождя. — Самый оживлённый район. Ночью там ещё безумнее. Днём — офисный планктон, ночью — тусовки до утра. — А туда можно будет сходить? — с надеждой спросила Мари, оборачиваясь к нему. Лоренцо и Мико переглянулись. Этот взгляд длился долю секунды, но Саша, сидевший через проход, успел его заметить. В нём было что-то такое, от чего внутри ёкнуло. — Если успеем, — уклончиво ответил Лоренцо, и в его голосе снова мелькнула та самая нотка, которую Саша уже научился распознавать. Нотка недосказанности, скрытой тревоги, знания того, что остальным недоступно. Автобус проехал через Сибуя с её знаменитым перекрёстком — тем самым, который показывают в каждом фильме о Токио, — где волны людей пересекались под мигающие огни светофоров, расходились, сталкивались и снова расходились, как клетки крови в живом организме. Потом потянулись районы попроще — маленькие двухэтажные домики, прижавшиеся друг к другу, как испуганные зверьки, узкие улочки с велосипедами, припаркованными у стен, и горшками цветов у порога. А потом город начал редеть. Высотки становились ниже, реже, потом исчезли совсем, уступив место паркам, а затем и настоящим лесам, подступающим к самой дороге. — Куда это мы? — удивился Оливер, глядя, как привычная городская картина сменяется густым, почти непроходимым лесом. — Я думал, академия в Токио. В смысле, в самом городе. — Академия Ямамото находится в префектуре Яманаси, — подала голос Мико, и в её обычно бесстрастном голосе проскользнуло что-то похожее на гордость. — У подножия гор. Это около двух часов езды от Токио, если без пробок. — Чего? — возмутился Лиам, подаваясь вперёд. — Нас везут в какую-то дыру? За город? Там же, наверное, ни магазинов, ни нормальной связи, ни… — Это не дыра, — спокойно, даже с лёгкой усмешкой, ответил Лоренцо. — Это место силы. Традиционные школы боевых искусств всегда располагались вдали от городов и суеты. Чтобы ничто не отвлекало от тренировок, от медитации, от самосовершенствования. — Место силы, — фыркнул Пашка, но в его голосе слышалось скорее любопытство, чем скепсис. — Прямо как в фильмах про ниндзя. — Примерно, — кивнул Лоренцо. Саша смотрел в окно и чувствовал, как городской шум, городская энергия, городская суета сменяются чем-то другим — глубоким, древним, почти осязаемым, как дыхание спящего великана. Дорога петляла меж холмов, покрытых густым, вековым лесом. В просветах между деревьями, которые здесь росли так плотно, что казались сплошной зелёной стеной, мелькали горные пики, укутанные облаками, — суровые, величественные, неприступные. — Красиво, — выдохнул он невольно, прижимаясь лбом к прохладному стеклу. — Это Фудзи, — тихо сказал Август, кивая на самую высокую вершину, которая как раз показалась в разрыве облаков. — Священная гора Японии. Символ страны. Саша смотрел на идеальный, почти математически правильный конус, покрытый снегом даже внизу, на фоне серого, тяжёлого неба, и чувствовал, как внутри разрастается благоговейный трепет. Гора казалась ненастоящей — слишком правильной, слишком величественной, слишком отстранённой от суетного мира людей, словно её нарисовал гениальный художник, вдохновлённый идеей абсолютной гармонии. — Ничего себе, — прошептала Вика, тоже заметившая Фудзи. Она даже перестала щёлкать телефоном, просто замерла с открытым ртом. — Это же та самая? Которая на всех открытках, на всех картинках? — Она самая, — кивнул Лоренцо. — Красавица. Автобус въехал в туннель, пробитый прямо в скале, и гора скрылась, словно её и не было. Несколько минут они ехали в темноте, освещаемой только жёлтыми огнями тоннеля, и гул мотора отражался от стен, создавая странное, гипнотическое эхо. Когда они вынырнули с другой стороны, город остался лишь далёким воспоминанием, миражом, который растаял в вечернем воздухе. Вокруг шумел лес — густой, тёмный, вековой. Дорога сузилась до двух полос и начала круто подниматься вверх, серпантином уходя в горы. Автобус натужно ревел на подъёмах, сбрасывал скорость на поворотах, и казалось, что они забираются всё выше и выше, отрываясь от остального мира. — На месте через десять минут, — объявил водитель на ломаном, но вполне понятном английском, не оборачиваясь. Все зашевелились, засобирались, забирая сумки и рюкзаки, проверяя, ничего ли не забыли. Саша чувствовал, как напряжение снова возвращается — то самое, липкое, холодное, от которого немеют пальцы и холодеет внутри, несмотря на тёплый воздух из кондиционера. Где-то там, за этим лесом, за этими горами, ждала правда. Ждал Генрих Майер. Ждала неизвестность. Август молча взял его за руку и сжал. Крепко, до боли, почти до хруста. — Всё будет хорошо, — сказал он тихо, глядя прямо перед собой. — Что бы ни случилось, что бы там ни было. Мы справимся. Саша кивнул, но в горле застрял ком, который невозможно было проглотить. Автобус остановился. Двигатели затихли, и в наступившей тишине стало слышно, как шумит лес — ровно, убаюкивающе, почти угрожающе. Водитель открыл двери, и в салон ворвался свежий, прохладный, почти холодный воздух — пахло хвоей, влажной землёй, прелыми листьями и чем-то ещё, неуловимо древним, как сам этот лес, как эти горы. — Приехали, — объявила Мико и первой вышла наружу, даже не оглядываясь на остальных. Остальные потянулись за ней — кто с любопытством, кто с опаской, кто с неприкрытым ужасом на лице. И замерли. Перед ними возвышалась лестница. Огромная. Бесконечная. Уходящая куда-то вверх, в туман, который плотным одеялом укутывал вершину холма. Каменные ступени, поросшие мхом по краям, выщербленные временем и бесчисленными ногами, уходили в небо, и конца им не было видно. Сотни ступеней. Может, тысячи. Каждая выше и круче предыдущей. Они терялись в серой дымке, и казалось, что это лестница в никуда, в другой мир, в другое измерение. — Вы шутите, — выдохнул Оливер, поправляя очки, которые тут же запотели от перепада температур. Он смотрел на лестницу с ужасом приговорённого. — Это что, шутка такая? Розыгрыш для новичков? — Академия находится на вершине холма, — спокойно, даже буднично, пояснила Мико. — Таково требование традиции. Путь к знаниям должен быть трудным. Чем сложнее подъём, тем больше ценится знание. — Трудным? — взвился Лиам, и его обычно самоуверенное лицо перекосило от возмущения. — Это же хрен знает сколько ступенек! Нас там хоть встретят? Или мы должны сами доползти и сдохнуть у порога от инфаркта? — Встретят, — коротко бросил Лоренцо и, даже не взглянув на остальных, не дожидаясь никого, начал подъём. Он ступал легко и уверенно, будто всю жизнь только и делал, что бегал по таким лестницам. Мико последовала за ним, ступая ещё легче, ещё бесшумнее, словно не замечала крутизны, словно гравитация не имела над ней власти. Август посмотрел на Сашу, потом на лестницу, уходящую в туман, потом снова на Сашу. — Дойдёшь? — спросил он тихо, и в его голосе слышалась не столько надежда, сколько твёрдая уверенность в том, что Саша справится. — Придётся, — усмехнулся Саша, хотя внутри уже зарождалась паника. Не столько от страха высоты или трудности подъёма, сколько от мысли, что он может не выдержать, подвести Августа, стать обузой. — Не ночевать же здесь, в лесу, с медведями. — Здесь медведей нет, — машинально ответил Август. — Вообще-то есть, но они редко подходят к лестнице. — Утешил, — фыркнул Саша. — Пошли, — Август взял его за руку, и они ступили на первую ступень. Мокрый камень, поросший мхом, был скользким, и Саша чуть не поскользнулся, но Август вовремя подхватил его под локоть. — Осторожнее. — Спасибо. — Всегда пожалуйста. Подъём оказался адом. Первые сто ступенек Саша преодолел бодро, даже с улыбкой, разглядывая окружающий лес, который с каждой ступенью становился всё гуще и темнее, и подшучивая над пыхтящим Оливером, который уже через пятьдесят шагов начал жаловаться на жизнь. Вторые сто — молча, чувствуя, как начинает гореть в икрах, как наливаются свинцом бёдра, как сбивается дыхание. К трёхсотой ступеньке он уже дышал, как загнанная лошадь, и мечтал только о том, чтобы упасть прямо здесь, на холодный камень, и не вставать никогда. — Я… не могу… больше… — простонал Оливер, повисая на перилах, которых, кстати, почти не было — только редкие железные столбики, торчащие из камня, больше для вида, чем для реальной помощи. Он сползал по ним, как тесто по стенке миски. — Это… убийство… чистой воды… Я вызываю… полицию… Пусть прилетят… на вертолёте… — Не вызывай, — хрипло ответил Лиам, который тоже заметно сдулся, потеряв весь свой гонор. Он шёл, широко расставляя ноги и хватаясь за колени. — Полиция… тоже пешком… пойдёт… Им за вредность… не доплачивают… Вика, которая ещё сто ступенек назад щебетала о том, какие красивые виды открываются и как здесь, наверное, круто фоткаться на рассвете, теперь молчала, вцепившись в подружек с двух сторон мёртвой хваткой. Девчонки тащили её наверх, сами еле переставляя ноги и проклиная всё на свете. Мари держалась молодцом — сказались регулярные тренировки в спортзале, — но даже её дыхание сбилось, а на лбу выступила испарина, стекающая по вискам. — Я… ненавижу… Японию, — выдохнул Пашка, падая на колени прямо на мокрые ступеньки и не заботясь о том, что джинсы промокнут насквозь. — Оставьте меня… здесь… я буду жить… в лесу… построю шалаш… буду есть коренья… с медведями… — Здесь медведей нет, — невозмутимо повторила слова Августа Мико, которая, кажется, даже не запыхалась. Она стояла на тридцать ступеней выше всей группы, глядя на мучающихся сверху вниз с лёгким, почти незаметным любопытством, как смотрят на забавных зверьков в зоопарке. — Вообще-то есть, но они редко подходят к лестнице. Слишком высоко. — Утешила, блин, — проворчал Лиам, но поднялся и, кряхтя, как старый дед, поплёлся дальше. Лоренцо шёл чуть впереди Мико, тоже без малейших признаков усталости. Его спина оставалась прямой, дыхание ровным, шаги уверенными. Саша смотрел на них с ненавистью и восхищением одновременно. «Чёртовы мастера боевых искусств, — думал он, переставляя ноги, которые казались ему теперь бетонными. — Они что, железные? Их что, с детства таскают по таким лестницам?» Август рядом дышал ровно, хотя Саша чувствовал, как напряжены его мышцы, как сталью налилось его тело. Он не жаловался, не останавливался, не просил передышки — просто шёл. Упрямо, методично, ступенька за ступенькой, как заведённый механизм. — Ты как? — спросил он, заметив, что Саша начал припадать на левую ногу, стараясь перенести вес на правую. — Нога… забилась… — выдохнул Саша, морщась от боли, которая простреливала икру при каждом шаге. — Сейчас… пройдёт… наверное… Август остановился, развернулся к нему и, не спрашивая разрешения, не слушая возражений, взял его рюкзак, сдёргивая с плеч. — Отдай, — Саша попытался протестовать, схватившись за лямку. — Я сам… — Заткнись и иди, — отрезал Август тоном, не терпящим возражений. — Не время геройствовать. Рюкзак я понесу. Твоё дело — дойти. Саша хотел возразить, сказать, что он не слабак, что справится, но сил на спор не было. Он просто кивнул и поплёлся дальше, чувствуя, как без рюкзака стало чуть легче. Совсем чуть-чуть. На грани ощущений. Но легче. — Смотрите! — вдруг закричала Вика, показывая пальцем вверх, и голос её, сорванный и хриплый от усталости, прозвучал в тишине леса неожиданно громко. Все подняли головы. Туман, который до этого плотным, непроницаемым одеялом скрывал вершину, начал рассеиваться. Клубы белой дымки, подсвеченные изнутри невидимым солнцем, медленно таяли, расползались в стороны, открывая взгляду то, что скрывалось за ними. И в просвете показалось Оно. Здание. Академия Ямамото. Саша замер, забыв про боль в ногах, про сбитое дыхание, про рюкзак на плече Августа. Замер, и время для него остановилось. На вершине холма, словно вырастая прямо из скалы, из камня, из самой горы, стоял древний японский замок. Но не тот игрушечный, реконструированный для туристов, что показывают в глянцевых буклетах, — настоящий. Подлинный. Дышащий историей. Мощные каменные стены, сложенные из огромных валунов, поросших мхом и лишайником, уходили вниз, к подножию холма, создавая ощущение незыблемости и вечности. Крыши с загнутыми углами, покрытые тёмной, почти чёрной черепицей, поблёскивали после недавнего дождя, и на них, как стражи, сидели каменные драконы с раскрытыми пастями. Башни, взмывающие в небо — ярусы, один над другим, с узкими бойницами вместо окон, — создавали причудливый, асимметричный, но гармоничный силуэт. И всё это — на фоне серого, тяжёлого неба и тёмной зелени векового леса, который обступал замок со всех сторон, как почтительная свита. — Ничего себе, — выдохнул Оливер, забыв про усталость, про боль, про всё на свете. Он смотрел на замок с открытым ртом, и в его глазах отражалось благоговение. — Это же… это же настоящий замок! Самурайский! Феодальный! — Академия Ямамото существует более четырёхсот лет, — тихо сказала Мико, и в её голосе впервые за всё время прозвучала неподдельная гордость, почти священный трепет. — Она была построена как школа боевых искусств для самурайского клана, который правил этими землями. Потом, когда клан угас, стала доступна для избранных учеников со всей Японии. А сейчас — одна из самых престижных академий во