Детективы

Коридор, ещё минуту назад казавшийся бесконечным ледяным лабиринтом, теперь сжимался до узкого пространства между ними. Август молча взял Сашу за руку — его пальцы всё ещё были холодными, но хватка оказалась неожиданно крепкой, почти собственнической. Он потянул Сашу за собой, и тот послушно двинулся следом, чувствуя, как от этого простого прикосновения по телу разливается странное тепло, совсем не соответствующее промозглому холоду ночного коридора. Они миновали несколько поворотов, и Саша окончательно потерял ориентацию в пространстве. Ему казалось, что они идут по кругу, снова и снова проходя мимо одних и тех же бумажных фонарей с их дрожащими, больными огоньками. Но Август двигался уверенно, словно каждый камень этого древнего здания был знаком ему с детства, словно он сам был частью этой земли, этой академии, этой ночи. Наконец они остановились перед массивной деревянной дверью, совершенно непохожей на лёгкие раздвижные сёдзи, которые Саша видел до этого. Дверь была старой, тёмной, с металлическими коваными петлями, покрытыми благородной патиной времени. Август толкнул её, и она открылась с тихим, протяжным скрипом, словно жаловалась на беспокойство в столь поздний час. Саша переступил порог и замер, заворожённо оглядываясь. Столовая оказалась огромным помещением с высоким потолком, уходящим в темноту. Днём, вероятно, здесь было светло и просторно благодаря ряду бумажных окон во всю стену, выходящих в сад. Но сейчас окна представляли собой мутные, тёмные прямоугольники, за которыми угадывался лишь смутный силуэт ночного сада с его причудливыми тенями. Вдоль стен тянулись низкие деревянные столы, отполированные тысячами приёмов пищи до мягкого, медового блеска. В центре зала, прямо на полу, было углубление с очагом — ирори, — но огонь в нём давно погас, оставив после себя лишь горстку пепла и горьковатый запах дыма, который всё ещё витал в воздухе, смешиваясь с ароматами сушёной рыбы, риса и чего-то ещё, неуловимо пряного. — А нам точно сюда можно? — спросил Саша шёпотом, хотя в этом пустом, гулком пространстве можно было и не шептать. Шёпот просто сам вырвался — так давила торжественная, храмовая тишина. Он всё ещё сжимал руку Августа, боясь разжать пальцы и потерять этот спасительный якорь в незнакомом мире. Август усмехнулся — уголки его губ дрогнули, но в глазах, всё ещё хранивших отблеск недавней ссоры, не появилось и тени веселья. — Даже если нет, — сказал он, и голос его низким рокотом разнёсся под высоким потолком, — тебя это когда-нибудь останавливало? Саша задумался на секунду. Вспомнил все свои ночные вылазки из дома, все запретные авантюры, в которые он ввязывался с лёгкостью. Пожал плечами. — Наверное, нет. — Вот видишь, — Август наконец разжал пальцы, но лишь для того, чтобы положить ладонь Саше на плечо и легонько подтолкнуть его вглубь помещения. — Идём. Они прошли между рядами столов, и их шаги гулким эхом отдавались от деревянного пола. Саша с любопытством косился по сторонам, пытаясь представить, как это место выглядит днём, когда здесь шумно, когда ученики сидят на подушках вокруг этих низких столов, передают друг другу чашки с чаем, смеются, спорят. Сейчас же тишина была такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. — Ну, Харуко будет недовольна, скорее всего, если узнает, — предположил Саша, когда они подошли к двери, ведущей, судя по всему, в кухонную зону. За ней угадывался слабый свет и доносилось едва уловимое тепло. Август остановился и развернулся к нему. В полумраке его лицо казалось высеченным из мрамора — резкие скулы, твёрдая линия челюсти, и только глаза жили, поблёскивая каким-то странным, ироничным огнём. — Значит, так, Саш, — начал он тоном терпеливого учителя, объясняющего прописные истины нерадивому ученику. — Когда мы были в университете, и я таскал тебя по всем запретным местам нашей альма-матер, тебя это не особо волновало. Хотя там, — он сделал многозначительную паузу, — тебя могли действительно исключить. И ты бы, — его голос стал чуть мягче, но ирония никуда не делась, — вернулся к любимому папаше. В клетку. Под надзор. К бесконечным нотациям о том, как надо жить правильно. Саша поморщился, как от зубной боли. Образ отца, возникший перед мысленным взором, был настолько отвратительным, что захотелось зажмуриться. — К отцу, — поправил он на автомате, хотя Август прекрасно знал, какие отношения связывают Сашу с родителем. Эта автоматическая поправка была уже ритуалом, игрой, в которую они играли оба. — К отцу, — легко согласился Август, и в его голосе мелькнула тень улыбки. — А здесь, в этой богом забытой дыре, — он обвёл рукой пространство столовой, — ты вдруг испугался гнева Харуко. Харуко, Саш. Которая тебе, по факту, никто. Максимум, что она сделает — пожалуется Анне Викторовне. А Анна Викторовна, — он приблизился почти вплотную, заглядывая Саше в глаза, — если и отругает, то для порядка. Потому что ты ей, нравишься. Она вообще питает слабость к бунтарям. Саша открыл рот, хотел что-то возразить, но Август приложил палец к его губам — лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого у Саши перехватило дыхание. — Ты явно плохо расставляешь приоритеты, — закончил Август, убирая руку. Саша выдохнул, чувствуя, как горит кожа в том месте, которого коснулся палец Августа. — У тебя учусь, — выпалил он первое, что пришло в голову, и тут же пожалел об этом, потому что Август вдруг рассмеялся — тихо, хрипловато, но искренне, и этот смех в пустой столовой прозвучал неожиданно тепло, почти уютно. — こんばんは Голос раздался откуда-то сбоку, и Саша вздрогнул так сильно, что едва не подпрыгнул на месте. Сердце, только-только начавшее успокаиваться, снова ухнуло куда-то в пятки. Он резко обернулся. В дверях кухни стоял мужчина в белоснежной куртке повара, поверх которой был повязан традиционный японский фартук — нэдзу-коси, тёмно-синий, с аккуратными белыми завязками. Мужчина был невысок, но держался с удивительным достоинством. Его лицо, тронутое лёгкой сетью морщин вокруг глаз, светилось доброжелательностью, а глаза — тёмные, блестящие, как спелые маслины — смотрели на ночных гостей с весёлым любопытством, без тени недовольства или подозрительности. Он поклонился — ровно настолько, насколько требовал этикет, но в этом поклоне чувствовалось не подобострастие, а врождённая учтивость человека, который уважает и себя, и других. Август мгновенно преобразился. Напряжение, ещё минуту назад читавшееся в каждом его движении, ушло, сменилось спокойной, уверенной вежливостью. Он поклонился в ответ — ниже, чем повар, соблюдая субординацию, но с той естественной грацией, которая делала этот ритуал не обязанностью, а искусством. — 良い夜明夫さん — произнёс он на безупречном японском. Голос его звучал мягко, уважительно. — 失礼しましたこの遅い時間です。 Саша, чувствуя себя полным профаном, растерянно переводил взгляд с одного на другого, а потом вспомнил, что тоже надо бы поздороваться. Он судорожно поклонился, едва не стукнувшись лбом о плечо Августа, и выдавил на английском: — H-hello. Повар — Акио, как назвал его Август — посмотрел на Сашу с ещё более тёплой улыбкой. Видимо, его явный акцент и неуклюжий поклон вызвали не осуждение, а умиление. — 何をしたい? — обратился Акио к Августу, переходя на почтительный тон, но в глазах его по-прежнему плясали весёлые искорки. Август бросил быстрый взгляд на Сашу, и тот почувствовал, как предательски заурчал живот, словно подтверждая слова друга. — その友人が空腹 — объяснил Август. — をご用意くださいなんで食べます。 その — последовала едва заметная пауза, и Саша готов был поклясться, что уловил в голосе Августа тень усмешки, — 彼はないとの確信を持って彼の箸. Акио понимающе кивнул, и в этом кивке было столько такта и достоинства, что Саша не почувствовал себя униженным. Наоборот, повар словно говорил: «Всё в порядке, молодой человек, для этого мы и существуем». — ほんの一瞬を露 — сказал Акио и снова поклонился, прежде чем скрыться в недрах кухни. Август потянул Сашу к одному из низких столиков, стоявших неподалёку от входа на кухню. Они устроились на подушках — дзабутон — и Саша с удивлением обнаружил, что сидеть на полу, оказывается, можно вполне удобно. Август, в отличие от него, сидел с идеально прямой спиной, но при этом выглядел совершенно расслабленным. Саша повернулся к кухне и замер, заворожённый открывшимся зрелищем. Акио работал. Это нельзя было назвать иначе. Он двигался по своему маленькому кухонному пространству с точностью и грацией танцора. Каждое его движение было выверено, отточено, лишено суеты. Вот он достаёт с полки небольшой деревянный поднос, вот ловким, неуловимым движением нарезает зелёный лук тончайшими колечками, которые, кажется, парят в воздухе, прежде чем упасть в пиалу. Вот его руки месят рис — прессуют, формуют, превращая белые рассыпчатые зёрна в плотные, аккуратные треугольники онигири. Ладони Акио двигались ритмично, почти гипнотически, и Саша поймал себя на том, что не может отвести от них взгляд. В этом не было ничего сверхъестественного, ничего магического, но в самой обыденности процесса, доведённого до совершенства, крылась какая-то умиротворяющая, глубокая красота. Шипение масла на сковороде, пряный запах соевого соуса, смешивающийся с ароматом свежего риса и водорослей нори, — всё это наполняло столовую уютом, прогоняя ночной холод и древнюю жуть. Саша не заметил, как дверь чёрного хода, ведущая, видимо, во внутренний двор, бесшумно отворилась, пропуская ещё одного человека. Мужчина был высок, широкоплеч, с коротко стриженными седеющими волосами и суровым, обветренным лицом, какие бывают у людей, много времени проводящих на открытом воздухе. Он был одет в простую тёмную куртку и широкие штаны — не то спортивную форму, не то рабочую одежду. На поясе висело полотенце. Мужчина переступил порог, и его взгляд — цепкий, быстрый, оценивающий — сразу же упал на стол, за которым сидели Саша и Август. На миг в его глазах мелькнуло удивление, но тут же сменилось вежливым равнодушием. Он коротко кивнул парням — приветствие, не требующее ответа, и направился к кухонной стойке, за которой колдовал Акио. — 悠人選手、 — снова поздоровался Август на японском, наклоняя голову, и Саша поспешил последовать его примеру. Мужчина — Юто — остановился, обернулся и уже более внимательно посмотрел на Августа. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на узнавание. — 氏、 — ответил он коротко, с лёгким поклоном. Голос у него оказался низким, чуть хрипловатым, под стать внешности. — お出掛けます。 — 私は眠ることができません, — так же коротко ответил Август, и в его тоне проскользнуло нечто такое, что заставило Сашу насторожиться. Будто эти двое обменялись не просто фразами, а каким-то скрытым смыслом, понятным только им. Юто хмыкнул, но ничего не сказал. Он подошёл к стойке и, остановившись за спиной Акио, положил широкую ладонь ему на поясницу. Просто положил, без всякого намёка, жестом собственника, который имеет право на такое прикосновение. И Акио, не прерывая своего занятия, чуть заметно качнулся назад, прижимаясь к этой ладони, словно благодарный кот к руке хозяина. Это длилось мгновение, но Саша увидел. И почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Акио поднял голову, взглянул на вошедшего, и его лицо осветилось такой тёплой, домашней, совершенно неслужебной улыбкой, что у Саши перехватило дыхание. Юто что-то тихо спросил у него по-японски, Акио так же тихо ответил, кивнув в сторону гостей. Юто снова хмыкнул, но на этот раз в его хмыканье послышалось нечто похожее на одобрение. Он снял с пояса полотенце, повесил его на крючок, и устроился на небольшом табурете в углу кухни, откуда было видно и Акио, и стол с гостями. Акио закончил готовку с удивительной быстротой. Перед Сашей и Августом появился низкий столик, а на нём — три небольшие тарелки. На одной лежали два рисовых треугольника онигири, аккуратно обёрнутые полоской нори, на другой — несколько кусочков идеально прожаренной рыбы, источавшей умопомрачительный аромат, на третьей — тонко нарезанные маринованные овощи, розовые и жёлтые, как лепестки цветов. Отдельно стояла маленькая чашка с соевым соусом и пиала с зелёным чаем, от которого поднимался лёгкий пар. Саша сглотнул слюну, чувствуя, как голод становится почти физически болезненным. — Итадакимасу, — тихо произнёс Август, складывая ладони перед грудью. Саша покосился на него, потом на японцев, и, догадавшись, что это, видимо, традиция перед едой, повторил жест, чувствуя себя при этом ужасно неловко. — Итада… кимос, — пробормотал он, коверкая непривычные звуки. Август фыркнул, но сдержал смех. Акио, стоявший у стойки, понимающе улыбнулся, и даже суровый Юто, кажется, чуть заметно дрогнул уголком губ. Саша схватил онигири и впился в него зубами. Рис — чуть солёный, рассыпчатый, с тонким вкусом водорослей — таял во рту. Рыба оказалась невероятно нежной, с хрустящей корочкой и сочной серединой. Саша зажмурился от удовольствия, на секунду забыв обо всём на свете. Август наблюдал за ним с каким-то странным выражением лица — смесью умиления, грусти и нежности. — Хорошо? — тихо спросил он по-русски, чтобы японцы не поняли. Саша, жуя, энергично закивал, не в силах вымолвить ни слова. В какой-то момент, когда первый голод был утолён, Саша поднял глаза и снова посмотрел на кухню. Акио протирал стойку, а Юто стоял рядом, прислонившись бедром к шкафу, и просто смотрел на него. Смотрел с такой откровенной, неприкрытой нежностью, что Саше стало почти неловко, будто он подглядывает за чем-то сокровенным. А потом Юто протянул руку и поправил на Акио воротник куртки — просто провёл пальцами по ткани, расправляя несуществующую складку. И Акио улыбнулся ему в ответ — улыбкой, предназначенной только для него одного, улыбкой, в которой было столько лет, столько привычки, столько любви, что у Саши защипало в глазах. Он отвернулся и уставился в свою тарелку, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. — Август, — позвал он тихо, почти шёпотом. — М? — Август поднял на него глаза. — Посмотри на них, — Саша едва заметно кивнул в сторону кухни. — Они… они же мужья? Да? Или… — Мужья, — подтвердил Август, тоже понижая голос до шёпота. Он бросил быстрый взгляд на японцев и снова повернулся к Саше. — Акио Хаяси — наш повар. А Юто — тренер по айкидо в академии. И да, они официально зарегистрировали отношения лет десять назад, насколько я знаю. И они же — опекуны Лоренцо. Саша удивлённо распахнул глаза. — Лоренцо? — переспросил он. — Такие милые люди опекуны этого чёрта? — Ага, — кивнул Август. — Лоренцо чёрт в Юто, изворотлив и шутлив, а лапочкой он научился быть от Акио как и готовить. Саша снова посмотрел на кухню. Акио и Юто о чём-то тихо переговаривались, и даже со стороны было видно, как они настроены друг на друга — каждое движение, каждый взгляд, каждая интонация. Между ними не было никакой наигранности, никакого стеснения, никакой необходимости что-то скрывать. Они просто были вместе — открыто, естественно, как дышат. И Саша вдруг с острой, почти физической болью осознал, как ему не хватает именно этого. Этой простоты. Этой открытости. Возможности просто подойти и поправить воротник, просто положить руку на поясницу, просто смотреть с такой нежностью, не оглядываясь по сторонам, не боясь, что кто-то увидит, осудит, скажет что-то не то. — Август, — выдохнул Саша, чувствуя, как внутри всё дрожит от какого-то нового, незнакомого чувства. — Я бы тоже так хотел. Август вопросительно изогнул бровь. — Чего именно? — Ну, вот так, — Саша снова кивнул в сторону кухни. — Чтобы можно было просто… быть вместе. Не прятаться. Не бояться, что кто-то увидит. Чтобы можно было просто подойти и… — он запнулся, подбирая слова, — и поправить воротник. Или взять за руку. При всех. Понимаешь? Август молчал долгую, тягучую минуту. Его лицо в полумраке столовой казалось непроницаемым, и Саша вдруг испугался, что сказал что-то не то, что перешёл какую-то невидимую границу, разрушил хрупкое равновесие этого вечера. Но потом Август усмехнулся. Усмешка вышла кривой, горьковатой, но в глазах заплясали знакомые искорки. — Хочешь так же? — переспросил он. — Ну, значит, придётся нам для начала тоже завести себе итальянского мальчика. Из рабства, желательно. Чтобы выкупить, воспитать и потом жениться через десять лет. Судя по их опыту, — он кивнул на Акио и Юто, — это беспроигрышный вариант. Саша сначала опешил, а потом фыркнул, сдерживая рвущийся наружу смех. — Дурак, — выдохнул он, пихая Августа локтем в бок. — Я серьёзно. — А я что? Я тоже серьёзно, — Август попытался изобразить оскорблённую невинность, но глаза его предательски блестели. — Хочешь открытых отношений, как у них? Значит, план такой: находим бедного сироту, желательно с трагической судьбой и красивыми глазами, выкупаем его у злых торговцев людьми, — он сделал многозначительную паузу, — и живём долго и счастливо, поправляя друг другу воротники на закате. Годится? Саша засмеялся — тихо, чтобы не привлекать внимания, но смех был настоящим, освобождающим, смывающим остатки ночного ужаса и напряжения. — Годится, — сказал он, всё ещё улыбаясь. — Только, чур, итальянца не надо. Август приподнял бровь, изображая крайнюю степень удивления. — Это почему это? — Ну их, этих итальянцев, — Саша скорчил смешную рожицу. — Слишком темпераментные. Малыш будет макароны в меня кидать. Нет уж, давай без итальянцев. Август расхохотался — в голос, от души, запрокинув голову. Этот смех разнёсся под высокими сводами столовой, и даже Акио с Юто обернулись на него, улыбаясь — может, не понимая слов, но прекрасно понимая настроение. — Договорились, — сказал Август, отсмеявшись и вытирая выступившие на глазах слёзы. — Без итальянцев. Найдём кого-нибудь другого. Норвежца, например. Или канадца. Они спокойные. Он потянулся через стол и взял Сашину руку в свою. Просто взял и сжал пальцы. На глазах у Акио и Юто. На глазах у всего мира. — Но сначала, — добавил он тихо, глядя Саше прямо в глаза, — давай хотя бы до утра доживём. Хорошо? Саша кивнул, чувствуя, как тепло от сжатых пальцев разливается по всему телу, согревая лучше любого чая, лучше любого огня. — Хорошо, — ответил он так же тихо. — До утра так до утра. Они сидели в тишине ночной столовой, держась за руки, и смотрели, как Акио и Юто тихо переговариваются на своей кухне, как свет масляной лампы мягко освещает их лица, как за окном медленно занимается рассвет, разгоняя древнюю тьму академии. И в этом моменте было что-то правильное, настоящее, такое, за что стоило держаться. Саша допил остывший чай, прижимаясь плечом к плечу Августа, и впервые за эту долгую, страшную ночь почувствовал, что всё будет хорошо. По-настоящему хорошо. Или, по крайней мере, у них есть шанс. Коридор встретил их всё той же глубокой, древней тишиной, но теперь она не давила на плечи, а мягко укутывала, словно уставший путник наконец добрался до тёплого очага. Саша шёл, чувствуя, как с каждым шагом веки становятся тяжелее, а мысли путаются, цепляясь друг за друга, как сонные пчёлы. Он почти физически ощущал тепло Августа рядом — даже сквозь прохладный воздух коридора это тепло пробивалось, согревая, успокаивая, даря чувство защищённости, которого Саша не испытывал… да, наверное, никогда. Они остановились у двери в комнату Саши. Та же самая сёдзи с чуть потёртой бумагой, те же тёмные деревянные направляющие. Саша прислонился спиной к косяку, положил голову и посмотрел на Августа сверху вниз. В полумраке тот казался высеченным из камня — резкие скулы, твёрдая линия челюсти, и только глаза жили, поблёскивая тёплым светом, совсем не похожим на тот ледяной блеск, который Саша видел у Генриха. — Зайдёшь? — спросил Саша, и голос его прозвучал тише, чем хотелось — в нём смешались усталость, надежда и робость. Август усмехнулся — уголки губ дрогнули, и в этой усмешке появилось что-то почти нежное. — Только если на минуту, — ответил он, и в его голосе тоже слышалась усталость, но какая-то светлая, умиротворённая. — Не забывай, завтра твоя первая тренировка. Харуко спустит с меня шкуру, если ты проспишь. — Она и, так кажется, всех недолюбливает, — фыркнул Саша, отодвигая дверь. — Куда уж больше. Комната встретила их полумраком и прохладой. Масляный светильник у изголовья футона всё ещё горел — маленький островок тепла в океане ночи. Саша прошёл внутрь, опустился на свой футон, подобрав под себя ноги, и жестом пригласил Августа сесть напротив. Тот опустился на соседний матрас — аккуратно, по-японски поджав ноги, и какое-то время они просто молчали, прислушиваясь к потрескиванию фитилька и далёкому уханью совы. — Ну и что будет на этой тренировке? — спросил Саша, нарушая тишину. Вопрос прозвучал буднично, но в нём чувствовалось искреннее любопытство. — Мне готовиться к тому, что меня заставят бегать по горам босиком или медитировать под ледяным водопадом? Август тихо рассмеялся — устало, но