всей Азии. Сюда приезжают учиться со всего мира. — Охренеть, — только и смог выдохнуть Лиам. В его голосе не осталось ни следа от прежней бравады, только искреннее, детское изумление. Саша смотрел на замок и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Это было красиво. Это было величественно. Это было пугающе до дрожи в коленях. Потому что где-то там, за этими каменными стенами, за этими черепичными крышами, в глубине этих древних коридоров ждал Генрих Майер. Где-то там ждала правда. — Идём, — голос Августа вырвал его из оцепенения. — Осталось немного. Совсем чуть-чуть. Они двинулись дальше. Последние сто ступенек дались Саше ценой нечеловеческих усилий. Ноги превратились в вату, в кисель, в студень, они не слушались, подкашивались, дрожали. Дыхание вырывалось со свистом, с хрипом, с каким-то странным присвистом, а перед глазами плыли разноцветные круги. Но он шёл. Потому что Август шёл рядом. Потому что нельзя было остановиться. Потому что если он остановится, то упадёт и уже не встанет. Когда они наконец ступили на ровную площадку перед массивными деревянными воротами, такими старыми, что казалось, они помнят ещё первых самураев, Саша рухнул на колени прямо на каменные плиты, не в силах больше стоять. — Я… никогда… — прохрипел он, упираясь руками в холодный, мокрый камень, чувствуя, как дрожат мышцы, как ноет каждая клеточка тела. — Никогда… больше… в жизни… не пойду… по лестнице… никогда… — Будешь, — усмехнулся Август, но в его голосе слышалась не насмешка, а усталая, измученная нежность. Он тоже устал, хотя и не показывал вида. — Каждый день. Тренировки. Такова традиция. Саша поднял на него полный ужаса взгляд. — Что? — переспросил он, надеясь, что ослышался. — Шучу, — Август протянул ему руку, помогая подняться. Ворота перед ними бесшумно, без единого скрипа, распахнулись внутрь. На пороге стояла Харуко Ямамото — такая же безупречная, как в ту памятную ночь в общежитии, когда она появилась из ниоткуда вместе с Николаем. Такое же роскошное кимоно, тёмно-синее, с вышитыми золотыми журавлями, такой же идеальный макияж, такие же гладкие, собранные в сложную причёску волосы. И та же лёгкая, ничего не выражающая, вежливая улыбка на красивом, непроницаемом лице. — Welcome to Yamamoto Academy, — произнесла она на безупречном английском, с едва уловимым, мелодичным акцентом, чуть склоняя голову в традиционном поклоне. — We've been waiting for you. За её спиной виднелся внутренний двор — идеально выметенный, с камнями, выложенными в затейливый узор, символизирующий, наверное, волны или горы, и старым деревом сакуры в самом центре. Ветви его уже начинали покрываться нежно-розовыми, едва раскрывшимися бутонами — предвестниками настоящей весны. Саша смотрел на это великолепие, на эту идеальную, почти нереальную красоту, и чувствовал, как реальность ускользает, как стирается грань между сном и явью. Это было слишком красиво. Слишком правильно. Слишком… нереально для того ужаса, который он носил в себе. Рядом с ним Август стоял, прямой как струна, как натянутый лук, и лицо его было непроницаемо, как у статуи. Но Саша видел. Видел, как дрогнули его пальцы, сжимающие лямку рюкзака. Как напряглась челюсть. Как на секунду расширились зрачки. Здесь начиналось что-то новое. Что-то страшное. Что-то неизбежное. И они были внутри. Харуко Ямамото провела их сквозь тяжёлые деревянные ворота, которые бесшумно закрылись за спиной, отсекая внешний мир, и они ступили на территорию, которая казалась порталом в другое измерение — настолько разительным был контраст между суетой аэропорта, бесконечной лестницей и этим местом. Внутренний двор Академии поражал воображение. Огромное пространство, размером с футбольное поле, было вымощено идеально подогнанными друг к другу каменными плитами серого гранита, отполированными тысячами ног до зеркального блеска. Между плитами, в микроскопических щелях, пробивался изумрудный, бархатистый мох, создавая причудливый зелёный узор, будто сама природа пыталась смягчить суровую геометрию камня. Воздух здесь был совершенно неподвижен, но при этом наполнен — пахло сыростью древних стен, влажной землёй, прелыми листьями и чем-то ещё, неуловимо торжественным, как в храме. В центре двора возвышалась древняя сакура — такой старой Саша никогда не видел. Её ствол, толщиной в несколько обхватов, был покрыт морщинистой корой, похожей на кожу слона. Ветви, огромные, узловатые, тянулись к небу во все стороны, словно в молитве, и на них уже набухали, а кое-где и распускались нежные розовые бутоны, создавая невероятный контраст между суровой мощью дерева и хрупкостью цветов. Вокруг сакуры был выложен идеальный круг из речной гальки — чёрной, как смоль, и белой, как первый снег, создающей затейливый, гипнотический узор, напоминающий текущую воду или круги на воде от брошенного камня. — Вау, — выдохнула Вика, замедляя шаг и буквально спотыкаясь на ровном месте, потому что не могла оторвать взгляд от этого великолепия. — Это же как в кино. Прямо как в кино про самураев! Я сейчас расплачусь! — Тише, — одёрнула её Мико, но в её голосе не было привычной жёсткости или раздражения — только мягкое, почти материнское предупреждение. — Здесь принято соблюдать тишину. Это не просто академия, это место силы. Говорить нужно только по делу и вполголоса. За двором начинались здания — целый комплекс построек, соединённых крытыми галереями, которые тянулись во все стороны, создавая запутанный лабиринт. Дерево, из которого они были построены, потемнело от времени до цвета тёмного шоколада, но выглядело прочным, как скала. Крыши с загнутыми углами, покрытые тёмной черепицей, нависали над галереями, создавая тень и ощущение защищённости. Главный корпус, куда они вошли, был самым старым — это чувствовалось во всём: в запахе старого дерева, смешанного с ладаном, в скрипе половиц под ногами, в полумраке коридоров, куда с трудом проникал дневной свет. Раздвижные двери сёдзи, покрытые рисовой бумагой, которая пожелтела от времени, но была идеально целой, создавали ощущение хрупкости и эфемерности. Полы из идеально отполированного дерева, тёмного, почти чёрного, блестели так, что в них отражались идущие, и по ним приходилось скользить, словно по льду, чтобы не поскользнуться. — Take off your shoes, — распорядилась Харуко, останавливаясь у порога и разворачиваясь к ним лицом. Её голос звучал ровно, но в нём чувствовалась сталь, не терпящая возражений. — Yamamoto Academy does not wear outdoor shoes indoors. This is the first and most important rule. You leave your shoes here in Geta bako. — Она указала на длинные деревянные полки, уставленные десятками пар самой разной обуви — от строгих чёрных туфель до потрёпанных кроссовок. Все послушно начали разуваться, кто-то, приседая на корточки, кто-то, хватаясь за стены, пытаясь сохранить равновесие на одной ноге. Началась привычная неразбериха — шнурки путались, носки сползали, кто-то уронил кроссовок и долго ловил его, пиная по полу. Носки разных цветов, джинсы, заткнутые в них, мятые футболки — всё это выглядело нелепо, по-домашнему и совершенно неуместно на фоне идеального, почти стерильного минимализма японского интерьера. — The second rule, — продолжила Харуко, когда они вошли внутрь и их босые ноги ступили на идеально гладкое, прохладное дерево. Она шла впереди, не оборачиваясь, но голос её звучал отчётливо, как колокол. — Schedule. Remember the first time, there won't be time to ask again. Wake up at 5:30 a.m. Breakfast is from 6:00 to 6:30 strictly. Latecomers stay hungry until lunch. The first training session is from 7:00 to 10:00. Then theoretical classes from 10:30 to 12:30. Lunch from 12:30 to 13:30. Free time for meditation or relaxation from 13:30 to 15:00. The second training session is from 15:00 to 18:00. Dinner from 18:30 to 19:30. Evening activities or independent classes from 20:00 to 22:00. Lights out at 22:30. Any questions? — Что? — вырвалось у Лиама прежде, чем он успел прикусить язык. Он замер посреди коридора, и его лицо выражало такой неподдельный ужас, будто ему только что вынесли смертный приговор. — At five in the morning? Getting up at five in the morning? Are you serious? It's still night out there! There is no sun! Харуко остановилась и медленно, с грацией хищницы, обернулась к нему. Её взгляд, скользнув по Лиаму, заставил того непроизвольно вжать голову в плечи. Она смотрела на него с лёгким, почти незаметным интересом, как смотрят на нашкодившего щенка, который только что наделал лужу посреди гостиной. — Yamamoto Academy trains warriors, young man, — произнесла она медленно, с расстановкой, будто объясняла прописные истины умственно отсталому. — Warriors don't sleep until noon. Warriors get up after dark to meet the dawn and greet the sun. The sun, by the way, rises quite early in Japan. Лиам открыл рот, чтобы возразить, чтобы выдать одну из своих коронных тирад про то, что он вообще-то взрослый человек и сам решает, когда ему вставать, но Пашка, стоящий рядом, предусмотрительно ткнул его локтем в бок с такой силой, что Лиам поперхнулся воздухом и заткнулся, только сверкнув глазами в сторону друга. — The third rule,— продолжала Харуко, разворачиваясь и снова ведя их по бесконечному коридору, вдоль которого тянулись раздвижные двери. — Discipline. Delays are not allowed under any circumstances. Disobedience to elders is punished. Disrespect for traditions, teachers, and the academy is punishable by immediate expulsion and deportation from the country at your expense. — Она сделала паузу, чтобы слова дошли до сознания. — And what is considered disrespectful? — осторожно, стараясь не нарываться, спросил Оливер. Голос его звучал тихо и вежливо, как у примерного ученика на первом уроке. Харуко обернулась, и на её губах появилась та самая лёгкая, ничего не выражающая улыбка, от которой у всех, кто её видел, по коже бежали мурашки. — Anything we consider disrespectful, young man, — ответила она ровно. — And believe me, we are very selective in this matter. If it seems to you that we are picking on you, then that's the way it is. It's also part of parenting. От этого ответа, от этой спокойной, почти ласковой интонации, у всех пробежал холодок по спинам. Даже Лиам, который обычно лез на рожон, притих и старался не отсвечивать. Они прошли мимо зала для тренировок — огромного пространства, размером с хороший спортивный комплекс, с идеально ровным деревянным полом, отполированным до зеркального блеска. Раздвижные стены, сёдзи, были убраны, открывая потрясающий вид на горы, укутанные вечерним туманом. Внутри, на этом огромном пространстве, несколько учеников в белоснежных кимоно отрабатывали удары — синхронно, безупречно, как единый организм, как части одного сложного механизма. Их движения были быстрыми, точными, почти неуловимыми для глаза, и при этом в них чувствовалась какая-то пугающая грация. — The fourth rule, — голос Харуко звучал как отчётливый колокол, разносясь по коридору. — Hierarchy. The older students have the right to order the younger ones. Their word is law. If the older one says «stop,» you stand, even if you fall. If he says «go,» you go, even if you don't see the goal. No questions are asked, no orders are discussed. Remember this once and for all. — And who are the elders here? — спросила Мари, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя в нём чувствовалось напряжение. Она смотрела на учеников в зале, на их отточенные движения, и, кажется, начинала понимать, куда они попали. Харуко остановилась и медленно, очень медленно обвела взглядом всю группу. Её глаза, тёмные и глубокие, как ночное небо, скользили по лицам, изучая, оценивая, запоминая. — Those who wear black belts, — начала она перечислять, загибая пальцы. — Those who have been studying here for years and have proven their right to seniority. And,— она сделала паузу, и в этой паузе повисла такая тишина, что было слышно, как где-то вдалеке капает вода, — those whom we, the leadership of the academy, have appointed as seniors. Regardless of age, belt, or experience. If we said that this person is the eldest, then that's the way it is. Её взгляд на секунду задержался на Августе. Всего на секунду, но Саша, стоящий рядом, заметил, как тот чуть заметно напрягся — всем телом, каждой мышцей. И как дрогнули его пальцы, сжимающие лямку рюкзака. Их провели в жилое крыло — ещё один бесконечный коридор с раздвижными деревянными дверями сёдзи, за каждой из которых скрывалась небольшая комната. Половицы мягко поскрипывали под ногами, пахло старым деревом, ладаном и чем-то неуловимо чистым, как после дождя. Харуко останавливалась у каждой двери, называя имя, и ученик, послушно кивая, заходил внутрь. — Oliver. — Marie. — Vika and the girls — you have three rooms next to each other. — Liam, Pasha, Kolya, you go to the right. Группа постепенно таяла, расходясь по своим временным убежищам. Наконец они дошли до двери в самом конце коридора — последней, угловой, с видом на горы. — Sasha. Саша шагнул вперёд, чувствуя, как Август на прощание сжимает его руку — быстро, почти незаметно, но так много значаще. Дверь с тихим шорохом скользнула в сторону, и