искренне. — Не совсем, — ответил он, чуть подаваясь вперёд. — Харуко планировала, чтобы адаптация проходила легче, ваши уроки вели мы с Лоренцо и Мико. Трое на группу новичков. — Звучит как-то… торжественно, — Саша поёжился, представив себя в окружении этих троих — Мико с её ледяным спокойствием, Лоренцо с его шутками и Августа, который сейчас сидел напротив и смотрел на него с какой-то странной, тёплой усмешкой. — Мико научит основам, — продолжил Август, загибая пальцы. — Дыхание, стойки, базовые движения. Лоренцо — техникам, работе с центром, уходам. А я… — он сделал паузу, и в глазах его мелькнуло что-то озорное, — я буду учить вас обращению с оружием. Саша вытаращил глаза. — Обращение с оружием? — переспросил он, не веря своим ушам. — Мы типо будем как… как черепашки-ниндзя? С мечами и сюрикенами? Август замер, глядя на него с неподдельным недоумением. Его брови сошлись к переносице, и в этом жесте было что-то такое детское, беззащитное, что Саша едва сдержал улыбку. — Кто прости? — переспросил Август, тщательно выговаривая незнакомое слово. — Черепахи… ниндзя? — Ну мультик такой, — Саша оживился, чувствуя, как усталость отступает. — Американский, но очень крутой. Там четыре черепахи-мутанта, живут в канализации Нью-Йорка, их учил сенсей — крыса-мутант по имени Сплинтер. И они борются со злом, едят пиццу и постоянно шутят. Леонардо, Донателло, Рафаэль и Микеланджело. Не смотрел, что ли? Август смотрел на него с таким выражением, словно Саша вдруг заговорил на древнекитайском. — Эм… нет? — ответил он с лёгкой вопросительной интонацией. — Меня мало интересовали мультики в детстве. Саша опешил. — Серьёзно? — вырвалось у него раньше, чем он успел подумать. — Совсем-совсем? Ни «Ну, погоди!» хотя это больше по моей части, у тебя не было ни «Тома и Джерри», ни «Чипа и Дейла»? Август задумался, и в этом задумчивом взгляде читалась такая отстранённость, что у Саши кольнуло сердце. — Ну, — протянул Август, — я смотрел что-то… лет до трёх, наверное. До развода родителей. И то, насколько я помню, это была просто яркая меняющаяся картинка. Она не вызывала у меня каких-то ярких эмоций. Я скорее наблюдал за тем, как движутся цвета, как меняются формы… Он говорил об этом так спокойно, будто речь шла о чём-то обыденном, но Саша слушал и чувствовал, как внутри закипает глухая, тягучая жалость. — Август, — выдохнул он тихо, — у тебя совершенно не было детства. — Почему? — возразил Август, и в его голосе мелькнуло искреннее недоумение. — Было. — Где? — Саша подался вперёд, почти касаясь коленом колена Августа. — Давай разберём по пунктам. С трёх лет тебя пичкали препаратами, и ты был в полуовощном состоянии. Так? Август поморщился, но кивнул. — После смерти матери ты прибывал… ну, в фазе ломок, я прав? — Прав, — голос Августа стал тише. — Потом Генрих забрал тебя сюда, — Саша обвёл рукой комнату, — в это место, которое, как я успел заметить, вообще не предназначено для детских шалостей. Тут даже мяч негде погонять. А после — медицинский, диплом, и вот ты в России учишься со мной. — Он сделал паузу, глядя Августу прямо в глаза. — В каком моменте, скажи на милость, я упустил игрушки? Или, например, игры с другими детьми? Август молчал долгую минуту, и в тишине этой было слышно, как потрескивает фитилёк. Потом он заговорил — медленно, словно вспоминая что-то очень далёкое, почти забытое. — У меня были игрушки, — сказал он. — В детстве. Отец, Генрих, мама, родственники одаривали меня ими. Машинки, фигурки животных, кубики… — Ты ими играл? — перебил Саша, и в голосе его звучало недоверие. Август задумался, и его лицо приняло то самое отстранённое выражение, которое Саша уже научился распознавать. — Я бы не назвал это привычной игрой, — признался он наконец. — Я любил раскладывать их по цветам. По размеру. Просто на полу, рядами, чтобы было симметрично. Вейма всегда хотела, чтобы я играл с ней в кукольном доме. Или придумывал какие-то истории с куклами. А я… — он развёл руками, — я в силу возраста просто не понимал, чего она от меня хочет. Так же было и с другими детьми. Саша смотрел на него и чувствовал, как к горлу подступает комок. — Знаешь, — сказал он тихо, — неудивительно, что у тебя не было друзей. — Мне они не нужны были, — пожал плечами Август, но в этом жесте не было бравады — только констатация факта. — Мико и Лоренцо это скажи, — усмехнулся Саша, прекрасно видя, как теплеет взгляд Августа при упоминании этих имён. Август закатил глаза — почти по-детски, почти обиженно. — Они исключения, — буркнул он. Саша открыл рот, чтобы съязвить что-то в ответ, но Август его опередил. Он посмотрел на Сашу долгим, тёплым взглядом и добавил: — Как и ты. Саша почувствовал, как щёки заливает краской. Он опустил глаза, уставился на свои руки, сложенные на коленях, и пробормотал: — Ну раз я теперь в списке исключений… может, посмотришь со мной мультики? В качестве культурного обмена? Август усмехнулся — тепло, устало, но с какой-то новой, мягкой ноткой в голосе. — Обязательно, — ответил он. — Только когда вернёмся в университет. Устроим марафон. С пиццей, как твои черепахи любят. — Договорились, — Саша расплылся в улыбке, но тут же нахмурился, вспомнив. — Слушай, а долго мы здесь? Ждать-то недолго, надеюсь? Неделя? Две? Август вдруг стал серьёзным. Его лицо будто захлопнулось — та самая маска, которую Саша видел вечером, в разговоре с Генрихом. — Я не знаю, когда я вернусь, — отрезал он, и голос его прозвучал глухо. Саша замер. — В смысле — не поедешь обратно? — переспросил он, чувствуя, как внутри закипает тревога. — Август, ты чего? — Надо уладить дела, — Август отвёл взгляд. — Не заморачивайся. — Это связано с Генрихом? — Саша подался вперёд, сокращая расстояние между ними до минимума. — О чём вы говорили? Ты обещал мне всё рассказывать, помнишь? Август долго смотрел на него — так долго, что Саша готов был поклясться: он слышит, как бьются два сердца в унисон. Потом Август вздохнул — глубоко, обречённо — и запустил руку в карман своих свободных штанов. Когда он вытащил руку, в ней был зажат чёрный конверт — плотная, дорогая бумага, запечатанная сургучной печатью без каких-либо опознавательных знаков. — Что это? — насторожился Саша, принимая конверт. Бумага была холодной и какой-то… тяжёлой, что ли. Весомой. — Это мне дали люди Генриха в самолёте, — ответил Август, и в его голосе зазвенела горькая усмешка. — Думал, ты заметил. — Заметил, — Саша провёл пальцем по сургучу, сломал печать, развернул конверт. Внутри оказался лист плотной бумаги с одной-единственной строкой, выведенной от руки чёрными чернилами.

«С-. . _ AHW*»

Саша вглядывался в буквы и символы, пытаясь понять смысл, но видел только бессмысленный набор знаков. — Что это значит? — спросил он, поднимая глаза на Августа. Август помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил — тихо, размеренно, словно диктовал условия договора. — Помнишь Сомова? С которым я вступил в перепалку в ресторане «Жемчужина»? Саша кивнул. Тот вечер врезался в память — высокомерный мужик с бородкой, бегающими глазами и явным желанием унизить Августа. Тогда Саша ещё не понимал, почему Август так остро отреагировал, почему едва не вцепился ему в глотку. — Он обозначен буквой «С», — продолжил Август, указывая на первую букву. — Дальше тире — в шифре это значит действие. Две точки с пробелом — «смотрит», «следит» или «наблюдает». «AHW» — это мои инициалы. Звезда… — он запнулся, — звезда означает «будь осторожен». Саша переводил взгляд с бумаги на Августа и обратно, пытаясь осмыслить услышанное. — Почему AHW? — спросил он наконец. — Твои инициалы — AWW, Август Вильгельм Вернер. Или я что-то путаю? — August Hans Werner, — произнёс Август раздельно, чеканя каждое слово. — Но ты же Август Вильгельм Вернер, — Саша нахмурился, вспоминая личное дело, которое он хотел выкрасть из кабинета Анны Викторовны. — Там везде так написано. Почему Август Ганс Вернер? Август вздохнул — тяжело, устало, словно рассказывал старую, надоевшую историю. — Изначально я родился с именем Август Вильгельм Вернер, — начал он. — Это имя фигурирует во всех официальных документах. Август Вернер — это я, обычный студент, глава студсовета, семнадцатилетний парень с особенностями развития, закончивший медицинский университет и учащийся на судмедэксперта. Сын Вильгельма Фридриха Вернера, известного детектива. — Ага, — Саша кивнул, пытаясь уложить в голове эту информацию. — А Ганс Майер? Твоё имя для криминальных кругах? Август усмехнулся — горько, безрадостно. — Да. Это имя присвоено дядей. Но оно появилось даже раньше. После смерти матери, когда дядя меня забрал, чтобы не впутывать добрую фамилию моего отца в свои дела, они решили оформить на меня документы как на нового человека. Ганса Генриха Майера. Отсюда — Ганс Майер. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Так же в некоторых документах я могу фигурировать как Ганс Вильгельм Вернер, — добавил он. — Поскольку в семье Вернеров не было Гансов уже лет сорок. Тоже несуществующий человек, который нигде никогда не замечен. — Поэтому — Ганс? — уточнил Саша. — Мама хотела меня изначально так назвать, — голос Августа чуть дрогнул. — Но отец настоял на Августе. Сказал, что имя должно быть сильным. Достойным. Саша молчал, переваривая услышанное. Три имени. Три личности. Три жизни в одном человеке. — Ничего себе, — выдохнул он наконец. — Три имени в одном человеке. Это помогает скрываться? Август криво усмехнулся. — Ну, твой же папаша не нашёл на меня информацию, — сказал он и тут же прикусил язык, понимая, что сболтнул лишнее. Саша замер. Медленно, очень медленно поднял на Августа глаза. — Что — мой отец? — переспросил он, и в голосе его зазвенела сталь. — Когда он рыл на тебя информацию? Август отвёл взгляд. — Эм… не важно. Это… — Это когда ночью он позвал тебя к себе? — догадался Саша, и сердце его бешено заколотилось. — О чём вы говорили? Он тебе угрожал? Или что? — Саш, успокойся, — Август подался вперёд, положил руки ему на плечи. — Твой отец не монстр. Не надо себя накручивать. — Тогда что?! — почти выкрикнул Саша. — Он хотел предложить мне выгодные условия для сотрудничества, — тихо сказал Август. — Точнее — Гансу. Предложил стать партнёром в некоторых… проектах. Саша похолодел. — И ты? — Я отказался, — твёрдо ответил Август. — И это, скорее всего, связано со всей этой ситуацией. — Он кивнул на чёрный конверт, который Саша всё ещё сжимал в руке. — Наши люди выяснили, что Сомов по какой-то непонятной причине назначил встречу одному из наших бизнес-партнёров. Это заведомый провал — наши люди не сотрудничают с вашими. Понятно, что он хочет купить информацию о Генрихе. Цель пока можно только предположить. Но больше всего насторожило то, что как только мой дядя узнал, что предлагал твой отец мне, и буквально тут же решил посадить меня в самое безопасное место… по дороге сюда люди Сомова начали слежку. Саша слушал, и внутри у него всё холодело. Картина складывалась — страшная, опасная, чудовищная. — Это мы и обсуждали в кабинете, — продолжил Август. — Дядя хочет, чтобы я пошёл на встречу с партнёром и сам разобрался с этим ублюдком. Но для этого мне нужно утвердить свой статус. А утвердив его… я не смогу вернуться к привычной жизни. — Он хочет, чтобы ты пошёл по его стопам, — прошептал Саша, понимая всю суть. — В криминал. — Да, — коротко ответил Август. — И тогда… Августу Вернеру придётся умереть. Тишина повисла в комнате — тяжёлая, давящая, как предгрозовое небо. Саша смотрел на Августа, на его бледное лицо в свете масляного светильника, на его руки, сжатые в кулаки, на его глаза — тёмные, бездонные, полные такой боли, что у Саши сердце разрывалось. — Нет, — выдохнул он. — Что? — Август поднял на него удивлённый взгляд. — Я сказал — нет. — Саша подался вперёд, схватил Августа за плечи, встряхнул. — Ты не умрёшь. Никакой Август Вернер не умрёт. Слышишь? Ты — это ты. Ты моя любовь, ты студент, ты глава студсовета, ты тот, кто водил меня по запретным местам и таскал на ночные ужины в японских академиях. Ты не станешь одним из них. — Саш… — начал Август, но Саша не дал ему договорить. Он обхватил Августа руками за шею и прижался к нему изо всех сил, вжимаясь, втискиваясь, словно пытаясь передать ему часть своего тепла, своей жизни, своего отчаянного желания защитить. — Ты идиот, — прошептал он куда-то в плечо Августа, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Самый лучший, самый глупый, самый героический идиот на свете. И я не дам тебе исчезнуть. Понял? Мы что-нибудь придумаем. Вместе. Август замер на секунду, а потом его руки сомкнулись вокруг Саши — крепко, до боли, до хруста в рёбрах. Он уткнулся носом в Сашино пличё и глубоко вздохнул, словно набираясь сил. — Саш, — прошептал он хрипло, — ты даже не представляешь, как мне страшно. — Представляю, — ответил Саша, не отпуская его. — Очень даже представляю. Но знаешь что? Бояться можно вместе. Это не так страшно, как одному. Август тихо, судорожно рассмеялся — всхлипнул почти. — Ты невозможный, — сказал он. — Знаю, — Саша поднял голову и посмотрел на него заплаканными глазами. — Но я твой. И ты мой. И мы справимся. Август смотрел на него долго-долго, и в его глазах постепенно зажигался свет — робкий, но живой. — Справимся, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Вместе. — Вместе, — эхом отозвался Саша и снова уткнулся ему в плечо. Так они и сидели — обнявшись, посреди маленькой комнаты, под потрескивание масляного светильника и далёкое уханье совы. За стенами сёдзи таилась древняя тьма, напитанная веками тайн и опасностей. Где-то в академии бродил Генрих, плетя свои интриги. Где-то далеко, в России, Сомов и отец Саши строили планы, которые могли разрушить всё. Но здесь, в этом маленьком островке тепла и света, было двое. И этого было достаточно. Пока что — достаточно.

***

Солнце уже поднялось над горами, и его лучи — тонкие, золотистые, совсем не похожие на тот холодный лунный свет, что заливал комнату ночью — пробивались сквозь бумажные стены сёдзи, наполняя помещение мягким, медовым сиянием. Где-то в академии уже слышались приглушённые голоса, шарканье деревянных гэта по коридорам, далёкий смех — начинался новый день, полный забот и тренировок. Саша спал крепко, без снов — впервые за долгое время. Тело, наконец расслабившись после вчерашнего напряжения, утопало в жёстком футоне, а память о тепле, что согревало его всю ночь, ещё жила где-то под кожей. Рука, протянутая на соседнюю подушку, нащупала лишь пустоту и прохладу ткани — Август ушёл рано, видимо, чтобы не смущать никого своим присутствием в комнате Саши. И в этот самый момент тишину утра разорвал резкий, настойчивый звонок. Саша поморщился, не открывая глаз, и нашарил на низком столике у изголовья свой телефон. Экран вспыхнул ярко, больно резанув по глазам. Одно-единственное слово высветилось на дисплее:

Отец.

Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле — тяжёло, тревожно. Саша смотрел на это слово, и внутри закипала знакомая, въевшаяся в подкорку смесь страха, злости и глухой, безнадёжной тоски. Палец сам собой нажал на кнопку сброса. Экран погас. Тишина вернулась, но теперь она была какой-то липкой, неприятной. Саша откинулся на подушку, уставился в потолок, где тени уже не плясали — солнечный свет разогнал их по углам. Мысли ворочались тяжёлые, как камни. Вчерашний разговор с Августом всплывал в памяти кусками, обрывками, каждый из которых больно жалил. «Августу Вернеру придётся умереть». Саша сжал зубы, рывком сел на футоне. Хватит лежать. Надо двигаться, надо что-то делать, нельзя позволить этим мыслям сожрать себя заживо. Он встал, накинул кимоно — то самое, белое, в котором был вчера — и вышел в коридор. Ноги сами привели в конец общего коридора, где располагалась небольшая купальня, общая на несколько комнат. К счастью, в этот ранний час там никого не было. Вода — горячая, почти обжигающая — хлынула сверху, заставляя кожу покрыться мурашками. Саша стоял под тугими струями, закрыв глаза, и пытался привести мысли в порядок. Август, Генрих, Сомов, отец… Все они сплелись в один тугой, болезненный узел, и Саша чувствовал, что этот узел затягивается всё туже, грозя задушить его самого. Отец звонит. После всего, что Саша узнал, после того как выяснилось, что он пытался завербовать Августа, предлагал ему сотрудничество, втягивал в свои грязные дела… И теперь звонит, как ни в чём не бывало? Саша сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Нет. Он не даст себя снова затянуть в этот омут. Он больше не ребёнок, которым можно манипулировать. Выйдя из душа, Саша обернул бёдра небольшим полотенцем — единственным, что нашлось в купальне. Капли воды стекали по груди, по спине, по рыжим волосам, прилипшим ко лбу. Он взглянул на себя в небольшое мутноватое зеркало над раковиной — глаза красные, под глазами тени, вид тот ещё. Но внутри горела какая-то решимость, какой-то холодный, злой огонь. Он вернулся в комнату, и в этот момент телефон снова зашёлся в отчаянной трели. Саша подошёл к столику, посмотрел на экран. Отец. Упрямо, настойчиво, как всегда. Не отстанет. — Алло, — ответил Саша, и голос его прозвучал резко, раздражённо, даже грубее, чем он ожидал. — Саша, — раздалось из динамика, и этот голос — знакомый до боли, до скрежета зубовного — заставил всё внутри сжаться. — Почему ты не отвечал? Я звоню тебе уже второй раз. — Занят был, — коротко отрезал Саша, глядя в стену. — Чем это ты можешь быть занят в такую рань? — в голосе отца послышались привычные нотки недовольства, смешанного с отеческой снисходительностью. — В академии этой своей? Как она вообще, кстати? — Нормально, — так же односложно ответил Саша. Он чувствовал, как внутри закипает раздражение. Отец даже не спросил, как он сам, как дела, как самочувствие. Обычное дело — контроль, попытка пробить броню. — Саш, — голос отца сменился на тот самый, «доверительный», который всегда предшествовал каким-то манипуляциям, — я, собственно, по делу. Ты там с Августом, наверное, видитесь часто? Как он вообще? Саша похолодел. Вот оно. Началось. — Нормально, — повторил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А что? — Да так, — отец сделал паузу, и Саша прямо видел, как он подбирает слова, как примеряет маску. — Мы с ним немного… общались по рабочим вопросам. Он тебе не говорил? — Говорил, — ответил Саша, и в его голосе зазвенела сталь. — Я знаю, что ты ему предлагал. В трубке повисла тишина. Наверное, отец не ожидал такой прямоты. — Саша, — заговорил он наконец, и в его голосе появились нотки примирения, — это сложно объяснить, но это бизнес. Ты ещё молод, ты не понимаешь… — Я всё понимаю, — перебил Саша, чувствуя, как внутри закипает настоящая ярость. — Ты втайне от меня строил какие-то отношения с моим другом. Ради выгоды. Ты хотел использовать его, втянуть в свои грязные дела. И после этого ты звонишь мне и спрашиваешь, как он? — Саша, не смей так со мной разговаривать! — голос отца окреп, стал жёстким, начальственным. — Я твой отец, и я имею право… — Ты не имеешь никакого права! — выкрикнул Саша, и голос его сорвался. — Ни на что! Ты потерял это право, когда превратил мою жизнь в ад! Когда решил, что я твоя собственность! И теперь ты лезешь в мою жизнь, в жизнь моих друзей… — Саша, успокойся, — отец пытался взять контроль, но Саша уже не мог остановиться. — Нет, это ты успокойся! — он сжимал трубку так, что пальцы побелели. — И запомни: не звони мне больше. Я не хочу тебя слышать. Он нажал отбой, бросил телефон на столик, и тот глухо стукнулся о дерево. Саша опёрся руками о столик, низко опустив голову, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыло. В ушах звенела тишина, нарушаемая лишь его собственным тяжёлым дыханием. — Отец звонил? — раздался тихий, спокойный голос сзади. Саша вздрогнул и резко обернулся. В дверях, прислонившись плечом к косяку, стоял Август. Он уже был одет в своё тренировочное кимоно — чёрное, с широкими рукавами, подпоясанное чёрным поясом. Волосы его были влажными после душа и зачёсаны назад, открывая высокий лоб и чёткую линию скул. В руках он держал небольшой поднос с двумя чашками, от которых поднимался лёгкий пар. Глаза его — тёмные, внимательные — смотрели на Сашу с такой спокойной, тёплой заботой, что у того защипало в глазах. — Да, — выдохнул Саша и, развернувшись, буквально швырнул телефон на столик. Тот жалобно звякнул. — Бесит. Он снова опёрся о столик, сгорбившись, пытаясь унять дрожь в руках. Август медленно, по-кошачьи плавно, поставил поднос на край столика и бесшумно приблизился. — Какой ты злой по утрам, — усмехнулся он тихо, останавливаясь почти вплотную. — Особенно когда не просыпаешься со мной. Саша фыркнул, чувствуя, как к щекам приливает жар. Он поднял голову, чтобы огрызнуться, но слова застряли в горле. Август стоял так