он оказался внутри. Комната оказалась крошечной по европейским меркам — не больше десяти квадратных метров, — но идеально продуманной до последней мелочи. Пол был застелен свежими татами, пахнущими рисом и солнцем. Каждая циновка лежала идеально ровно, создавая мягкую, упругую поверхность. В углу аккуратно лежал свёрнутый футон — толстый матрас для сна, перетянутый ремнями. У окна, выходящего на горы, приютился небольшой низкий столик из тёмного дерева, покрытый лаком. На столике — чайный набор: керамический чайник и две пиалы, расписанные иероглифами. Встроенный шкаф с раздвижными дверями занимал почти всю стену. И больше ничего. Никакого лишнего пространства. Никаких лишних вещей. Только необходимое для жизни. Этот аскетизм, эта нарочитая простота давили и одновременно успокаивали — здесь негде было спрятаться от самого себя. Саша опустил рюкзак на пол и подошёл к окну. Раздвинул бумажные шторы — и замер. Вид открывался потрясающий. Леса, тёмно-зелёные, почти чёрные, уходили к самому горизонту, покрывая холмы и долины бесконечным ковром. Горные пики вдалеке, ещё покрытые снегом, сверкали в лучах заходящего солнца, окрашиваясь в розовато-золотистые тона. А над всем этим — бескрайнее небо, по которому медленно плыли редкие облака, подсвеченные снизу. — Красиво, — выдохнул он, прижимаясь лбом к прохладному стеклу. — Невероятно красиво. На столике лежал свёрток — аккуратно сложенная ткань, перевязанная бечёвкой из рисовой бумаги. Саша развязал узел и развернул. Кимоно. Белое, как первый снег, из плотного, чуть шероховатого хлопка. Оно было сложено с идеальной геометрической точностью — острые углы, ровные линии. Рядом лежал такой же белый пояс, тоже совершенно новый, пахнущий крахмалом и ещё чем-то неуловимо торжественным. И маленькая записка на английском, выведенная каллиграфическим почерком: «Для новых учеников. Носите с честью.» Саша долго рассматривал кимоно, проводя пальцами по ткани. Оно казалось почти священным — слишком чистым, слишком правильным для него, обычного парня из общаги, который ещё вчера пил дешёвый кофе и спорил с Оливером о смысле жизни. Это кимоно словно требовало чего-то большего — уважения, благоговения, внутренней тишины. — Ладно, — сказал он сам себе, глубоко вздохнув. — Надо пробовать. Теория — ничто, практика — всё. Он разделся до белья, оставшись в одних трусах, и начал облачаться. Это оказалось целым испытанием. Кимоно путалось в руках, полы разъезжались в разные стороны, норовили вывернуться наизнанку. Рукава, длинные и широкие, постоянно мешались, цеплялись за всё подряд. Саша вертелся перед маленьким квадратным зеркалом, привинченным к стене, пытаясь понять, как эта штука должна сидеть на теле, и с каждым движением запутывался всё сильнее. — Да какого чёрта, — бормотал он, дёргая ткань то в одну, то в другую сторону. — Как это вообще работает? Это же не одежда, это головоломка! Левая пола должна быть сверху или снизу? Кажется, в Японии это критически важно. Или неважно? А пояс — его куда? Поверх всего? И как завязать, чтобы не развалилось через пять минут ходьбы? Он уже стоял в одних штанах от кимоно — хакама, которые тоже норовили сползти, — и отчаянно пытался натянуть верхнюю часть, когда в дверь постучали. Тук-тук-тук. Три чётких, ровных удара. Саша замер, глядя на дверь с ужасом приговорённого. — Хай? — крикнул он первое, что пришло в голову, надеясь, что это правильное японское приветствие. Из-за двери донеслась быстрая, мелодичная японская речь — женский голос, вежливый, но настойчивый, как у учительницы, требующей ответа. Саша разобрал только «сумимасен» и «о-хэйо» , хотя уже вечер, но это ему никак не помогло. — Э-э-э… — протянул он, лихорадочно соображая. — Ай эм… бьюзи? Ват? Ай донт спик джапаниз! Минутку! Голос за дверью повторил фразу, уже с ноткой лёгкого недоумения и, кажется, сдерживаемого смеха. Саша запаниковал. Он схватил верхнюю часть кимоно, накинул на плечи, пытаясь одновременно запахнуть её и не уронить хакама, которые предательски сползали на бёдра. Полы разъезжались, открывая голую грудь, рукава болтались, как крылья у мельницы, а белый пояс волочился по татами, собирая пыль. — Иду! — крикнул он, подскакивая к двери на одной ноге, потому что вторая запуталась в подоле. Он дёрнул дверь, едва не вылетев в коридор кубарем, и… Перед ним стоял Август. Он был одет в идеальное чёрное кимоно из тяжёлого, струящегося шёлка, перехваченное на поясе широкой полосой такого же чёрного, матового цвета. Но пояс не был просто чёрным — на нём золотыми нитями, тонко и изящно, были вышиты иероглифы, складывающиеся в затейливый узор, похожий на дракона или на горный пейзаж. Рукава кимоно ниспадали мягкими, идеальными складками, воротник лежал безупречно, открывая шею, и весь его облик источал спокойную, уверенную, почти пугающую силу. Саша замер, раскрыв рот. Август окинул его взглядом с головы до ног — растрёпанные волосы, торчащие в разные стороны, перекошенное кимоно, которое держалось буквально на честном слове, сползающие хакама, белый пояс, волочащийся по полу грязным хвостом, — и на его лице расцвела медленная, тёплая, бесконечно нежная улыбка. — Ну и видок у тебя, — сказал он, и в голосе его звучало такое откровенное обожание, что у Саши подкосились колени. — Я… они постучали… я думал, это кто-то из японцев… — Саша попытался объяснить, но запутался в словах и в собственных ногах одновременно. Он покачнулся, потерял равновесие и начал падать прямо на Августа. Август легко, словно всю жизнь только этим и занимался, подхватил его, прижимая к себе, и они замерли так — Саша, нависающий над ним на несколько сантиметров выше, и Август, удерживающий его за талию, с улыбкой, от которой у Саши сердце пропускало удары и проваливалось куда-то в живот. — Привет, — тихо сказал Август, глядя снизу вверх. В его глазах плясали золотые искорки. — Привет, — выдохнул Саша, чувствуя, как щёки заливаются предательским румянцем, как горит кожа там, где руки Августа касаются его талии даже через ткань. Август помог ему выпрямиться, но рук не убрал. — Ты как? Устроился? — Ага, — Саша кивнул и тут же снова поправил сползающее кимоно, которое норовило открыть плечо. — Только вот с этим… ну ты сам видишь. Кимоно меня побеждает с разгромным счётом. — Вижу, — усмехнулся Август. — Счёт, кажется, десять — ноль в пользу кимоно. — Оно само, — обиженно сказал Саша, дёргая рукав. — Там миллион завязок, правил и тайных смыслов. Я запутался ещё на этапе «левая пола или правая». Август мягко отстранился, оглядывая его критическим, но тёплым взглядом. — Во-первых, — начал он, поправляя воротник Саши уверенными, точными движениями, — левая пола сверху, правая снизу. Это не просто правило, это закон. — Он запахнул кимоно так, что оно легло идеально. — Только мёртвых одевают, наоборот. — Чего? — Саша округлил глаза. — Серьёзно? — Абсолютно, — кивнул Август, разглаживая ткань на плечах. — В традиционной Японии покойников облачают в кимоно с правой полой сверху. Так что никогда не путай. — Буду знать, — пробормотал Саша, чувствуя, как от этих слов по коже пробежал холодок. — Во-вторых, — продолжил Август, расправляя складки на спине, — кимоно должно сидеть ровно, без лишних складок и пузырей. Ткань должна облегать тело, но не сковывать движения. Сейчас я тебя поправлю, и ты почувствуешь разницу. Его пальцы скользили по ткани, затягивая, расправляя, подворачивая. Каждое прикосновение было лёгким, уверенным, профессиональным — и от каждого по коже Саши бежали мурашки. — И, в-третьих, — Август опустился на колени и подобрал с пола злополучный белый пояс, отряхивая его от пыли, — пояс завязывают особым узлом. Покажи, как ты пытался. — Я не пытался, — признался Саша, чувствуя себя полным идиотом. — Я вообще до пояса не дошёл. Застрял на этапе «как не запутаться в собственных рукавах». Август хмыкнул и жестом велел ему повернуться. Саша послушно развернулся спиной и замер, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Руки Августа коснулись его талии — тёплые, уверенные, — и он замер, боясь дышать. — Расслабься, — тихо сказал Август ему в затылок. — Я не кусаюсь. Сегодня. — Я знаю, — выдохнул Саша, но мышцы всё равно были напряжены. Август начал завязывать пояс. Его пальцы двигались быстро, но плавно — обернули пояс вокруг талии, перекрестили сзади, вывели вперёд, затянули, снова перекрестили, сформировали петлю, пропустили через неё конец… Саша даже не пытался запомнить последовательность — он просто стоял и чувствовал. Чувствовал тепло рук Августа, его дыхание на своей шее, его близость, от которой внутри разливалось что-то тёплое и тягучее, как мёд. — Готово, — сказал Август через минуту, и его голос прозвучал совсем близко, у самого уха. Саша обернулся и подошёл к зеркалу. В зеркале отражался он — в белоснежном кимоно, перехваченном таким же белоснежным поясом, завязанным идеальным, сложным узлом, который сидел ровно посередине, чуть выше талии. Кимоно сидело идеально — ни складки, ни пузыря, словно было сшито специально на него. Рядом стоял Август в чёрном, с золотыми иероглифами на поясе, и смотрел на их отражение с мягкой, удовлетворённой улыбкой. — Спасибо, — тихо сказал Саша, разглядывая их отражение. — Ты настоящий мастер. — Обращайся, — усмехнулся Август. — Услуги стилиста, косметолога и личного портного. Всё в одном флаконе. — А что у тебя на поясе? — спросил Саша, разглядывая золотые иероглифы. — Что за символы? Август опустил взгляд на свою талию, и его лицо на мгновение стало серьёзным. — Название клана, — ответил он просто. — Ямамото. И мой уровень. Уровень мастерства. — Чёрный пояс, — понимающе кивнул Саша. — Сколько ты учился здесь? — Десять лет, — подтвердил Август. — С пять до пятнадцати. Лоренцо и Мико — тоже. Мы все начинали с белых, как ты. Потом сдавали экзамены, повышали уровень, получали новые пояса. Чёрный пояс — это не конец, а только начало. За ним — бесконечность. Саша смотрел на него и чувствовал, как внутри разрастается гордость — за него, за то, какой он есть, за то, что он рядом, за то, что он выбрал его. — Ты очень крутой, — сказал он просто, без пафоса, без преувеличения, просто констатируя факт. Август улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Саши подкашивались колени и таяло сердце. — А ты очень милый, — ответил он. — Особенно когда падаешь мне в руки. — Я не падал, — возмутился Саша, но щёки предательски покраснели, а в голосе не было ни капли обиды. — Падал, — настаивал Август, шагнув ближе. — И знаешь что? Мне понравилось. Сразу вспомнилась та ситуация с тараканом. — Извращенец, — фыркнул Саша, но в голосе его звучало только тепло, только нежность, только то самое, что он никогда не мог выразить словами. Август шагнул ещё ближе, оказавшись вплотную, и положил руки ему на талию поверх идеально завязанного пояса. В комнате сразу стало тесно, воздух сгустился, и, кажется, даже свет из окна стал мягче. — Ты как, вообще? — спросил он тихо, глядя Саше прямо в глаза. — Не жалеешь, что приехал? Честно. Саша посмотрел в его глаза — тёмные, серьёзные, с той особенной глубиной, которая появлялась только когда они оставались вдвоём, когда не нужно было ничего изображать. — Нет, — ответил он твёрдо, не отводя взгляда. — Ни капли. Ни секунды. — Даже после лестницы? — Даже после лестницы. — Даже после того, как кимоно тебя чуть не убило? — Даже после этого, — усмехнулся Саша. — Я вообще живучий. Меня так просто не возьмёшь. Август чуть наклонился, коснувшись губами его лба — легко, почти невесомо, как крыло бабочки. — Знаю, — прошептал он. — Ты самый живучий из всех, кого я знаю. И самый… — Он замолчал, подбирая слово. — Самый что? — Саша замер в ожидании. — Самый мой, — закончил Август, и в этих двух словах было столько всего, что у Саши защипало в глазах. Где-то в коридоре послышались шаги — кто-то пробежал мимо, что-то крикнул на японском, засмеялись девчонки. Август отстранился, но не убрал рук. — Нам пора, — сказал он с сожалением. — В зале скоро сбор. — Идём, — кивнул Саша. Август ещё раз окинул его взглядом, проверяя, всё ли в порядке с кимоно, и, убедившись, что пояс держится крепко и узел не развяжется, взял его за руку. — Пошли, — сказал он просто. Они вышли в коридор, где уже начиналась предвечерняя суета, и направились к залу для тренировок. Зал для тренировок Академии Ямамото поражал воображение. Огромное пространство, способное вместить несколько сотен человек, было залито мягким, рассеянным светом, который лился сквозь раздвижные стены сёдзи, за которыми открывался захватывающий вид на горы. Пол из идеально отполированного дерева — тёмного, почти чёрного, с красивой текстурой — блестел, словно зеркало, отражая силуэты собравшихся и игру света. Вдоль стен, на специальных деревянных подставках, покоилось древнее оружие — изогнутые катаны в чёрных ножнах, длинные нагината с лезвиями, напоминающими серпы, боевые шесты, сай, тонфы — и каждое из них, казалось, дышало историей, хранило память о бесчисленных битвах и тренировках. В центре зала, на возвышении, стояла Харуко Ямамото — безупречная, как всегда, в тёмном кимоно с вышитыми золотыми журавлями, которые, казалось, вот-вот взлетят. Её чёрный пояс был расшит серебряными иероглифами, а гладкие волосы собраны в строгий, безупречный узел. Рядом с ней, чуть поодаль, замерли Мико и Лоренцо — тоже в чёрных кимоно, с поясами, расшитыми серебром, и с лицами, не выражающими ровным счётом ничего. Группа ввалилась внутрь, всё ещё чувствуя усталость после бесконечного подъёма по лестнице, но при этом разглядывая зал с жадным любопытством. Лиам с парнями озирались по сторонам с напускным безразличием, хотя в их глазах явно читалось восхищение, которое они пытались скрыть. Вика и её подружки перешёптывались, разглядывая оружие на стенах и строя предположения о том, какое из них самое «крутое». Оливер поправлял волосы и что-то увлечённо бубнил про «аутентичность архитектуры» и «историческую ценность». Мари держалась рядом с Сашей, который, в свою очередь, старался не отходить от Августа, чувствуя себя в его тени спокойнее. — Line up in a row,— раздался спокойный, но не терпящий возражений голос Харуко. Она стояла в центре зала, и каждое её слово, произнесённое негромко, разносилось по всему пространству с удивительной отчётливостью. Группа нестройно выстроилась, кто-то продолжал вертеть головой, разглядывая интерьеры. — Quietly,— негромко, но с металлической ноткой произнесла Харуко, и все мгновенно замерли, почувствовав в этом слове силу, не терпящую возражений. — Welcome to the first introductory meeting. One more time. I am Haruko Yamamoto, the head of this academy. Your stay here will last two weeks. During this time, you will get acquainted with the basics of traditional Japanese martial arts, their philosophy and history. Она обвела взглядом группу, задерживаясь на каждом лице, словно сканируя и запоминая. — But I want to reassure you right away, — её взгляд остановился на Анне Викторовне, которая нервно теребила блокнот и то и дело промокала платочком лоб. — Anna Viktorovna, you don't have to worry about your students. We are well aware that you are guests and not regular students of the academy. Therefore, the load will be gentle, adapted for beginners. We will focus on theory, cultural awareness, and basic self-defense techniques. No grueling workouts, dangerous sparring, or extreme exertion. Анна Викторовна выдохнула с таким громким облегчением, что это услышали даже стоящие в последнем ряду. Её плечи расслабились, лицо разгладилось. — Oh, thank you so much, — закивала она, чуть не роняя блокнот. — I was worried that the kids would overwork themselves. Climate change, acclimatization, you know… And here there is such a load, such traditions… — Everything will be at its best, — кивнула Харуко с лёгкой, чуть снисходительной улыбкой, которая, впрочем, не выглядела оскорбительной — скорее, материнской. В задних рядах послышался скептический, громкий хмык. Лиам. Он стоял, скрестив руки на мощной груди, и смотрел на мастеров с выражением, которое невозможно было спутать ни с чем другим — пренебрежение пополам с высокомерной самоуверенностью. — Чего-то я не понял, — громко, так, чтобы все слышали, заявил он, даже не пытаясь понизить голос. — Самозащита? Серьёзно? Пашка и Коля, стоящие рядом, за ухмылялись, переглядываясь и толкая друг друга локтями. — Лиам, не начинай, — шикнула на него Мари, дёргая за рукав. — Не позорься. Но он только отмахнулся, как от назойливой мухи. — Да я просто хочу понять, — он вышел на шаг вперёд, обращаясь непосредственно к Харуко. — Look at the story. We are athletes. Not some nerds who sit on a computer and play dancing. We carry iron, go to the gym, hang on horizontal bars. Over there,» he nodded at Pashka, «Pashka generally presses a hundred and fifty bench presses. One hundred and fifty! I'm a hundred and forty myself. And you want to say that some kind of self-defense, these feints with your ears, will help if we are attacked by a real jock who also carries iron, only even more? Он замолчал, явно довольный собой и произведённым эффектом. На его лице читалась уверенность, что сейчас его правоту признают все. В зале повисла тишина. Такая глубокая, что слышно было, как где-то за стенами шумит ветер в кронах вековых деревьев. Саша почувствовал, как Август рядом с ним едва заметно напрягся — всем телом, каждой мышцей. Лоренцо закатил глаза к потолку с таким выражением, будто говорил: «Ну вот, началось». Мико осталась абсолютно неподвижной, но в её взгляде, устремлённом на Лиама, появилось что-то… опасное. Что-то, от чего у нормального человека побежали бы мурашки. Харуко улыбнулась. Это была странная улыбка — без тени обиды, раздражения или даже насмешки. Скорее… заинтересованная. Как у кошки, которая видит особенно любопытную, наглую мышь, решившую поиграть с ней в игры. — The young man, — произнесла она мягко, почти ласково, и в этой мягкости таилась сталь. — What is your name? — Лиам, — ответил он, чуть набычившись, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — And what? — Liam, — повторила Харуко, смакуя имя, словно пробуя на вкус редкое вино. — Do you seem to doubt the effectiveness of what we are going to teach you? — Ну, — Лиам пожал могучими плечами, но жест вышел каким-то неуверенным, — Not that I doubt it… I just think that strength is strength. Physics, for fuck's sake. If a person weighs under a hundred kilos and presses a barbell for one and a half hundredweight, no technique will stop him. He'll just crush any tech guy with his weight. — An interesting point of view,, — кивнула Харуко, и в её глазах мелькнул странный огонёк. — Let me ask you: How much do you squeeze yourself? — One hundred and forty, — с гордостью ответил Лиам, расправляя плечи. — Impressive, — Харуко сделала шаг вперёд, и этот шаг был подобен движению хищника. — And yet you consider yourself strong? — Not that I think so, — Лиам замялся, не понимая, куда клонит эта женщина. — But I have an advantage against an ordinary person. Purely physical. Харуко остановилась в трёх шагах от него. Её глаза смотрели прямо в его глаза, и в них не было ни злости, ни вызова — только спокойное, холодное любопытство учёного, изучающего букашку. — Liam, — сказала она всё тем же мягким, почти ласковым тоном. — Do you want to check it out? Он замер, не веря своим ушам. — What should I check? — Attack me. В зале стало тихо так, что, казалось, можно было услышать, как падает иголка на другом конце Японии. Даже ветер за стенами, кажется, затаил дыхание. — Чего? — переспросил Лиам, думая, что ослышался. — Attack me, — повторила Харуко. Каждое слово падало в тишину, как тяжёлый камень в воду. — Use all your strength. The whole weight. All one hundred and forty kilograms in the bench press. All my physical strength. Show me how your «jock» will cope with a defenseless woman who, in your opinion, is not capable of stopping you. Лиам открыл рот и закрыл. Потом снова открыл. Он явно не ожидал такого поворота. Его друзья за спиной зашевелились, не зная, смеяться или уже бояться. — Э-э-э… — протянул он, чувствуя, как ситуация выходит из-под контроля. — Are you serious? — Absolutely, — кивнула Харуко. — But if you're afraid… — I'm not afraid! — вспыхнул Лиам, и его самолюбие загорелось ярким пламенем. — Simply… You're a woman, and anyway… It's kind of uncomfortable. What if I accidentally hurt you? — It will be inconvenient for the one who loses, — философски заметила Харуко. — Come on, Liam. Just a lunge. One punch. Let's see what you can do. I promise I won't hold it against you. Она встала в свободную стойку — ноги на ширине плеч, руки опущены вдоль тела, взгляд спокоен и расслаблен. Со стороны она выглядела абсолютно беззащитной, даже хрупкой — обычная женщина, которая вот-вот пострадает от здоровенного парня. Лиам поколебался ещё секунду, но потом, видимо, решил, что терять нечего, а отказаться — значит уронить авторитет перед друзьями. Он сжал правую руку в кулак, сделал шаг вперёд, примеряясь. — Just don't be offended later, — буркнул он, пытаясь сохранить лицо. — No offense, — пообещала Харуко. Лиам размахнулся. Это был мощный, тяжёлый удар, в который он вложил всю свою немалую силу — такой мог бы отправить в глубокий нокаут любого обычного человека, сломать челюсть или, как минимум, оставить огромный синяк. Кулак просвистел в воздухе с тихим свистом, целясь прямо в плечо Харуко — он явно не хотел бить в лицо, но силу не пожалел. И промахнулся. Харуко даже не сдвинулась с места. Просто в последнюю миллисекунду, когда кулак уже почти коснулся её плеча, она чуть-чуть, на полкорпуса, качнулась в сторону, и кулак Лиама прошёл в миллиметре от её кимоно, увлекая его самого вперёд по инерции. А потом случилось то, чего никто из присутствующих не успел заметить. Мико, стоявшая до этого неподвижно, как статуя, у стены, вдруг оказалась рядом. Мелькнул чёрный силуэт, свист разорванного воздуха — и Лиам уже лежал на полу, прижатый лицом к холодному, идеально отполированному дереву настила. Его рука была вывернута за спину в таком немыслимом положении, что малейшее движение причиняло острую, режущую боль. — Ай! — взвыл он, дёргаясь. — Пусти! Больно же! Отпусти, слышишь?! Мико даже не запыхалась. Она стояла над ним, удерживая его одной рукой, с абсолютно бесстрастным, ничего не выражающим лицом, словно держала не здоровенного стокилограммового парня, а провинившегося нашкодившего щенка. В её позе не было ни напряжения, ни усилия — только идеальный баланс и контроль. — それで十分ですか？ — спросила она, глядя на Харуко. Голос её звучал ровно, как метроном. Харуко кивнула, и на её губах появилась лёгкая, удовлетворённая улыбка. — 放せ Мико мгновенно разжала хватку и отошла на шаг назад, снова принимая свою обычную статную позу, будто ничего и не произошло. Лиам остался лежать на полу, тяжело дыша и не веря в то, что только что произошло. Его друзья застыли с открытыми ртами, не в силах произнести ни слова. В зале стояла мёртвая, абсолютная тишина, нарушаемая только сиплым дыханием поверженного «качка». — Как? — выдохнул он наконец, приподнимаясь на локтях и глядя на Мико круглыми, ничего не понимающими глазами. — Как ты это сделала? Я даже не понял… Я просто летел… И вдруг пол… Мико не ответила. Она даже не смотрела на него. Её взгляд был устремлён куда-то вдаль, на горы за окном. — It's called aikido, Liam, — спокойно, с ноткой наставницы, пояснила Харуко. — The art of using the opponent's power against himself. You put all your power into the punch, and that power dropped you. I didn't even lift a finger. Miko only slightly corrected your fall so that you wouldn't break your head. Лиам медленно, с трудом поднялся на ноги, потирая затекшую, ноющую руку и плечо. На его лице боролись стыд, неверие, удивление и зарождающееся, пока ещё робкое уважение. — What if I hadn't hit so hard? — спросил он хрипло, глядя на Мико. — Then you'd have to put in a little more effort, — пожала плечами Харуко. — But Miko could have handled that, too. She has been training since she was three years old. Fourteen years of continuous training, Liam. — С трёх лет, — эхом повторил Лиам, глядя на Мико с совершенно новым выражением — смесью благоговения и ужаса. Мико наконец соизволила взглянуть на него. Коротко, без всякого интереса, без торжества или насмешки. Просто констатировала факт. — Техника важнее силы, — сказала она ровно. — Запомни это. Сила без техники — просто кусок мяса. Лиам стоял, переваривая услышанное, и вдруг, ко всеобщему изумлению, коротко кивнул. — Понял, — сказал он. — Больше не буду сомневаться. Ни в вас, ни в том, чему вы учите. Пашка сзади присвистнул — тихо, но в тишине зала это прозвучало отчётливо. — Ничего себе, — шепнул он Коле, толкая его локтем. — Лиама уделали как ребёнка. — Заткнись, — буркнул Лиам, но без злости, скорее машинально. Он смотрел на Мико так, словно видел её впервые, и в этом взгляде было что-то новое — уважение, смешанное с… восхищением? Харуко удовлетворённо кивнула, обводя взглядом притихшую группу. — I hope this little lesson has convinced everyone present that martial arts is not just about brute force and pumped-up muscles. This is philosophy, this is control, this is the ability to see the enemy's weaknesses and use them. Classes start tomorrow. In the meantime, you can go back to your rooms and relax. Dinner will be served in the communal dining room in an hour and a half. Those who don't come will stay hungry. Группа начала расходиться, возбуждённо перешёптываясь. Вика с подружками обсуждали, как круто Мико «сделала» Лиама, строя теории о том, сколько лет нужно тренироваться, чтобы так научиться. Оливер пытался объяснить Мари физику процесса — про инерцию, рычаги и точку опоры. Лиам шёл молча, опустив голову, и его друзья почтительно держались чуть позади, не решаясь нарушить его задумчивость. Саша задержался, глядя на Мико. Та стояла у стены, всё такая же невозмутимая, словно ничего не произошло — просто обычный рабочий момент. Но Саша, наблюдавший за ней всё это время, заметил то, чего не заметили другие: когда Лиам поднялся и посмотрел на неё, в её глазах на долю секунды мелькнуло что-то… человеческое. Может быть, удовлетворение. А может, ирония. А может, просто отражение света. — Она реально