близко, что Саша чувствовал исходящее от него тепло, запах мыла и ещё чего-то неуловимого, родного. Взгляд Августа скользнул по его лицу, задержался на влажных волосах, на каплях воды, всё ещё блестевших на плечах, и медленно, очень медленно пополз вниз — по голой груди, по животу, к полотенцу, едва державшемуся на бёдрах. Саша перехватил этот взгляд и почувствовал, как краска заливает не только щёки, но и шею, и грудь. Он смущённо дёрнулся, но не отступил. Вместо этого его рука сама собой поднялась и легла на макушку Августа — тот и правда был чуть ниже, и это всегда казалось Саше удивительным и трогательным. — Какой-то ты больно игривый с утра, — заметил Саша, стараясь, чтобы голос звучал строго, но получалось плохо — голос подрагивал. Август чуть прикрыл глаза от прикосновения, как довольный кот, а потом снова открыл их и посмотрел на Сашу снизу вверх с такой откровенной, мурлыкающей нежностью, что у того подкосились колени. — Просто наблюдаю за любимым раздражённым мужчиной, — промурлыкал Август, и голос его звучал низко, с хрипотцой. — Ты такой сексуальный, когда злишься. Так и хочется, чтобы ты с силой взял и тра… — Тш-ш-ш! — Саша быстро прижал ладонь к его губам, чувствуя, как горит лицо. — Совсем с ума сошёл? Глаза Августа смеялись. Он мягко, но настойчиво поцеловал Сашину ладонь — прямо в центр — и тот отдёрнул руку, будто обжёгся. — Разве нам не надо идти на завтрак? — напомнил Саша, отчаянно пытаясь перевести тему и хоть немного унять бешено колотящееся сердце. И в этот самый момент он почувствовал, как полотенце, и так державшееся на честном слове, начинает сползать. Он дёрнулся, пытаясь его подхватить, но было поздно — мягкая ткань скользнула по бёдрам и упала к ногам, полностью открывая его взгляду Августа. Саша замер. Воздух в комнате, казалось, загустел. Он смотрел на Августа, читая в его потемневших глазах всё — и восхищение, и желание, и ту самую игривую искру, которая сейчас разгоралась в нечто большее. — Не вздумай, — выдохнул Саша, но голос прозвучал хрипло и совсем не убедительно. Август медленно, очень медленно опустил взгляд вниз. Провёл глазами по обнажённому телу — от груди к животу, ниже, ещё ниже, — и на его губах расцвела довольная, почти хищная улыбка. — Чёрт, — выдохнул Саша и резко наклоняясь за полотенцем. Он выпрямился, прижимая ткань к себе, и с вызовом посмотрел на Августа, который даже не думал отводить взгляд. — Ещё какой, — усмехнулся Август, и в этой усмешке было столько обещаний, что Саша снова вспыхнул. — Одевайся, — Август сделал шаг назад, давая ему пространство, но в глазах его плясали черти. — А то без завтрака останешься. Харуко не прощает опозданий. Он развернулся и направился к двери, но на пороге остановился и бросил через плечо: — И не вздумай долго возиться. Я буду ждать. Дверь за ним бесшумно закрылась, а Саша остался стоять посреди комнаты, прижимая к себе полотенце, с бешено колотящимся сердцем и пылающими щеками. И, несмотря на утренний разговор с отцом, на все тревоги и страхи, внутри разливалось тёплое, светлое чувство. Он улыбнулся и пошёл одеваться. Столовая встретила их тем же торжественным величием, что и ночью, но теперь, залитая утренним светом, пробивающимся сквозь бумажные окна, она казалась совершенно другим местом. Солнечные лучи стелились по отполированному деревянному полу длинными золотыми дорожками, выхватывали из полумрака низкие столы, расставленные вдоль стен, играли бликами на белых кимоно учеников, уже занявших свои места. Где-то в углу тихо позвякивала посуда, слышался приглушённый говор, и над всем этим витал тонкий аромат зелёного чая, свежесваренного риса и водорослей — запах утра, запах жизни, запах дома, каким он никогда не был для Саши, но каким начинал становиться. Саша вошёл в зал и на мгновение замер на пороге, ослеплённый этим светом. После ночного полумрака, после интимной темноты его комнаты, после разговора с отцом и последующей сцены с Августом — утро обрушилось на него яркостью, многоголосицей, суетой. Где-то смеялись, где-то переговаривались вполголоса, кто-то громко чихнул, и это эхом разнеслось под высоким потолком. Саша чувствовал себя так, словно вышел из тёмного кинозала на залитую солнцем площадь — слишком много всего, слишком быстро, слишком громко. Август, шедший рядом, чуть заметно коснулся его локтя — мимолётное прикосновение, но Саша почувствовал его каждой клеткой, каждой мышцей, каждым нервом. Это прикосновение было якорем, удерживающим его в реальности, напоминающим, что он не один. — Садись с остальными, — тихо сказал Август, кивая в сторону длинного стола, где уже расположилась их компания. Голос его звучал мягко, но в нём чувствовалась та особая уверенность, которая всегда действовала на Сашу успокаивающе. — Я скоро подойду. Он свернул к другому столу — там, в чёрных кимоно, сидели Лоренцо и Мико. Идеально прямые спины, спокойные лица, чашки с зелёным чаем, зажатые в ладонях с той естественной грацией, которая даётся только годами тренировок и внутренней дисциплины. Они о чём-то тихо переговаривались, склонив головы друг к другу, и со стороны казались не просто коллегами, а каким-то тайным орденом, посвящённым в знания, недоступные простым смертным. Саша перевёл дыхание и направился к своим. За столом царила привычная утренняя атмосфера — кто-то клевал носом, кто-то жадно набрасывался на еду, кто-то тихо переговаривался. Саша опустился на подушку рядом с Оливером и окинул взглядом компанию. Все они были в одинаковых белых кимоно, подпоясанных белыми поясами — знак новичков, «белые пояса», как называл их Август. Вика, как всегда безупречная, даже в этой мешковатой одежде умудрялась выглядеть так, словно сошла с обложки журнала. Она сидела с идеально прямой спиной, аккуратно, почти церемонно, управлялась с палочками, и каждый её жест был полон той естественной грации, которую нельзя натренировать — с ней нужно родиться. Лиам, рядом с ней, хмуро ковырялся палочками в миске с рисом, и по его лицу было видно, что утро для него наступило слишком рано и слишком внезапно. Мари и Оливер о чём-то тихо беседовали, и до Саши долетели обрывки фраз про утреннюю медитацию и качество сна. — …и знаешь, я вчера попробовала медитировать перед сном, как ты советовал, — говорила Мари, помешивая ложечкой суп. Её голос звучал мягко, задумчиво. — И правда, заснула быстрее обычного. Проснулась вообще без будильника, и чувствую себя такой отдохнувшей, словно проспала не семь часов, а все двенадцать. — А я тебе говорил, — кивнул Оливер с видом знатока, хотя Саша подозревал, что его познания в медитации ограничиваются парой статей в интернете и одним неудачным опытом с приложением на телефоне. — Главное — дыхание. Вдох на четыре счёта, задержка на четыре, выдох на четыре. И мысли уходят. Ну, или хотя бы перестают так громко орать в голове. — А тебе хорошо спалось? — спросила Мари. Оливер задумался, откладывая палочки. — Знаешь, странно. Обычно я на новом месте долго ворочаюсь, все углы обнюхиваю, как пёс, а тут… вырубился, как только голову на подушку положил. Даже сны не снились. Или снились, но я не запомнил. Наверное, воздух тут особенный. Или тишина. Или то, что здесь нет интернета, и некуда сливать мозг перед сном. Перед Сашей стояла тарелка с завтраком — рис, рыба, какие-то маринованные овощи, розовые и жёлтые, как лепестки цветов, и мисо-суп в небольшой пиале, от которого поднимался лёгкий, аппетитный пар. Он взял палочки, покрутил их в руках, вспоминая вчерашний позор, и с решимостью обречённого попытался ухватить кусочек рыбы. Рыба выскользнула. Потом ещё раз. И ещё. Где-то слева раздался приглушённый смешок. Саша поднял глаза и встретился взглядом с Викой. Та смотрела на его мучения с откровенным весельем, прикрывая рот ладошкой — изящный, почти театральный жест. — Саш, ты бы попросил вилку, что ли, — протянула она с лёгкой усмешкой, и в её голосе слышалось то особое, чуть покровительственное веселье, которое она приберегала для таких моментов. — А то так до вечера просидишь. Или до следующего утра. Мы тут все состаримся, пока ты поймаешь эту несчастную рыбу. — Справлюсь, — буркнул Саша, чувствуя, как уши начинают предательски гореть. Он сжал палочки с удвоенной силой, словно это могло помочь. — Конечно-конечно, — Вика фыркнула и отвернулась к Лиаму, который с каменным лицом наблюдал за происходящим, не проронив ни слова. — Лиам, дорогой, передай мне, пожалуйста, соевый соус. Лиам молча подвинул ей маленький кувшинчик, даже не взглянув на Вику. Тот явно пребывал в том состоянии утреннего овощного существования, когда мозг ещё не включился, а тело функционирует на автопилоте. Саша снова уставился на свою тарелку, сжал палочки поудобнее и предпринял новую попытку. Он замер, сосредоточился, вспомнил все видео на ютубе, которые когда-либо видел про то, как правильно держать палочки, и медленно, очень медленно, зажал кусочек рыбы между деревяшками. Торжество вспыхнуло в груди, он уже поднёс добычу ко рту, как рыба, словно издеваясь, снова предательски соскользнула и шлёпнулась обратно в тарелку, забрызгав соусом край кимоно — аккурат на грудь, ярким тёмным пятном. — Чёрт! — выдохнул Саша сквозь зубы, хватая салфетку. — Чёрт, чёрт, чёрт! — Да брось ты, — раздался голос Оливера с другой стороны. В его тоне не было насмешки, только тёплое, дружеское участие. — Я тоже первое время мучился. У меня даже рис из миски выпрыгивал, честное слово. Потом привыкнешь. Это как с палочками для барабанов — сначала пальцы не слушаются, а потом вдруг раз — и пошло. — Спасибо, утешил, — буркнул Саша, промокая пятно на кимоно салфеткой. Пятно, конечно, не исчезло, только размазалось ещё больше, став похожим на какую-то замысловатую карту неизвестного континента. В этот момент его внимание привлекло какое-то движение за соседним столом, где сидели японские ученики. Один из парней — коренастый, с короткой стрижкой и сосредоточенным, почти медитативным лицом — методично, одну за другой, отправлял в рот маленькие сушёные рыбки. Они лежали перед ним горкой, и эта горка таяла на глазах. Саша сбился со счёта где-то на десятой, но парень и не думал останавливаться. Двенадцатая, тринадцатая, четырнадцатая… Лицо его оставалось совершенно бесстрастным, словно он не ел, а выполнял важную ритуальную работу. — Сколько уже? — тихо спросил Лиам у сидящего рядом парня, оживая наконец от своей утренней спячки. — Двадцать