с трёх лет тренируется? — спросил он у Августа, когда они выходили из зала. — Ага, — кивнул тот, не сбавляя шага. — Мы все трое здесь выросли. Мико здесь с рождения, Лоренцо с четырёх лет где то, я с пяти. Только я периодически уезжал в Германию в универ, а они оставались. Мико — вообще потомственная: её дедушка и бабушка были мастерами, родители тоже как видишь. Она впитала это с молоком матери. — Научишь меня так же драться? — Саша посмотрел на него с новым, ещё более глубоким уважением. Август усмехнулся. — Могу. Но только если будешь себя хорошо вести. — Я всегда хорошо себя веду, — возмутился Саша, но в голосе его звучала улыбка. — Ну-ну, — поддел Август и, взяв его за руку, повёл к выходу. — Пошли. Ужин скоро, а я, между прочим, жутко голодный. Этот подъём по лестнице вымотал меня больше, чем я думал. — Тебя? Вымотал? — удивился Саша. — Ты же как скала шёл. — Скалы тоже устают, — философски заметил Август. — Просто не показывают вида. Они вышли из зала, и последним, что Саша увидел, была Мико — она стояла у окна, глядя на горы, и на её губах играла едва заметная, почти неуловимая улыбка. Такая редкая, такая непривычная на её обычно каменном лице. — О чём она думает? — спросил Саша. — Не знаю, — ответил Август, чуть сжимая его руку. — Мико никогда не рассказывает, о чём думает. Даже мне. Даже Лоренцо. Это её тайна. Они пошли дальше по бесконечному коридору, и за окнами уже сгущались сумерки, опускаясь на древние стены Академии Ямамото. Где-то вдалеке зажигались первые огни, и горы становились тёмными, таинственными силуэтами на фоне угасающего неба. Впереди был ужин. Столовая Академии Ямамото оказалась таким же произведением искусства, как и всё остальное в этом месте, где каждое строение, каждый камень, каждый кусочек дерева, казалось, дышал историей и традицией. Огромный зал с тёмными, массивными деревянными балками под высоким потолком, с которого свисали бумажные фонари, излучающие мягкий, тёплый свет, создающий атмосферу уюта и покоя. Раздвижные стены сёдзи были убраны, открывая потрясающий вид на ночной сад — идеально выметенные дорожки, подсвеченные снизу каменные фонари, покрытые мхом валуны, разбросанные в художественном беспорядке, и тёмная гладь небольшого пруда, в котором отражались звёзды. Лёгкий ветерок доносил запах влажной земли и цветущей сакуры. В самом зале стояли длинные низкие столы из тёмного, отполированного до блеска дерева, за которыми гости сидели на круглых подушках дзабутон, поджав под себя ноги. На столах уже дымились многочисленные блюда — мисо-суп в чёрных лакированных мисках, рис в маленьких пиалах, жареная рыба, маринованные овощи, тонко нарезанная рыба для сашими, зелёный чай в керамических чайниках. В воздухе витал сложный, дразнящий аромат — бульона даси, жареного кунжута, соевого соуса и чего-то ещё, неуловимо пряного, отчего у Саши, несмотря на нервное напряжение, засосало под ложечкой. Группа разместилась за двумя длинными столами — молодёжь отдельно, за одним, а Анна Викторовна, как старшая, села за главный стол рядом с Харуко. Мико и Лоренцо заняли места по бокам от хозяйки, и их присутствие там выглядело настолько естественным, будто они всегда там были. Август, естественно, сел рядом с Сашей, и это было единственное, что удерживало Сашу от паники, которая нарастала внутри с каждой минутой. Потому что палочки. Они лежали перед ним на специальной подставке — две тонкие, идеально гладкие деревянные палочки, которые категорически, демонстративно, издевательски отказывались слушаться. Рис, такой рассыпчатый и аппетитный, выскальзывал из них, как живой, падая обратно в пиалу или, того хуже, на стол. Маринованный дайкон норовил улететь на пол. Кусочек рыбы вообще совершил отчаянный прыжок и приземлился прямо перед Викой, вызвав взрыв хохота у сидящих напротив девчонок. — Саша, ты как будто в первый раз в жизни палочки держишь, — хихикнула Вика, ловко, с грацией профессионального едока, орудуя своими. Она подцепила рисовый шарик, макнула в соевый соус и отправила в рот, даже не проронив ни зёрнышка. — В первый раз и держу, — мрачно ответил Саша, краснея до корней волос и предпринимая очередную отчаянную попытку подцепить злополучный рис. Палочки скрестились, разъехались, и рисовый шарик, издав предательский звук «чвак», шлёпнулся прямо в миску с мисо-супом, подняв фонтанчик бульона, который брызнул Саше на кимоно. — Да чтоб тебя! — вырвалось у него сквозь зубы. Он уже готов был отбросить эти проклятые палочки и попросить вилку, наплевав на все традиции, как вдруг… Август рядом усмехнулся — тем особенным, тёплым смешком, который был слышен только Саше. Он, не говоря ни слова, взял его палочки из дрожащих пальцев, ловким, отточенным движением перехватил непослушный рисовый шарик, который чудом уцелел в супе, и поднёс прямо ко рту Саши. — Открой рот, — сказал он спокойно, с той интонацией, с какой кормят капризных детей или больных. Саша замер, чувствуя, как предательская краска заливает не только щёки, но и шею, и, кажется, уши. Весь стол уставился на них. — Ты что, издеваешься? — прошипел он, косясь на Вику, которая уже раскрыла рот, на Оливера, поперхнувшегося чаем, на Лиама, который с интересом наблюдал за этой сценой. — Тут же все смотрят! — Пусть смотрят, — пожал плечами Август с абсолютно невозмутимым видом. Его рука с палочками даже не дрогнула. — Ешь давай, а то так и умрёшь с голоду в первый же день. Я не позволю. Оливер, сидящий через стол, поперхнулся чаем так сильно, что закашлялся, и Мари принялась стучать ему по спине. — Август, ты чего, нянька ему? — выдавил он сквозь кашель, вытирая слёзы. — А ты завидуй молча, — парировал Август, даже не взглянув в его сторону. Палочки с рисом снова приблизились к Сашиным губам. — Давай, Саш. Не позорься. Саша, понимая, что спорить с этим человеком, когда он в таком режиме, бесполезно и только продлит его мучения, покорно открыл рот и проглотил. Рис оказался невероятно вкусным — чуть сладковатым, рассыпчатым, с едва уловимым привкусом рисового уксуса и водорослей, тающим во рту. — Вкусно, — признал он, облизывая губы. — Будешь ещё? — Август уже ловко тянулся палочками к кусочку золотистой рыбы. — Сам, — твёрдо сказал Саша, забирая у него палочки. — Я научусь. Просто дай мне минуту, и я освою эту науку. Я упрямый. — Как скажешь, — Август откинулся на подушку, скрестив руки на груди, но глаз с него не сводил, готовый прийти на помощь при первой же кулинарной катастрофе. Его присутствие, его близость действовали лучше любого успокоительного. —But tell me, — подала голос Анна Викторовна от соседнего стола, обращаясь к Харуко. Она уже закончила с супом и теперь аккуратно промокала губы салфеткой. — I'm very interested, if I may ask. How did Miko, Lorenzo and August study? Харуко отложила свои палочки — лакированные, чёрные, с золотыми иероглифами — и промокнула губы салфеткой. Этот жест был исполнен такой безупречной, отточенной грации, что даже Анна Викторовна, далёкая от всякой эстетики, на мгновение залюбовалась. — It's a long story, — сказала Харуко, и её голос звучал мягко, но в нём чувствовалась та особенная, спокойная власть, которая была у неё всегда. — But I think you, as their mentor, deserve to hear it. Она перевела взгляд на Мико, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое — первая настоящая, живая эмоция, которую Саша увидел на этом обычно каменном, непроницаемом лице за всё время знакомства. — Miko is my daughter, — начала Харуко. За столом повисла абсолютная тишина. Все замерли с открытыми ртами, уставившись на Мико, которая оставалась абсолютно бесстрастной, словно речь шла вовсе не о ней, а о какой-то посторонней девушке. — As a child, Miko was a very emotional child, — продолжила Харуко, и её взгляд, устремлённый на дочь, стал мягче, почти человеческим. — Too emotional. She cried from every breeze, laughed hysterically, got cramps in her stomach, and was so angry that she could smash the room to pieces. My husband, Makoto Yamamoto, the head of the academy, noticed not a flaw in this, but a potential. — Potential? — переспросил Лиам, который после дневного урока сидел тише воды ниже травы, но любопытство взяло верх. — In hysterics? Out of control? — Energy,— пояснила Харуко, и это слово прозвучало как заклинание. — In real, traditional martial arts, the most important thing is to be able to channel your inner energy — qi. Miko had too much of it. She was drowning in it, drowning, unable to control herself. And then Makoto started teaching her. Year after year, day after day, hour after hour. He showed her how to turn anger into power, how to freeze fear, making it transparent and harmless, how not to let emotions control the body and mind. Она замолчала, и в тишине стало слышно, как за окном, в саду, шуршит бамбук под лёгким ветерком, как где-то далеко ухает сова. — By the age of seven, she had learned to fully control her emotions, — закончила Харуко. — Completely. Absolutely. And now her coldness is not a lack of feelings. This is their absolute, total discipline. This is not a void, but an ocean under the ice. Все посмотрели на Мико с совершенно новым выражением — смесью ужаса, восхищения и неловкости. Та даже бровью не повела, продолжая спокойно, размеренно есть свой суп, не проливая ни капли, не производя ни единого лишнего звука. —And Lorenzo? — спросила Мари, переводя взгляд на итальянца, который до этого момента молча жевал рыбу с видом полнейшего безразличия. — Ты тоже с детства здесь? Лоренцо усмехнулся — той самой своей кривоватой, обезоруживающей, тёплой улыбкой, которая так контрастировала с его боевыми навыками. — Я тут вообще случайно оказался, можно сказать, — сказал он, откладывая палочки. — Меня усыновил главный повар академии. — Что? — удивился Оливер, подаваясь вперёд. — Как это? — Было дело, — Лоренцо пожал плечами, но в его глазах мелькнула тень. — Мои родители погибли в автокатастрофе, когда мне было пять. На горной дороге в Италии. Я попал в приют под Флоренцией. Сирота при живых-то родственниках, которых не нашлось. А через год сюда, в Японию, приехала делегация из академии — искали поставщиков продуктов, договаривались о сотрудничестве с итальянскими фермерами. Главный повар, Акио Хаяси, увидел меня случайно, когда мы приехали в тот город… и, ну, в общем, у него не было своих детей. И сердце у него оказалось больше, чем его кастрюли. Он меня усыновил. — от части говорил правду Лоренцо — И вы сразу начали тренироваться? — спросил Пашка, который даже есть перестал, слушая эту историю. — Не сразу, — Лоренцо покачал головой. — Сначала я просто жил на кухне, помогал чистить овощи, мыть посуду, таскать продукты. Японский учил, культуру осваивал. А потом Макото-сан, муж Харуко, заметил, как я ловко управляюсь с ножами — для готовки, — и предложил попробовать себя в додзё. Оказалось, у меня есть талант. — Он усмехнулся. — Техника работы с ножами на кухне и техника боя с коротким клинком — не так уж далеки друг от друга, как кажется. — И теперь ты с чёрным поясом, — восхищённо сказала Вика, глядя на него с новым, ещё более глубоким уважением. — И теперь я с чёрным поясом, — подтвердил Лоренцо. — И Акио до сих пор живёт здесь, на кухне. Кормит всю академию. И меня до сих пор называет «маленьким бродягой». — А Август? — Анна Викторовна повернулась к нему, и в её глазах горело неподдельное любопытство. — Ты же тоже здесь вырос? Август помолчал секунду, прежде чем ответить. Саша почувствовал, как под столом его рука на секунду сжалась в кулак. — Да я находился в опекунстве по сколько отец не имел возможности меня воспитывать, — сказал он ровно, и в его голосе не было эмоций — только спокойная констатация факта. — Мой дядя, Генрих Майер, был близким другом Макото Ямамото. Он спонсировал академию много лет, вкладывал деньги в развитие, в строительство новых залов. И когда Макото предложил обучать меня, видя во мне потенциал, дядя согласился. Сказал, что это будет полезно для моего будущего. — То есть вы здесь трое и познакомились? — удивилась Анна Викторовна, и в её голосе послышались нотки делового интереса. — Столько лет вместе, не удивлена, что вы как семья. Август напрягся — Саша физически почувствовал это, потому что сидел вплотную, плечом к плечу. Его дыхание стало чуть глубже, плечи окаменели, а рука под столом сжалась в кулак с такой силой, что костяшки побелели. — Ты в порядке? — тихо спросил Саша, касаясь его локтя. — Да, — так же тихо ответил Август, но его голос прозвучал глухо, как из пустой бочки. — Всё нормально. За столом повисла неловкая, тягучая пауза. Все почувствовали, что разговор свернул куда-то не туда, в зону, куда лучше не соваться, но никто не знал, как его вернуть в безопасное русло. — And your husband? — вдруг спросила Мари, обращаясь к Харуко. Она, кажется, не заметила напряжения или решила его разрядить. — Where is he now? Here at the academy, too? Харуко замерла. Всего на секунду. Но Саша, сидящий достаточно близко, чтобы видеть её лицо в профиль, заметил, как дрогнули её пальцы, сжимающие чашку с зелёным чаем. Как на мгновение застыли глаза, став совсем пустыми. — Makoto Yamamoto died three years ago, — ровно, без единой нотки эмоции в голосе, ответила она. — An accident in the mountains. — Oh, God, I'm so sorry, — всплеснула руками Мари, и её лицо исказилось искренним сочувствием. — I'm sorry, for God's sake, I didn't know, I didn't want to reopen old wounds… — Everything all right, — Харуко уже полностью овладела собой. Её лицо снова стало непроницаемым, как маска. — It's a part of life. Part of the way. Мико рядом с ней даже не шелохнулась, но Саша, наблюдавший за ней всё это время, заметил, как побелели костяшки её пальцев, сжимающих палочки. Как на секунду дрогнули уголки губ. Как в глубине глаз мелькнуло что-то, похожее на боль — и тут же исчезло, замороженное той самой дисциплиной, о которой только что рассказывала Харуко. Разговор как-то сам собой угас. Все уткнулись в свои тарелки, и только тихий стук палочек о керамику нарушал тягостную тишину. Саша, на удивление самому себе, наконец-то научился более-менее сносно держать рис — видимо, от стресса и желания отвлечься координация резко улучшилась. Он даже рискнул подцепить кусочек рыбы, и тот, к его удивлению, не упал. — マダム— раздвижные двери сёдзи бесшумно, почти беззвучно скользнули в сторону, и на пороге появился слуга в тёмно-синем кимоно. Он низко, почти до земли, поклонился, коснувшись лбом сложенных рук. — メイヤーさんが到着しました。 Харуко улыбнулась — впервые за весь вечер по-настоящему широко, почти радостно, и в этой улыбке вдруг мелькнуло что-то человеческое, тёплое. — And here he is, — сказала она, поднимаясь с подушки. Её кимоно мягко скользнуло, открывая взору изящные ступни в белых таби. — それを求めてください。 ここに彼を見せろ» Август рядом с Сашей превратился в статую. Его дыхание остановилось, плечи напряглись до звона, лицо стало абсолютно непроницаемым — той самой ледяной маской, за которой Саша за последние месяцы научился видеть настоящий, животный страх. Двери распахнулись шире, впуская в зал поток прохладного ночного воздуха с запахом сырой земли и цветов. И в столовую вошёл Генрих Майер. Саша никогда не видел этого человека, но узнал его мгновенно. Это было в каждом его жесте, в каждой линии его фигуры. Он был высок — выше Августа, выше Лоренцо, выше всех в этой комнате. Высок и худощав, но в этой худобе чувствовалась необыкновенная, пугающая сила — не грубая сила мышц, а сила духа, сила воли, сила власти, которую не нужно демонстрировать. Тёмный, идеально сидящий костюм, словно сшитый на заказ лучшими портными Европы, облегал его фигуру, подчёркивая аристократичную сухость. Серебристые, почти чёрные волосы, гладко зачёсанные назад, открывали высокий лоб, прорезанный глубокими морщинами, и резкие, точеные черты лица, которые могли бы принадлежать античному философу или средневековому инквизитору. Но самое страшное было в его глазах. Они были открыты, широко открыты, и смотрели прямо перед собой. Но в них не было жизни. Мутная, белесая пелена, похожая на застывший туман, закрывала зрачки — слепота, полная и бесповоротная. И всё же, когда этот мёртвый, невидящий взгляд — если это можно было назвать взглядом — остановился на группе, всем стало не по себе. Каждому показалось, что эти слепые глаза смотрят прямо в душу, видят все тайны, все страхи, все слабости. От Генриха Майера веяло холодом. Не физическим холодом — внутренним, ментальным. Аура абсолютной, непоколебимой, всепоглощающей власти, которая не нуждается в демонстрации, в охране, в громких словах. Он стоял неподвижно, опираясь на трость из чёрного дерева с золотым набалдашником, и казалось, что сам воздух вокруг него сгущается, становится тяжёлым, почти осязаемым, как кисель. За его спиной, чуть поодаль, замерли двое охранников — такие же бесстрастные, как статуи, с пустыми лицами, на которых не отражалось ни единой мысли, и руками, сложенными на груди в традиционном японском жесте. Они были одеты в строгие чёрные костюмы, и от них тоже веяло холодом, но другим — служебным, механическим. — Henry, — Харуко шагнула к нему и почтительно, но с достоинством склонила голову. Её голос звучал мягко, но в нём чувствовалась радость. — 私たちはあなたを見て喜んでいます。 遅刻だ Генрих повернул голову на её голос — точно, безошибочно, словно видел её, словно мог смотреть. — Haruko, — его голос оказался низким, глубоким, с лёгким, едва уловимым немецким акцентом, который, однако, не портил, а скорее украшал его речь. — Du bist so schön wie immer. Es ist schade, dass ich das nicht mit eigenen Augen beurteilen kann. — Он улыбнулся, но в этой улыбке не было ни капли тепла — только ирония, обращённая к самому себе, и какая-то пугающая отстранённость. Потом он повернулся к столу — всем корпусом, медленно, точно прицеливаясь, — и Саша почувствовал, как по спине пробежал ледяной озноб. Ему показалось, что эти мёртвые, подёрнутые бельмом глаза смотрят прямо на него. Сквозь него. В самую глубину его души, где прятались все его страхи и тайны. — I feel like there are a lot of new people here, — произнёс Генрих, и его голос разнёсся по залу, заполняя каждый уголок. — My young guests from faraway Russia. Welcome to Japan. I hope you've already appreciated the academy's hospitality and cuisine? Голос звучал приветливо, даже дружелюбно, но от этого приветствия веяло такой скрытой угрозой, таким ледяным ветром, что никто из группы не решился ответить. Все замерли, боясь пошевелиться. — August, — позвал Генрих, и его мёртвые глаза безошибочно повернулись в сторону племянника. — Du bist hier. Август медленно, очень медленно поднялся из-за стола. Его лицо было бледным, как мел, но абсолютно спокойным — слишком спокойным для человека, который, как знал Саша, сейчас находится на грани полного срыва. — Onkel, — ответил он так же ровно, без единой эмоции. — Ich bin hier. — Komm. Это не было просьбой. Это был приказ. Абсолютный, не терпящий возражений. Август шагнул вперёд, оставляя Сашу одного за столом. Саша смотрел, как он идёт к этому слепому человеку, от которого исходила такая сила, что хотелось вжаться в пол, закрыть глаза и не дышать, надеясь, что тебя не заметят. Генрих протянул руку к Августу — и то, что произошло дальше, заставило всех замереть в ещё большем недоумении, чем его внезапное появление. Вместо того чтобы холодно, церемонно коснуться лица племянника, вместо того чтобы ограничиться формальным приветствием, он вдруг шагнул вперёд и запустил пальцы в его волосы. Обеими руками. Трость, которую он держал в правой руке, с глухим, тяжёлым стуком упала на полированный деревянный пол, но Генрих не обратил на это никакого внимания — словно её и не существовало, словно весь мир перестал существовать, кроме его племянника. Он мял тёмные, чуть влажные после душа локоны Августа, перебирал их, пропускал сквозь пальцы, словно слепой музыкант, настраивающий драгоценный инструмент перед важнейшим концертом. И на его лице — том самом лице, которое всего несколько минут назад казалось ледяной маской, вырезанной из векового дуба, — появилось такое искреннее, такое тёплое, такое пронзительно-родное выражение, что у сидящих за столом дружно отвисли челюсти. Воздух в комнате, казалось, загустел от неловкости. — Wie sehr ich dich vermisst habe, — затараторил Генрих, и его голос, ещё минуту назад ледяной и властный, как скрипка Страдивари в руках виртуоза, вдруг стал обеспокоенным, почти домашним, будто перед ними сидел не глава могущественного клана, а обычный дядя, встретивший любимого племянника после долгой разлуки. — Du bist nicht aufgewachsen — das ist gut, sonst wärst du schon unter der Decke, wie dein Vater in deinem Alter. Aber ich habe abgenommen! Ich fühle mich im Gesicht — Wangenknochen ragen heraus, Kreise unter den Augen. In deinem Alter ist das schlecht! Der Körper wächst, er braucht eine vollwertige Ernährung, nicht diese Ihrer Studenten-Snacks! Август стоял, замерев изваянием, с выражением лица, которое невозможно было описать одним словом — это была гремучая смесь глубочайшего облегчения, острого смущения перед друзьями и едва сдерживаемого раздражения на эту внезапную, почти неприличную публичную нежность. — Onkel…— начал он, пытаясь вставить слово. — Weima beobachtet dich überhaupt nicht! — продолжал Генрих, не слушая, абсолютно игнорируя попытки племянника вмешаться. Он перешёл от волос к ощупыванию плеч и рук Августа, крепко сжимая их, словно проверяя, на месте ли все кости, не повредил ли он чего в дороге. — Hast du heute gegessen? Hast du dich im Flugzeug krank gefühlt? Du hast als Kind Flüge so schlecht vertragen — ich erinnere mich, dass du einmal nach Paris geflogen bist, also hast du dich direkt an die Flugbegleiterin gewendet, an diese unglückliche Französin. — Onkel! — Август попытался вывернуться из цепких рук, но Генрих держал крепко, несмотря на слепоту и почтенный возраст — железная хватка, выработанная годами тренировок и власти. — Hören Sie sofort auf! — Und der Bus? — Генрих пропустил его слова мимо ушей, как шум ветра за окном. — Sie sind doch mit dem Bus vom Flughafen gefahren, oder? Auf diesen Bergserpentinen? Bist du krank geworden? Du hast die Busse immer schlecht vertragen, besonders die Bergstraßen! Ich erinnere mich, als du zum ersten Mal in die Akademie gekommen bist, hast du einen halben Tag nach dem Aufstieg auf den Berg gekippt! Haruko hat dich dann mit seinem charakteristischen Ingwertee entlötet! — Ich war ein Kind! Ich war fünf Jahre alt! — простонал Август, бросая умоляющие, отчаянные взгляды на Харуко, ища у неё поддержки. Та стояла в стороне, прикрыв рот ладонью, и в её обычно бесстрастных, холодных глазах откровенно, беззастенчиво плясали смешинки. Она наслаждалась этим зрелищем — похоже, видеть Генриха в роли наседки было для неё редким и изысканным удовольствием. — Werden Sie an der Universität nicht beleidigt?— продолжал Генрих, не унимаясь. — Hast du Freunde gefunden? Außer Miko und Lorenzo? Он наконец-то, с явной неохотой, отпустил Августа и отступил на шаг, тяжело дыша после этой долгой, эмоциональной тирады. Его грудь вздымалась, на лбу выступила лёгкая испарина. Август быстро, рефлекторно, наклонился, поднял с пола трость и с лёгким щелчком вложил её обратно в руку дяди. — Onkel, — сказал он уже спокойнее, но в голосе явственно слышалась усталость и та особая, вымученная интонация, с которой разговаривают с пожилыми родственниками, переходящими все границы. — Ich freue mich auch, Sie zu «fühlen». — Он сделал пальцами кавычки в воздухе и снова перевёл взгляд на Харуко, молча требуя от неё если не помощи, то хотя бы моральной поддержки. — Оh, — Генрих вдруг спохватился, словно только что осознал, где находится и кто его окружает. Он провёл свободной рукой по лицу, стирая с него избыток эмоций, и виновато, почти по-детски улыбнулся. — Am I interrupting your dinner? He burst in out of the blue, without warning, started hugging his nephew, and set up a circus… — Он вздохнул, покачивая головой. — Did you scare everyone with your own eyes? I always forget that they make a lasting impression on untrained people. Especially in such an environment. Он начал шарить свободной рукой по пиджаку — по карманам, по лацканам, — нащупал наконец внутренний карман и извлёк оттуда небольшой футляр из тёмной кожи. Короткий щелчок — и на его носу, аккуратно, уверенно, появились массивные чёрные очки, плотно, герметично закрывающие глазницы. — Is that better? — спросил он, поворачиваясь лицом к столу, к голосам, которые успел запомнить. — I usually wear them all the time, but unfortunately I lost my old ones on the road, so I had to order new ones from a local craftsman. Old age is not a joy, my memory is no longer the same, I lose things, confuse, forget… За столом повисла долгая, тягучая, как патока, пауза. Все переваривали увиденное. Анна Викторовна вскочила первой, чуть не опрокинув чашку с недопитым чаем. Её лицо пылало энтузиазмом и подобострастием. — What are you, what are you, Heinrich Mayer! — воскликнула она, всплеснув руками и сияя улыбкой на всю комнату. — The guys are just happy to see our esteemed sponsor! We are all so grateful to you for this amazing, priceless trip! Sit down, please, sit with us! Don't stand on the threshold! Генрих улыбнулся в ответ, и эта улыбка была тёплой, почти домашней, совершенно не вяжущейся с образом всесильного главы клана, который они себе вообразили. — Oh, Anna Viktorovna, I'm glad to hear from you,— сказал он, делая осторожный, неуверенный шаг вперёд. Август тут же, как вышколенная собака-поводырь, подхватил его под локоть, направляя к столу, обводя вокруг расставленных подушек и низких столиков. — Do I remember the last time we met two years ago? When did August go to university? You worked so hard for him back then, helped so much with documents, with adaptation, with housing… — That's right! — Анна Викторовна прямо светилась от гордости, расправляя плечи. — August has done so much for our university in these two years! Did he brag to you? We're like hands without him! The head of the student council, the pride of the faculty! — He's a modest guy, — Генрих вздохнул, позволяя двум бесшумным слугам усадить себя на мягкую подушку рядом с Харуко. — He will never talk about his successes. You have to learn everything from third-hand sources, from strangers. Он устроился поудобнее, и слуги тут же, словно по мановению волшебной палочки, поставили перед ним небольшой персональный столик с едой — точно такой же, как у всех, но с несколькими дополнительными блюдами. — Haruko, — обратился он к хозяйке дома, чуть поворачивая к ней голову, — Tell us about our guests? I hear so many new, interesting voices here, but I haven't figured out who they belong to yet. Introduce me, please. — I think it would be best done by their esteemed headmistress,— улыбнулась Харуко, изящным жестом указывая на Анну Викторовну. — We can imagine ourselves perfectly!