две, кажется, — ответил тот с благоговейным ужасом в голосе, округляя глаза. — Я считал сначала, но потом сбился. — Да ладно, — присвистнул Лиам. — У него что, желудок безразмерный? Он их вообще жуёт или глотает целиком, как удав? — Это Хироши, — прошептал Оливер, наклоняясь к ним и понижая голос до заговорщицкого шёпота. — Мику расспросил. Говорят, он может съесть сто таких за раз. У них в семье традиция какая-то. Или соревнование. Я не совсем понял, но местные относятся к этому с большим уважением. Саша смотрел на японца со смесью восхищения и ужаса. Тот, не обращая ни на кого внимания, продолжал своё монотонное дело — рыбка за рыбкой, рыбка за рыбкой, словно выполнял важную работу, от которой зависела судьба мира. Саша слушал их вполуха, поглядывая на стол, где сидели Август, Лоренцо и Мико. Те о чем-то тихо переговаривались, склонив головы друг к другу, и Саша поймал себя на мысли, что ему безумно интересно, о чём они говорят. О чём говорят люди, для которых этот мир — родной? Которые выросли здесь, впитали эту атмосферу с молоком матери? Август, словно почувствовав его взгляд, поднял глаза и чуть заметно улыбнулся — только уголками губ, едва заметным движением, но Саше этого хватило, чтобы внутри разлилось тепло, разогнав остатки утренней хмари. — Интересно, почему на нас все глазеют? — громко спросила Вика, оглядывая зал с видом светской львицы, оказавшейся в захолустном клубе. — Как на диковинных зверей в зоопарке. У меня от этих взглядов скоро паранойя разовьётся. Оливер усмехнулся, откладывая палочки и промокая губы салфеткой. — Скажи спасибо нашим персональным тренерам, — он кивнул в сторону стола, где в идеальных чёрных кимоно с чёрными поясами, на которых золотом была вышита замысловатая вязь иероглифов, сидели Август, Лоренцо и Мико. — Чёрные пояса — это здесь высший уровень. Элита. К ним просто так не подойдёшь, не заговоришь. А тут сразу трое — и все с нами, с кучкой оболтусов, возятся. Конечно, всем интересно, что мы за фрукты такие. — Меньше болтай, больше жуй, — раздался насмешливый голос Лоренцо, который, оказывается, уже подошёл к их столу совершенно бесшумно, по-кошачьи. Он стоял, скрестив руки на груди, и с высоты своего роста оглядывал компанию с явным удовольствием, сверкая тёмными глазами. — Скоро начало тренировки с Мико. Советую набраться сил. Она, знаете ли, не любит, когда ученики падают в обморок от голода посреди занятия. Приходится тащить в лазарет, а это лишняя бумажная волокита. — Нас будет тренировать Мико? — удивилась Мари, поднимая глаза на итальянца. В её голосе слышалось что-то похожее на благоговейный трепет. — Первые три дня, — раздался спокойный, ровный голос, и к столу приблизилась сама Мико. Она двигалась бесшумно, плавно, словно не шла, а парила над полом, едва касаясь его ступнями. Чёрное кимоно струилось при каждом движении, и в этом было что-то завораживающее, гипнотическое. — Научу вас основам. Дыхание, стойки, базовые движения, работа с центром. Когда освоите базовый уровень — отдам вас Лоренцо. — А Лоренцо чему научит? — полюбопытствовал Лиам, оживая и с интересом глядя на итальянца. — Техникам боя, — ответил итальянец с довольной, чуть хищной улыбкой. — Уходам, захватам, работе с центром в динамике. Будет весело, обещаю. Особенно когда начнёте друг друга по матам катать. — После Лоренцо — Август, — продолжила Мико, кивая в сторону немца, который как раз подходил к ним с чашкой чая в руках, двигаясь с той особой, текучей грацией, которая всегда завораживала Сашу. — К концу учебной недели вы пройдёте краткий курс самообороны с использованием подручных средств и, если захотите, можете поучаствовать в спарринге за зелёный пояс. — Спарринг — это бой? — уточнила Вика, и в её глазах зажёгся азартный огонёк, который Саша видел у неё только во время особо напряжённых дебатов на студсовете. — Да, — коротко ответил Август, останавливаясь рядом с Мико. Его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась та особая, спокойная уверенность, которая не нуждается в доказательствах. — Но не советую. Вас, конечно, поставят с такими же белыми поясами, но они занимаются уже год. Углублённо, каждый день по несколько часов. Вам с ними не сравниться. Пока не сравниться. — Ты умеешь мотивировать, — саркастично заметил Лиам, закатывая глаза. — Прямо вдохновляешь на подвиги. Август пожал плечами, но в его глазах мелькнула усмешка — тёплая, почти нежная. — Я реалист. Лучше знать правду сразу, чем получить травму из-за иллюзий. Ссадины и синяки заживают, а вот разочарование в себе может остаться надолго. — Ладно, — Мико хлопнула в ладоши, привлекая внимание, и этот звук — звонкий, чёткий — разнёсся по залу, заставив даже японских учеников за соседними столами обернуться. — Заканчивайте завтрак. Через пятнадцать минут жду вас в малом зале для тренировок. Не опаздывать. Опоздания наказываются дополнительными упражнениями. Она развернулась и направилась к выходу, Лоренцо поплёлся за ней, бросив на прощанье через плечо: — Удачи, новички. Она будет гонять вас до седьмого пота. Я серьёзно. У меня до сих пор мышцы болят, когда вспоминаю свои первые тренировки с ней. Август задержался на мгновение, встретился взглядом с Сашей и чуть заметно кивнул — ободряюще, тепло, интимно, словно между ними не было всего этого зала, всех этих людей. — Всё будет хорошо, — сказал он тихо, только для него, и голос его проник прямо в грудь, согревая. — Просто дыши. И помни: она не кусается. Пока не кусается. И ушёл. Саша проводил его взглядом и с новыми силами набросился на завтрак — на этот раз палочки слушались чуть лучше, словно уверенность Августа передалась и им по воздуху. Рыба больше не выскальзывала, рис не рассыпался, и Саша даже поймал себя на том, что улыбается.

***

Малый зал для тренировок оказался просторным помещением с высоким потолком, уходящим куда-то в полумрак, и идеально ровным деревянным полом, отполированным до зеркального блеска тысячами ног, тысячами тренировок, тысячами потов. Вдоль одной из стен тянулись зеркала — от пола до потолка, в белых пластиковых рамах, — в которых отражались семеро новичков в белых кимоно, выстроившихся в неровную, сбивчивую линию. Воздух пах деревом, старым потом, въевшимся в пол, и чем-то ещё — ладаном, что ли? — тонким, едва уловимым, чуть сладковатым ароматом, который настраивал на спокойный, сосредоточенный, почти медитативный лад. Мико стояла перед ними — невысокая, хрупкая с виду, но в каждом её движении, в каждом повороте головы чувствовалась та особая, текучая, невероятная сила, которая бывает только у людей, посвятивших всю жизнь боевым искусствам. Чёрное кимоно сидело на ней безупречно, чёрный пояс с золотой вышивкой, изображавшей дракона, кусающего собственный хвост, был затянут туго, но не мешал движениям — казалось, она вообще не замечает одежды, настолько естественно она в ней существовала. За спиной у неё, у стены, на низких деревянных скамьях, покрытых циновками, расположились зрители. Лоренцо развалился с ленивой грацией большого кота, только что сытно пообедавшего и теперь наблюдающего за суетой мышей с философским спокойствием. Он подпёр голову рукой, и в его тёмных глазах плясали весёлые искорки. Август сидел рядом, скрестив ноги, с идеально прямой спиной, и в его глазах читалось то же внимание, но более сосредоточенное, изучающее, словно он запоминал каждое движение, каждую ошибку, чтобы потом, наедине, обсудить, подсказать, помочь. — Первое, что вы должны запомнить, — начала Мико, и её голос — тихий, но чёткий, разносившийся по залу без всякого усилия, — дыхание — это основа всего. Без правильного дыхания ваши мышцы забиваются, вы быстро устаёте, теряете концентрацию, начинаете паниковать. С дыхания мы и начнём. Запомните: дыхание — это ваш якорь. Когда мир вокруг рушится, когда вы теряете контроль, когда вам страшно — дышите. Она показала несколько упражнений — вдох носом на четыре счёта, задержка на четыре, выдох ртом на четыре, и снова, и снова, ритмично, как прибой. Потом добавила движение руками — медленные, плавные взмахи в такт дыханию, словно она раздвигала невидимую воду. — Повторяйте за мной. Новички задвигались, зашевелились, кто-то увереннее, кто-то неуклюже. Саша старался изо всех сил, но координация, кажется, решила его сегодня подвести окончательно и бесповоротно. Руки двигались невпопад, дыхание сбивалось, путалось, он то и дело ловил в зеркале своё раскрасневшееся, сосредоточенное до степени отчаяния лицо с нахмуренными бровями и закушенной губой. — Не напрягайтесь, — голос Мико звучал успокаивающе, как тёплый ветер. — Дышите свободно. Не думайте о том, как вы выглядите. Думайте о воздухе. Представьте, что вы — дерево, и ветер колышет ваши ветви. Вы — не мышцы, не кости, не суставы. Вы — дыхание. Саша попробовал представить. Получилось плохо. В голову лезли мысли о том, что у него всё равно не получается, что все смотрят, что Вика сейчас опять засмеётся… Где-то сзади раздался приглушённый смешок — кажется, Вика. Или Лиам? Саша не оборачивался, боясь сбиться окончательно, и просто продолжал дышать — вдох, задержка, выдох, взмах руками, снова вдох. — Хорошо, — сказала Мико через несколько минут, и в её голосе послышалось одобрение. — Для первого раза — неплохо. Теперь перейдём к стойкам. Это — основа всего. Если стойка неправильная, любое ваше движение будет уязвимым, любая техника — бесполезной. Она показала основную стойку — ноги на ширине плеч, носки чуть врозь, колени чуть согнуты, таз подобран, спина прямая, руки перед собой, словно обнимаете большой мяч. Просто? На вид — да. На деле… — Замрите, — скомандовала Мико и пошла вдоль шеренги, поправляя каждого, касаясь то плеча, то таза, то колена короткими, точными движениями. Саша чувствовал, как горят мышцы ног — всего через минуту! — как предательски дрожат колени, как пот уже начинает выступать на лбу. Когда Мико подошла к нему, он уже готов был рухнуть, но держался из последних сил, вцепившись зубами в нижнюю губу. — Ниже, — сказала она спокойно, нажимая ему на плечи своими маленькими, но неожиданно сильными ладонями. — Колени не внутрь, чуть врозь. Спину не горбь. Таз подбери. Представь, что ты сидишь на невидимом стуле. Её руки — сильные, уверенные, несмотря на кажущуюся хрупкость — развернули его корпус, поправили таз, чуть сдвинули стопы. Саша заскрипел зубами, пытаясь удержать позицию, чувствуя, как дрожь