— вдруг выпалил Лиам, подаваясь вперёд всем корпусом, не в силах сдержать свой напор. Генрих дёрнулся — всем телом, рефлекторно, словно от неожиданного, резкого звука, — и палочки, которые он только что взял в руки, выскользнули из ослабевших пальцев, со звонким стуком упав на тарелку. — Excuse me, — быстро, смущённо сказал Лиам, отшатываясь назад. — God, I'm sorry, please! I didn't mean to scare you! — Nothing, nothing, young man, — Генрих уже улыбался, успокаивающе, примирительно, нащупывая пальцами упавшие палочки. Август опередил его, мгновенно подхватив их и аккуратно, бережно вложив обратно в руку дяди. — Everything is fine. I'm just a little bit… sensitive to the unexpected. That's even better. I'll remember your voice. So, introduce yourself. — I'm Liam, — сказал тот уже спокойнее, но всё ещё чувствуя себя виноватым. — The head of the sports club at the university. — Athletes, — Генрих кивнул с явным, неподдельным одобрением. — I can safely assume that you have huge achievements and results. In sports, as in life, the main thing is discipline and perseverance. When I was young, as long as I could see, I was seriously engaged in fencing. — Круто! — искренне, с мальчишеским восторгом выдохнул Пашка, рыжий друг Лиама. — And what kind of weapon? — The sword, — Генрих улыбнулся, и в этой улыбке промелькнуло что-то ностальгическое. — Fine work, elegant, requires excellent reactions, delicate technique and a cool head. But now all I can do is listen to the clash of blades in the competition and imagine it in my mind. — I'm Victoria, — вмешалась Вика, подаваясь вперёд и отодвигая плечом Мари. — You can just say Vika. The head of the theater club at our university! — Она говорила громко, чётко, с прекрасно поставленной дикцией, словно со сцены драмтеатра. — And, you know, I'm very good at fashion. You have a custom-made suit, right? I knew right away that it was a perfect fit. Генрих рассмеялся — искренне, заразительно, запрокидывая голову. — You have a diamond eye, young lady. Yes, that's right, an old friend of mine from Lyon sewed it for me. — Amazing fabric, — продолжила Вика, не обращая ни малейшего внимания на то, что подруги толкают её локтями, пытаясь унять. — I immediately noticed the finest silk mixed with wool, a very rare, exclusive combination. The texture is divine. And the cut is simply impeccable, classic, but with modern touches. — I definitely like you, — усмехнулся Генрих, и в его голосе послышалась тёплая, отеческая нотка. — Come to my place tomorrow afternoon, and I'll show you my small collection of ties and cufflinks. There are truly unique, vintage pieces that are more than a hundred years old. Вика взвизгнула от восторга так, что стоящие на столе чашки жалобно звякнули, и замахала руками, чуть не опрокинув чайник. — My name is Marie, — мягко, спокойно, почти неслышно на фоне Викиного восторга сказала Мари, когда шум немного утих. — Marie Martin. I study at the Faculty of Economic Security. — Interesting, — задумчиво, смакуя слово, повторил Генрих. — It's a wonderful, deep profession. To understand people, to help them deal with economic matters, to find a foothold… I am an entrepreneur myself, and I often use the services of your colleagues. You probably joined this profession because of your father? Holding the title of the best wine producer is probably not an impossible task. — Do you know my father? — оживилась Мари, и в её обычно спокойных глазах зажглись искры профессионального интереса. — Yes, we have the best wine in all of France! And the third in the world! Dad is very proud of this, I don't want to disappoint him. — Oh, then we definitely have something to talk about, I've wanted to cooperate with you for a long time, but somehow I didn't get around to it. — Генрих поднял чашку с дымящимся зелёным чаем, словно предлагая тост. — Be sure to visit me in the next few days when you have time. I am sure our conversation will be fruitful for both of us. — Oliver Brant, — представился Оливер. Он всё это время, не отрываясь, наблюдал за Августом и Генрихом с неподдельным, почти научным интересом. — I specialize in management. I never would have thought, — он чуть улыбнулся, — that August can be like that… caring. — Он кивнул на то, как Август машинально, но очень бережно поправил салфетку на коленях дяди и чуть подвинул ближе к нему тарелку с супом. — This concern, Oliver, is not shown to everyone, — фыркнул Август, но в его голосе не было злости или раздражения, только лёгкое, почти незаметное смущение и тень улыбки. Генрих расхохотался — громко, открыто, от души. — Oh, August has always been like this, — сказал он, промокая выступившие от смеха слёзы уголками платка. — On the outside — flint, granite, unbending steel, but inside — delicate, like the first spring flower, vulnerable and sensitive. He got it from his mother, my sister. He's just like her. — Uncle! — возмутился Август, и на его щеках проступил лёгкий румянец. Все за столом дружно рассмеялись — даже невозмутимый Лоренцо, который до этого сохранял каменное, непроницаемое лицо, наконец позволил себе расслабиться и улыбнуться. Напряжение, висевшее в воздухе с момента появления Генриха, окончательно рассеялось, растворилось в общем смехе. Очередь дошла до Саши. Он сидел молча, вжавшись в подушку, сжимая в побелевших пальцах чашку с давно остывшим, горьким чаем, и лихорадочно пытался понять, что, чёрт возьми, происходит. Этот человек — который всего час назад, когда он вошёл в комнату, казался ледяным воплощением первобытного, безличного ужаса, самой смерти в дорогом костюме, — сейчас сидел здесь, за одним столом с ними, и шутил, смеялся, интересовался каждым, запоминал имена. Он был… нормальным. Более чем нормальным — обаятельным, располагающим, душевным, почти родным. Таким, каким хотелось бы видеть своего дядю. — Сань, а ты чего притих? — заметил Лиам, поворачиваясь к нему. — Сидишь как неродной. Давай, представься дяде Августа. Саша открыл рот, чтобы что-то сказать, представиться, назвать своё имя, но слова застряли в горле колючим, сухим комом, который невозможно было ни сглотнуть, ни вытолкнуть. — Да я просто… — начал он сипло, прокашливаясь. — Alexander Romanov,— перебил его Генрих, и в его голосе вдруг появилась та самая глубокая, бархатистая, чуть хрипловатая нота, от которой по спине Саши побежали ледяные мурашки, а волосы на затылке, кажется, встали дыбом. — Der Sohn eines berühmten und, ohne Übertreibung, großen Mannes, Nikolai Romanov. Schön, Sie zu hören, Alexander. Саша судорожно сглотнул. Ком в горле стал размером с кулак, с теннисный мяч, с целый мир. — Ich freue mich auch.— ответил он, стараясь изо всех сил, чтобы голос звучал ровно, спокойно, безразлично. У него не получилось. Голос дрогнул, сорвался. — Wie geht es Nikolai? — Генрих улыбнулся своей тёплой, располагающей улыбкой, но в этой улыбке, в наклоне головы, в том, как он чуть приподнял бровь над краем очков, вдруг мелькнуло что-то неуловимо хищное, волчье, опасное. То, чего не видели остальные. То, что Саша почувствовал кожей, нутром, каждой клеточкой. — Wir haben uns kürzlich bei einer Veranstaltung gekreuzt. Er hat einen bleibenden, sehr starken Eindruck auf mich hinterlassen. Саша не знал, что ответить. Он просто кивнул, хотя Генрих, разумеется, не мог этого видеть. Язык прилип к нёбу, мысли путались. — Grüßen Sie ihn von mir, — добавил Генрих и снова уверенно, ловко взялся за палочки, безошибочно подцепляя кусочек рыбы из общей тарелки. — And now, my friends, let's finally eat, otherwise all the most delicious things will cool down and lose their flavor. Атмосфера за столом разрядилась окончательно и бесповоротно. Вика, забыв про еду, засыпала Генриха вопросами о японской кухне, традициях, этикете. Лиам взахлёб, смакуя подробности, рассказывал о своих спортивных достижениях и планах на будущее. Оливер то и дело вставлял какие-то исторические факты, связанные с Японией, которые Генрих слушал с неподдельным, живым интересом, задавая уточняющие вопросы. Анна Викторовна, не умолкая вставляла комментарии о том, как это замечательно и прогрессивно, когда спонсор и меценат находится в таких тёплых, доверительных отношениях со студентами. Только Саша молчал. Он не мог есть. Не мог говорить. Он только смотрел — смотрел во все глаза, впитывая каждое движение, каждую интонацию, каждую микроскопическую деталь. Он смотрел, как Генрих ест — аккуратно, безупречно, пользуясь палочками с ловкостью человека, который делал это всю жизнь, хотя не видел ни еды, ни тарелки. Как он поворачивает голову на каждый новый голос, безошибочно определяя направление. Как смеётся шуткам — чуть запрокидывая голову, открыто, заразительно. Как кивает, слушая Викины восторги. И с каждым его движением, с каждым словом внутри Саши разрастался холод. Липкий, тягучий, всепоглощающий. Потому что он видел то, чего не видели остальные. То, что было скрыто от их восторженных, ослеплённых обаянием глаз. Когда Генриха представляли, он запоминал имена — но его мёртвые, незрячие глаза за чёрными стёклами очков ни разу не моргнули. Ни разу не дрогнули веки. Когда он смеялся, его улыбка была идеальной, тёплой, располагающей — но она ни разу не дошла до глаз. До тех самых пустых глазниц, скрытых за чёрным стеклом. Она застывала где-то на уровне губ, не поднимаясь выше. И когда он говорил об отце Саши — в его голосе, в этой бархатистой, обволакивающей интонации, промелькнуло что-то такое, от чего у Саши внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Что-то, чему нет названия, но что невозможно спутать ни с чем другим. Хищник, узнавший добычу. — Sascha, — вдруг обратился к нему Генрих, и Саша вздрогнул так сильно, что чуть не расплескал остывший чай. — Sie sitzen so still, ich kann Ihren Atem kaum hören. Ist alles in Ordnung? Sind Sie gesund? — Ja, — ответил Саша слишком быстро, слишком громко. — Ja, danke. Alles ist gut. Einfach… ich bin einfach sehr müde nach der Straße. Langer Flug, Wechsel der Zeitzonen… — Natürlich-natürlich,— кивнул Генрих понимающе, сочувствующе. — Ein langer Flug über den Ozean, ein Gürtelwechsel, diese schreckliche, endlose Treppe zur Akademie, von der Haruko allen Neuankömmlingen gerne erzählt… Ich erinnere mich sehr genau, wie es sich anfühlt, zum ersten Mal in die Akademie zu gehen. Die Beine schmerzen dann eine Woche lang. Он рассмеялся своей тёплой улыбкой, и все за столом дружно, облегчённо засмеялись следом, принимая шутку. Саша заставил себя улыбнуться — растянуть губы в подобии улыбки. Но внутри у него всё кричало. «Не верь ему. Не верь ни единому его слову, ни одной улыбке, ни одному жесту. Это маска. Это спектакль. Он видит вас всех насквозь, даже через свою слепоту.» Август, сидящий рядом, вдруг, незаметно для остальных, накрыл его руку своей ладонью под столом. Короткое, крепкое, ободряющее пожатие. Пальцы переплелись с пальцами, сжались в тёплом, надёжном замке. Саша поднял глаза и встретился с его взглядом. В глазах Августа было то же, что он чувствовал сам — тревога, напряжение, острое, как бритва, недоверие. И ещё что-то, очень похожее на страх. Тот самый страх, который он так хорошо научился прятать за своей невозмутимостью. Они были вдвоём в этом. Остальные — Вика, Лиам, Оливер, Мари, даже обычно проницательная Анна Викторовна — уже попали под обаяние Генриха. Они были очарованы, покорены, обезоружены. Они смеялись его шуткам, наперебой рассказывали о себе, ловили каждое его слово, тянулись к нему, как цветы к солнцу. А Саша и Август молчали. И держались за руки под столом, вцепившись друг в друга, как в единственное спасение в этом море чужого, враждебного обаяния. — You know, kids,— сказал Генрих, аккуратно, бесшумно отодвигая от себя пустую тарелку и промокая губы салфеткой, — I am very, sincerely glad that you all came. August talks about his friends so rarely, so sparingly, that I was already beginning to seriously think that he didn't have any at all. That he lives as a recluse, like a monk, in his ivory tower. And you are a wonderful, lively, warm company. — Oh, thank you so much! — засмущалась Вика, краснея от удовольствия. — Come on, Heinrich Mayer,— отмахнулся Лиам, но было видно, что ему безумно приятно. — I really hope, — продолжил Генрих, — that we will gather more than once like this, like a family, at the same table. And now, I'm sorry, but, alas, it's time for me to rest. August, will you walk me to the door? Август мгновенно