в ногах становится всё сильнее. — Держи, — коротко бросила Мико и двинулась дальше, к Оливеру, у которого стойка была чуть лучше, но тоже далека от идеала. Саша держал. Сквозь дрожь в ногах, сквозь желание упасть, сквозь пот, заливающий глаза, сквозь мысли о том, что он больше не выдержит ни секунды. — Неплохо, — раздался тихий голос сбоку, такой знакомый, такой родной. Саша скосил глаза, насколько позволяла стойка, и встретился взглядом с Августом. Тот сидел всё в той же позе — идеально прямой, спокойный, словно высеченный из камня, — но в глазах его плясали тёплые искорки, от которых внутри разливалось тепло. — Заткнись, — выдохнул Саша одними губами, боясь разжать зубы, чтобы не потерять концентрацию. Август чуть заметно улыбнулся и перевёл взгляд на Лоренцо. Тот что-то прошептал ему, наклонившись, и оба тихо рассмеялись — беззлобно, тепло, почти по-домашнему. — Не отвлекаемся! — голос Мико щёлкнул, как кнут, но в нём не было злости, только сталь. — Стойка — это не поза, это состояние. Вы должны чувствовать землю под ногами, чувствовать центр тяжести, чувствовать, как энергия течёт от пяток к макушке. Ещё минуту держим. Саша застонал мысленно. Минута? Он не продержится и десяти секунд. Но он продержался. И ещё минуту. И ещё. Когда Мико наконец скомандовала: «Расслабились», — Саша едва не рухнул на пол. Ноги тряслись, как желе, дыхание вырывалось хриплыми всхлипами. — Передохните тридцать секунд и продолжим, — сказала Мико, и в её голосе послышалась тень улыбки. — Расслабьте мышцы, потрясите ногами, восстановите дыхание. Саша согнулся, уперев руки в колени, и попытался отдышаться. Краем глаза он видел, как Вика грациозно потягивается, словно только что не стояла в аду, а занималась лёгкой гимнастикой, как Лиам растирает дрожащие бёдра, как Мари и Оливер переглядываются с выражением «мы всё ещё живы» на лицах. — Продолжим, — скомандовала Мико ровно через тридцать секунд. — Следующее упражнение. Она показала базовые шаги — вперёд, назад, в сторону, с переносом веса, с сохранением стойки, с контролем дыхания. И каждый шаг нужно было делать с той же дурацкой стойкой, с тем же контролем дыхания, с той же концентрацией, словно от этого зависела жизнь. Саша двигался, как новорождённый оленёнок — неуклюже, спотыкаясь, путаясь в собственных ногах. Он то и дело ловил в зеркале своё отражение — красное, мокрое, с прилипшими ко лбу рыжими волосами — и хотелось провалиться сквозь этот идеально отполированный пол. — Ничего, — раздался голос Лоренцо от стены. — Для первого раза нормально. Я в детстве вообще на ровном месте падал. — Спасибо, утешил, — выдохнул Саша между шагами. Август молчал, но Саша чувствовал его взгляд — тёплый, ободряющий, поддерживающий. К тому моменту, как тренировка подошла к концу, Саша чувствовал себя выжатым лимоном, который ещё и пропустили через мясорубку. Кимоно промокло насквозь — хоть выжимай, — волосы прилипли ко лбу мокрыми прядями, руки и ноги дрожали от усталости мелкой противной дрожью. Но внутри, глубоко, под этой усталостью, жило странное, непривычное удовлетворение — он справился. Он не упал, не сдался, не опозорился окончательно. — На сегодня всё, — сказала Мико, и в её голосе впервые за утро послышались тёплые, почти человеческие нотки. — Завтра в это же время. Не опаздывать. И советую вечером принять горячую ванну и как следует растянуться. Иначе завтра не встанете. Новички повалились на пол кто где. Вика растянулась на матах, раскинув руки в стороны, и, кажется, была готова лежать так вечность. Лиам сидел, согнувшись в три погибели, и пытался отдышаться, шумно втягивая воздух. Мари и Оливер переглядывались с выражением «мы это сделали, боже, мы это сделали» на лицах. Саша просто стоял, уперев руки в колени, согнувшись, и пытался вернуть контроль над лёгкими, которые, кажется, решили устроить забастовку. — Неплохо для первого раза, — раздался голос над ухом, такой знакомый, такой родной. Саша поднял голову и встретился взглядом с Августом. Тот стоял рядом, протягивая ему бутылку с водой — обычную пластиковую бутылку, но в этот момент она казалась Саше сосудом с живительной влагой, посланным самими богами. — Ты издеваешься? — прохрипел Саша, принимая воду дрожащими руками. Голос звучал так, словно он только что пробежал марафон. — Я сейчас умру. Прямо здесь. На этом полу. И пусть меня похоронят в этой позе. — Не умрёшь, — усмехнулся Август, и в его глазах плескалась тёплая нежность. — Завтра будет легче. — Врёшь, — Саша сделал большой глоток, чувствуя, как живительная влага растекается по пересохшему горлу, и чуть не поперхнулся от жадности. — Немного, — признал Август, и улыбка его стала шире. — Послезавтра — точно. А послепослезавтра ты уже будешь чувствовать себя почти человеком. Саша фыркнул, вытирая губы тыльной стороной ладони, и тут заметил, что Лоренцо, проходя мимо, хлопнул его по плечу — чуть сильнее, чем следовало, так что Саша едва устоял на ногах. — Молодец, рыжий, — сказал итальянец с довольной, почти отеческой улыбкой. — Держался достойно. Мико редко кого хвалит, а ты, считай, выдержал экзамен. — Она меня хвалила? — удивился Саша, округляя глаза. — Я что-то пропустил? — По её меркам — да, — рассмеялся Лоренцо и, насвистывая какую-то весёлую мелодию, направился к выходу, бросив на прощанье: — Встречаемся на обеде! Саша посмотрел на Августа. Тот стоял рядом, такой спокойный, такой надёжный, такой свой. Солнечный свет из высоких окон золотил его волосы, делая их похожими на расплавленный металл, и в этом свете он казался почти нереальным, сошедшим с какой-то древней гравюры. — Знаешь, — выдохнул Саша, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбке, — а ведь я и правда не умер. Даже дышу вроде. — Я же говорил, — Август чуть наклонил голову, и в его глазах плескалась та самая тёплая нежность, от которой у Саши каждый раз подкашивались колени — даже сейчас, когда они и так подкашивались от усталости. — Всё будет хорошо. — Всё будет хорошо, — эхом повторил Саша, пробуя эти слова на вкус. Они были сладкими, как обещание. Они стояли в пустеющем зале, вдвоём, и утреннее солнце золотило их волосы, и где-то далеко, за стенами академии, перекликались птицы, и жизнь, несмотря ни на что — на отца, на Сомова, на Генриха, на все тайны и опасности, — казалась удивительно, невероятно правильной.

***

После изнурительной тренировки с Мико, когда каждый мускул в теле Саши кричал о пощаде, а ноги напоминали два студня, новичков отправили на теоретическое занятие. Это была небольшая передышка для натруженных мышц, но настоящее испытание для и без того уставшего мозга. Саша плёлся по коридору за остальными, чувствуя, как веки наливаются свинцом с каждой минутой, с каждым шагом, с каждым вздохом. Теоретический класс оказался светлым помещением с низкими столиками и подушками вместо стульев — традиционное японское убранство, которое сейчас, в состоянии полного изнеможения, казалось Саше издевательством. Сесть на пол и не заснуть? Нереально. Ваня — русский парнишка примерно их возраста — ждал их, сидя на подушке с идеально прямой спиной. На нём было безупречно выглаженное белое кимоно, а на поясе красовался красный пояс — знак серьёзного уровня мастерства. Веснушки на носу и открытая, доброжелательная улыбка делали его похожим не на сурового сэнсэя, а на старшего товарища, который просто хочет поделиться знаниями. Он говорил с таким энтузиазмом и знанием дела, что даже самые сложные термины — названия техник, философские концепции, история возникновения стилей — звучали просто и увлекательно. Но Саша… Саша боролся с закрывающимися глазами как мог. Он щипал себя под столом, незаметно менял позу, пытался записывать — но тёплый полуденный воздух, сытость после завтрака и чудовищная усталость делали своё дело. Сознание уплывало плавно, как лодка от берега. Голос Вани становился всё тише и дальше, слова теряли смысл, превращаясь в приятный, убаюкивающий фон. Тёмные пятна перед глазами смыкались, унося его в спасительную пустоту… — Саш! Саш, мы закончили! Саша вздрогнул так резко, что едва не слетел с подушки. Рядом стоял Лиам и тряс его за плечо с выражением крайнего веселья на лице, в котором смешивались удивление и насмешка. — М? Да? — Саша моргнул несколько раз, пытаясь сфокусировать взгляд на окружающей обстановке. В классе уже никого не было, только они двое и Ваня, собирающий свои записи у доски. За окном светило то же солнце, но, кажется, прошло немало времени. — Ты чего, ночь не спал, что ли? — усмехнулся Лиам, протягивая ему рюкзак, который Саша, видимо, уронил во сне. — Так вырубился — я тебя минуты три будил. Думал уже скорую вызывать или искусственное дыхание делать. Представляешь, какая была бы картина? — М-м-м, не знаю, — Саша потёр глаза кулаками и зевнул, прикрывая рот ладонью, так широко, что челюсть хрустнула. — Видимо, смена часового пояса так сказывается. Или эта тренировка… — Он потянулся, и в спине что-то жалобно хрустнуло, отозвавшись тупой болью в пояснице. — Чёрт, я как старый дед. — Бывает, — хмыкнул Лиам. — Что у нас сейчас? — Обед! — Лиам расплылся в счастливой, почти детской улыбке. — Наконец-то! Я готов слона съесть после этой каторги. Целого слона. С хоботом и бивнями. В столовой было шумно и людно — видимо, все ученики академии одновременно решили, что пришло время подкрепиться. Гул голосов, звон посуды, запахи еды — всё смешалось в единую какофонию, от которой у Саши слегка закружилась голова. Они с Лиамом лавировали между столами, пока не нашли своих за тем же длинным столом, что и утром. И Саша с ужасом понял, что сейчас снова придётся мучиться с палочками. Вика оживлённо беседовала с Ваней — тот любезно согласился присоединиться к ним за обедом. Она что-то уточняла по теории, делала пометки в маленьком блокнотике, и Ваня с готовностью объяснял, жестикулируя свободной рукой и то и дело поправляя очки, которых Саша раньше не замечал. Картина была почти идиллической — умная девушка и знающий парень обсуждают серьёзные вещи. Если бы не Мари и Оливер. Они сидели, буквально опираясь друг на друга, словно два уставших пингвина в Антарктиде. Мари положила голову на плечо Оливеру, тот в ответ пристроил подбородок на её макушку. Перед ними стояли нетронутые тарелки с парящим рисом и аппетитной рыбой, а сами они смотрели на еду с выражением глубокой философской печали людей, которые понимают, что еда есть, но сил до