поднялся, выпуская руку Саши, и шагнул к дяде. Вместе они медленно, осторожно направились к выходу из зала — Август чуть впереди, придерживая дядю за локоть, Генрих — чуть сзади, опираясь на трость и на руку племянника. У самого порога, уже взявшись за ручку раздвижной двери, Генрих вдруг остановился и обернулся. Его лицо с чёрными очками было обращено к столу, к затихшим в ожидании голосам. — Good night, children,— сказал он мягко, почти ласково. — Sweet, serene dreams. Tomorrow you will have a long but very interesting day. Двери с лёгким шорохом скользнули за ними, отрезая Генриха и Августа от остальных. В зале повисла тишина. — Какой же он всё-таки замечательный, — выдохнула Вика, прижимая руки к груди. — А мы так боялись, так переживали сначала! Думали, монстр какой-то, а он — душка! — Да, — задумчиво кивнул Оливер. — Очень приятный, интеллигентный, начитанный человек. С ним интересно говорить. — И совсем не страшный, — добавила Мари. — Наоборот — такой тёплый, душевный, заботливый. Идеальный образец старшего родственника. — Августу с таким дядей очень повезло, — сказал Лиам. — Заботливый, внимательный, хоть и слепой. Не то что некоторые наши родственники. Саша молчал. Он смотрел на закрытую дверь, за которой всего минуту назад скрылись Август и Генрих, и чувствовал, как внутри, в самой глубине, разрастается ледяная, космическая пустота. Та самая, с которой просыпаются люди, понявшие, что оказались в ловушке. Если бы они только знали. Если бы они только видели то, что видел он. То, как Генрих «слушал» голоса. То, как его пальцы на мгновение сжались на трости, когда Лиам повысил голос. То, как его улыбка ни разу не коснулась глаз. — Пойдём спать, — сказал он, поднимаясь с подушки. Голос прозвучал глухо, чужое, будто не его. — Поздно уже. Завтра рано вставать. — Да, давайте расходиться, — подхватила Анна Викторовна, начиная суетливо собирать бумаги. — Завтра насыщенный день, экскурсия по академии, знакомство с преподавателями… Они разошлись по своим комнатам, громко, возбуждённо обсуждая вечер, делясь впечатлениями, строя планы. Саша шёл последним. Коридор, в который он вышел, был погружён в полумрак. Только бумажные фонарики под потолком мерцали мягким, тёплым, обманчиво-уютным светом, да где-то далеко, в саду, тихо шумел бамбук, постукивая друг о друга на ветру. Пахло сыростью, старой древесиной и увядающими цветами. Саша остановился у своей двери и посмотрел в ту сторону коридора, куда ушли Август и Генрих. Туда, где было крыло дяди. Где сейчас, возможно, решалась их судьба. Только ветер шумел за тонкими бумажными стенами, да где-то в глубине огромного, чужого, древнего дома, в котором было столько тайн, сколько лет этому миру, мерно и неотвратимо стучала трость Генриха Майера. Тук. Тук. Тук. Стук приближался к сердцу этой ночи.

***

Саша лежал на жёстком футоне, который пах свежей соломой и чем-то неуловимо древним, и смотрел в потолок. Его взгляд блуждал по тёмным деревянным балкам, по причудливым теням, которые отбрасывал лунный свет, просачивающийся сквозь бумажные стены сёдзи. Эти тени плясали, извивались, складывались в призрачные фигуры, и Саша поймал себя на том, что пытается угадать в них лица — Августа, Генриха, Харуко. Комната утопала в темноте, но это была не обычная, привычная темнота его общежитской комнаты, где за стеной всегда кто-то храпел или играла музыка. Это была глубокая, древняя, почти осязаемая тьма, напитанная веками тишины. Где-то вдалеке, в горах, ухала сова — глухо, ритмично, словно отмеряла удары сердца самого леса. И этот звук казался единственным живым во всей академии. Всё остальное замерло в глубоком, многовековом сне, который, казалось, не могли потревожить никакие бури внешнего мира. Саша ворочался с боку на бок уже больше часа. Жёсткий матрас не давал привычного комфорта, подушка казалась каменной, а тишина давила на уши. Но главное — сон не шёл. Мысли путались, воспоминания о вечернем ужине, как заевшая пластинка, прокручивались в голове снова и снова, перемешиваясь с образами Генриха — его мёртвых, подёрнутых бельмом глаз, которые, казалось, видели больше любого зрячего; его тёплой, почти отеческой улыбки, от которой у Саши до сих пор бежали мурашки по коже; его страшной, незримой власти, которая чувствовалась в каждом жесте, в каждом слове. И поверх всего этого, как клеймо, как незаживающая рана, — лицо Августа. Каменное, застывшее, с глазами, полными такой глубокой, всепоглощающей боли, что у Саши до сих пор сжималось сердце и перехватывало дыхание. Бр-р-р… Саша замер, прислушиваясь к ночной тишине. Бр-р-р-р-р… Звук повторился, на этот раз громче, настойчивее. Живот. Его собственный предательский живот, который вдруг издал такое громкое, раскатистое урчание, что, казалось, его услышали не только за стенами этой комнаты, но и во всей академии, вплоть до горных вершин. — Да тихо ты, — прошептал Саша в темноту, прижимая ладонь к животу. — Спать давай. Ночь на дворе. Люди спят. Бр-р-р-р-р-р! Живот был категорически не согласен. Он требовал своё, и требования эти были громкими и недвусмысленными. Саша вздохнул так глубоко, что, казалось, выдохнул весь воздух в комнате, и снова закрыл глаза, пытаясь усилием воли игнорировать голод. Он призвал на помощь все свои навыки медитации, все техники расслабления, о которых когда-либо слышал. Но это было бесполезно. Голод оказался сильнее. В памяти всплыл вечерний ужин. Вместо того чтобы нормально поесть, он, как последний неумеха, мучился с этими проклятыми палочками, краснея под взглядами Вики и её подружек. А потом, когда в зале появился Генрих, кусок в горло вообще не лез — от страха, от напряжения, от непонимания. В итоге он съел только то, что успел скормить ему Август — пару несчастных рисовых шариков и крошечный кусочек рыбы. Для его организма, привыкшего к плотным ужинам из трёх блюд, это была катастрофа вселенского масштаба. — Чёрт, — выдохнул Саша громче, чем следовало, и рывком сел на футоне, отбросив тонкое одеяло. Он посидел минуту, может, две, прислушиваясь к настойчивому урчанию в животе, которое уже не просто просило, а требовало, почти кричало, и с горечью осознал, что уснуть не получится. Голод был слишком сильным, слишком реальным, слишком неотвязным. — Ладно, — решил он твёрдо, хотя голос его прозвучал неуверенно даже для самого себя. — Найду кухню. В такой огромной академии просто обязана быть кухня. И там должны быть какие-нибудь запасы. Рис, там, или ещё что. В конце концов, я не на необитаемом острове. Он поднялся, стараясь ступать бесшумно, нащупал в темноте своё кимоно — то самое, белоснежное, в котором был вечером. Надел его кое-как, наспех, даже не пытаясь завязать правильно, как учил его Август. Просто запахнул поплотнее и перехватил поясом, затянув узлом, который, скорее всего, развяжется при первом же резком движении. Сунул босые ноги в деревянные гэта, оставленные у порога, и бесшумно, стараясь не скрипнуть ни одной половицей, отодвинул раздвижную дверь. Коридор встретил его пронизывающим холодом и гробовой тишиной, которая здесь, ночью, казалась ещё более глубокой и зловещей, чем днём. Бумажные фонарики горели через один — экономный режим на ночь, — создавая причудливую, почти сюрреалистическую игру теней. Длинный ряд одинаковых раздвижных дверей тянулся в обе стороны, уходя в бесконечность, и все они были плотно закрыты. За ними спали люди — его друзья, незнакомые ученики академии, суровые мастера. А где-то здесь, в этой же ледяной тишине, в одной из этих комнат, находился Генрих. Саша поёжился, чувствуя, как холод пробирается под тонкое кимоно, и, не вполне уверенный в правильности выбранного направления, повернул направо — интуитивно выбирая путь туда, где, как ему казалось, должна быть кухня. Он миновал один поворот, потом второй, третий, и вдруг с ужасом понял, что совершенно не представляет, куда идти. Коридоры здесь петляли, пересекались, разветвлялись, как лабиринт Минотавра, и в этой призрачной темноте все они казались одинаковыми — бесконечная череда бумажных стен и закрытых дверей. — Ну и где тут, чёрт возьми, кухня? — прошептал он в пустоту, чувствуя, как внутри закипает раздражение пополам с отчаянием. И в этот самый момент из-за одной из дверей, совсем рядом, донёсся звук. Голоса. Саша замер, превратившись в статую, прислушиваясь всем телом. Голоса были приглушёнными, сдавленными, но в абсолютной ночной тишине каждое слово, каждая интонация отдавались гулким эхом в пустом коридоре. И язык… Немецкий. Саша узнал его сразу, по этим резким, гортанным, рубленым интонациям, совсем не похожим на певучую японскую речь. Голоса он узнал безошибочно. Генрих — низкий, спокойный, вкрадчивый, как мурлыканье сытого тигра. Этот голос гипнотизировал, убаюкивал, но в нём всегда чувствовалась скрытая сталь. И Август — напряжённый, срывающийся, почти кричащий, полный такой боли и ярости, что у Саши сердце пропустило удар. Саша прижался спиной к холодной стене, вжался в неё, боясь дышать, боясь шелохнуться. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки тяжёлыми, ухающими ударами. Он понимал, что подслушивать нехорошо, что это гнусно, мерзко, что нужно уйти, пока его не застукали, но ноги отказывались слушаться, приросли к деревянному полу, словно к нему прибили их ржавыми гвоздями. Немецкая речь за дверью звучала всё громче, всё отчаяннее. Август явно повышал голос, почти срываясь на крик. Саша разобрал несколько слов, выхваченных из бурного потока: «Nein!» — резкое, категоричное «нет». «Onkel» — дядя. И «Verantwortung» — ответственность. Генрих отвечал спокойно, размеренно, с ледяным хладнокровием, и в его голосе, даже приглушённом стенами, чувствовалась та самая пугающая, нечеловеческая сталь, от которой у Саши по спине пробежали мурашки. Потом Август выкрикнул что-то резкое, короткое, похожее на ультиматум, и в комнате наступила мёртвая тишина. Саша замер, боясь даже сглотнуть. А потом услышал шаги. Кто-то шёл к двери. Быстро. Решительно. Не скрываясь. Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Саша метнулся за угол, вжавшись в тесную, тёмную нишу между каким-то шкафом и стеной, и затаил дыхание, молясь всем богам, чтобы его не заметили. Дверь с глухим стуком распахнулась — Август не стал её аккуратно отодвигать, он просто рванул её с такой силой, что бедная сёдзи жалобно задребезжала. В коридор вылетел Август — бледный, как тот самый лунный свет, с горящими диким огнём глазами, сжатыми в кулаки руками. Он с такой яростью хлопнул дверью, что бумажные стены вокруг задрожали, и быстрым, почти бегом, шагом направился прямо… к Саше. — Август, — выдохнул Саша, не в силах больше прятаться, и вышел из своего укрытия прямо перед ним. Август замер на месте, резко обернувшись. Его лицо, искажённое гневом, было страшным — Саша никогда не видел его таким. Но при виде Саши это лицо изменилось с пугающей быстротой: сначала мелькнуло дикое удивление, потом отчаянная попытка взять себя в руки, натянуть на лицо привычную маску спокойствия, и наконец — на смену всему пришла глубокая, всепоглощающая усталость, от которой у Саши защемило сердце. — Саша? — голос Августа сел, сорвался, стал хриплым и чужим. — Ты что здесь делаешь? Ты должен спать. — Живот урчит, — честно ответил Саша, чувствуя, как глупо это звучит сейчас, после всего. — Есть хочу. Жутко. Умираю просто. Кухню искал, заблудился в этом лабиринте. А тут… — Он кивнул на злополучную дверь, из которой только что вылетел Август. — Ты чего? Что случилось? Август провёл дрожащей рукой по лицу, стирая с него остатки ярости, и это движение было полно такой безнадёжной усталости, что у Саши сжалось всё внутри. — Ничего, — ответил он глухо, пряча глаза. — С дядей поговорил. — Я слышал, — тихо сказал Саша, глядя ему прямо в глаза. — Вы ругались. Громко. Август дёрнул плечом — нервным, дёрганым движением. — Было дело. Немного погорячились. — О чём? — Саша шагнул к нему, сокращая расстояние. — Август, о чём вы говорили? Август посмотрел на него долгим, тяжёлым, бесконечно уставшим взглядом. В тусклом, дрожащем свете одинокого фонарика его глаза казались чёрными, бездонными колодцами, в которых тонула вся надежда. — Не важно, — ответил он наконец, и каждое слово падало, как тяжёлый камень. — Тебе не стоит заморачиваться. Это семейное. — Август… — начал Саша, делая ещё один шаг к нему, почти касаясь его груди. — Правда, Саш, — перебил Август, и в его голосе проскользнула та самая глухая, безысходная усталость, от которой у Саши всегда сжималось сердце и подкашивались колени. — Всё нормально. Правда. Просто семейные разборки, старые счёты, которые тянутся годами. У каждого свои скелеты в шкафу. И у моей семьи их особенно много. Он подошёл ближе, почти вплотную, и осторожно, словно боялся спугнуть дикую птицу, коснулся пальцами щеки Саши. Ладонь была ледяной. — Ты есть хочешь? — спросил он, и его голос изменился, стал мягче, теплее. — Пойдём, покажу, где кухня. Саша открыл рот, чтобы возразить, чтобы настоять, чтобы вытрясти из него наконец всю правду, как вытряхивают крошки из скатерти. Но взгляд Августа — такой уставший, такой измученный, такой потерянный — остановил его. Он просто кивнул. — Пойдём.