неё добраться — нет. — Руки не поднимаются, — простонала Мари, глядя на палочки с неприкрытой ненавистью. — Я даже дышать устала. Честное слово, если бы мне сейчас дали миллион долларов, я бы не смогла его взять. — Сочувствую, — кивнул Оливер, и его голова качнулась на макушке Мари, едва не упав. — У меня такое чувство, будто меня переехал грузовик. А потом ещё один. Для верности. А потом грузовики решили устроить соревнования, кто лучше переедет. Саша уселся на своё место и с тоской уставился на тарелку. Рис, рыба, овощи — всё те же, всё такое же недосягаемое без нормальных столовых приборов. Он вздохнул, как человек, приговорённый к пожизненным мукам, взял палочки, покрутил их в руках, вспоминая все видео, которые когда-либо смотрел на эту тему, и предпринял очередную попытку. Рыба выскользнула с грацией профессионального фигуриста. Рис рассыпался по тарелке, словно в знак протеста. Овощ ловко увернулся и шлёпнулся обратно в общую кучу. — Черт, — выдохнул Саша, чувствуя, как к глазам подступают слёзы отчаяния пополам с диким голодом. — За что мне это? Чем я прогневал богов еды? В этот момент к столу присоединились трое в чёрных кимоно — Август, Лоренцо и Мико. Их появление вызвало новую волну любопытных взглядов со всех сторон столовой. Шепотки, переглядывания, тычки локтями — всё это компания уже начинала воспринимать как фоновый шум, привычную плату за внимание элиты академии. — Ну что, как мышцы? — усмехнулся Лоренцо, с размаху плюхаясь на подушку рядом с Оливером. От его веса бедный британец едва не слетел со своего места, и только чудом удержал равновесие, не уронив Мари. — Бывало и лучше, — проскулил Оливер, косясь на итальянца с укоризной, достойной шекспировских трагедий. — Например, до этой тренировки. Тогда было значительно лучше. Я даже мог руками шевелить. — Вот видишь, — Лоренцо толкнул локтем Мико, которая грациозно опустилась на соседнюю подушку, — а ты хотела им вечером ещё тренировку устроить. Я же говорил — убьются ведь. А трупы прятать мне, между прочим. — ЧТО?! — хором воскликнули все белые пояса, включая Сашу, который даже отвлёкся от своих мучений с палочками. — Вторую тренировку?! Мико осталась невозмутимой, лишь чуть заметно приподняла одну идеальную бровь, глядя на их перепуганные лица с выражением кошки, наблюдающей за суетой мышей. — Программа это подразумевает, — сказала она спокойно, и голос её звучал как журнал командира на военном корабле. — Но, учитывая ваше состояние, — она сделала паузу, окидывая их оценивающим взглядом, — думаю, будет достаточно просто показать вам, как выглядит настоящий бой. В качестве демонстрации. Чтобы вы понимали, к чему стремиться. — Спасибо, ты лучшая! — Мари сложила руки в молитвенном жесте и посматривала на Мико с таким обожанием, словно та была не инструктором по айкидо, а явившимся лично Буддой. — Само воплощение доброты, — саркастично усмехнулся Август, усаживаясь, с другой стороны, от Саши, но в его глазах плясали тёплые искорки, предназначенные только для рыжего. Он перевёл взгляд на Сашу и замер, наблюдая за его очередной безуспешной попыткой справиться с обедом. Саша пыхтел, краснел, кусал губы, но результат оставался плачевным — еда упорно отказывалась попадать в рот. Тогда Август, не говоря ни слова, аккуратно забрал у него из тарелки кусочек рыбы своими палочками — ловко, изящно, одним движением, словно делал это всю жизнь — и поднёс прямо к его рту. Саша замер на секунду. Вчера он бы сгорел со стыда, провалился сквозь землю, сбежал бы на край света. Сегодня — только мельком глянул на Августа и, не думая больше ни о чём, не анализируя, не стесняясь, открыл рот и принял еду. Жевание показалось ему самым естественным действием в мире. — Хах, женатики, — хмыкнул Лоренцо, наблюдая за этой сценой с откровенным весельем, сверкая тёмными глазами. — Иди к чёрту, Лоренцо, — неожиданно резко высказался Лиам, и в его голосе послышались стальные нотки, которых Саша раньше не замечал. — Саша бедняга поесть нормально не может, а ты издеваешься над ним. Лучше бы помог, чем ржать. У человека руки после тренировки не слушаются. — А может, я тоже хочу, чтоб меня палочками кормили! — возмутился Лоренцо, картинно надув губы и изображая обиженного ребёнка, которому не дали игрушку. — Где справедливость? Я тоже хочу заботы и ласки! — Попроси об этом Юто, — подмигнул ему Август, и в его голосе послышались такие кошачьи, мурлыкающие нотки, что Саша сразу понял — сейчас что-то будет. Август явно что-то знал. — Причём здесь… — начал Лоренцо, но договорить не успел. Сзади к нему бесшумно, как тень, подкралась огромная фигура, и через секунду итальянец уже был сжат в могучих руках, повален на пол и зафиксирован в удушающем захвате, из которого невозможно было вырваться. — 私の小さなロー！ — раздался громоподобный, но невероятно довольный голос, от которого, кажется, дрогнули стены. На полу, прямо на глазах у изумлённой компании, лежал Юто — тот самый суровый тренер, которого они видели ночью на кухне, — и с нежностью, совершенно не соответствующей его внешности и габаритам, наяривал макушку брыкающегося Лоренцо своей огромной ладонью. Волосы итальянца торчали во все стороны, придавая ему сходство с растрёпанным воробьём. — パパ！ — взвыл Лоренцо, пытаясь вырваться, но хватка у мужчины была мёртвой, профессиональной. — パパやめて! 私は真剣です！ 恥ずかしいんだよ! — こんにちは優人さん。, — улыбнулась Мико, и в её обычно бесстрастном голосе послышались тёплые, почти человеческие нотки. Она явно наслаждалась представлением. — Кто это? — изумлённо прошептала Вика, глядя на то, как взрослый мужик, душит в объятиях Лоренцо, словно тот был плюшевым мишкой, а не двадцатилетним парнем. — Это Юто, — объяснил Август, с трудом сдерживая смех и откровенно наслаждаясь зрелищем. — Один из лучших тренеров академии. Мастер айкидо, между прочим. И по совместительству — опекун Лоренцо. — パパやめて! — Лоренцо наконец извернулся с нечеловеческим усилием и вырвался из захвата, вскакивая на ноги с горящими глазами, растрёпанными волосами и видом оскорблённой невинности. — あなたはこれのために支払うつもりです！ С этими словами он с диким воплем набросился на всё ещё лежащего на полу Юто, и они покатились по полу, сбивая подушки, едва не опрокидывая соседние столы, с громоподобным хохотом и боевыми выкриками, перемежающимися итальянскими ругательствами. Саша смотрел на эту сцену, открыв рот и забыв про еду. Суровый тренер, которого он видел ночью таким серьёзным и сосредоточенным, и Лоренцо, всегда такой самоуверенный и дерзкий, сейчас напоминали двух расшалившихся щенков, забывших о возрасте и статусе. Они возились на полу, Юто пытался снова поймать приёмного сына в захват, а тот уворачивался и контратаковал, используя приёмы, которые Саша только что видел на теории, и всё это сопровождалось таким искренним, детским, заразительным смехом, что невозможно было не улыбнуться. — Лоренцо, конечно, любит дурачиться, — заметил Оливер, наблюдая за этой вакханалией с блаженной, расслабленной улыбкой, забыв про свою усталость, — но я никогда не видел, чтоб прям так. Чтоб до такой степени. — У него такие близкие отношения с папой, — умилялась Мари, даже привстав от любопытства, чтобы лучше видеть. — Это так мило! Я тоже так хочу с отцом. — Ага, — усмехнулся Август, бросив быстрый взгляд в сторону кухонной двери, и в его глазах заплясали черти. — Сейчас попадёт от второго. Саша проследил за его взглядом и увидел Акио — того самого повара, что кормил их ночью, того самого, чьи руки творили кулинарные чудеса. Мужчина стоял в дверях кухни, скрестив руки на груди, и на его лице застыло выражение строгого, но справедливого родителя, заставшего детей за неподобающим поведением в гостиной при гостях. — あなたはここで何をしましたか！ — воскликнул Акио, и голос его прозвучал как гром среди ясного неба, перекрывая шум столовой. Он вышел в зал — маленький, подтянутый, но в каждом его движении чувствовалась такая сила, такая уверенность, что окружающие уважительно расступались перед ним. Он приблизился к барахтающимся на полу Лоренцо и Юто и одним движением — быстрым, точным, отточенным годами практики, не терпящим возражений — ухватил обоих за уши. Как нашкодивших котят. — Ай-ай-ай! — взвыл Лоренцо, мгновенно прекращая борьбу и замирая на коленях, как провинившийся щенок. Руки сами собой сложились на груди в смиренном жесте. — 痛い！ — возмутился Юто, но тоже послушно встал на колени рядом с сыном, потирая ухо и косясь на мужа с выражением виноватого великана. Акио стоял над ними, держа обоих за уши, и лицо его выражало глубочайшее неодобрение пополам с отеческой усталостью. — あなたは共通のダイニングルームにいることを知っていますか？ — осведомился он ледяным тоном, от которого даже у Саши по спине побежали мурашки, хотя его это не касалось. — 人々はどこで食べるのですか？ 穏やかで尊敬の雰囲気はどこに維持されていますか？ 学生はどこでまともな行動の例を見るべきですか？ — パパ遊んでただけだ… — жалобно протянул Лоренцо, пытаясь посмотреть на отца снизу вверх максимально невинными глазами. Получалось плохо, потому что ухо всё ещё было крепко зажато, и голова была повёрнута под неестественным углом. — 演奏された, — эхом повторил Акио, и в его голосе послышался сарказм, способный заморозить океан. — あなたは、このアカデミーのコーチと彼女の学生は、すべての訪問者を追い払う、テーブルを覆す危険にさらし、共通のダイニングルームの床で遊んでいた, — он сделал паузу, — 彼らは私の昼休みを台無しにした。 Юто открыл рот, чтобы что-то сказать в своё оправдание, но Акио лишь сильнее сжал пальцы, и тренер мужественно замолчал, только шумно выдохнул, сдувая чёлку с лица. — ごめんなさいパパ, — Лоренцо сложил руки в молитвенном жесте, и его глаза стали такими честными-пречестными, что Саша почти поверил. — 正直なところ、私たちはもうそれをしません。 決して。 誓うよ — 私は毎回それを聞きます。, — вздохнул Акио, но в его глазах, несмотря на строгость, заплясали знакомые смешинки. Он отпустил их уши и, не удержавшись, взъерошил волосы Лоренцо — точно так же, как минуту назад делал Юто. — バカだ 両方。 — 私たちはあなたの馬鹿です, — улыбнулся Юто снизу вверх, и в этой улыбке было столько любви, что у Саши защемило сердце. — キッチンに入る, — скомандовал Акио, но голос его уже смягчился. — 料理を手伝ってくれ そして、あなた, — он ткнул пальцем в Юто, который уже поднимался с колен, отряхивая кимоно, — あまりにも。 あなたはプレートを洗うつもりです。 罰として。 そして、あなたは床を掃除することができます。 — しかし、私はコーチです！ — возмутился Юто, но беззлобно, скорее для проформы. — そして、私はあなたの夫です。, — парировал Акио, и в его глазах блеснула гордость. — 私には権利があります。 行こう 両方。 Он развернулся и направился обратно на кухню, даже не оглядываясь, уверенный в своём авторитете. Лоренцо и Юто переглянулись, вздохнули синхронно, как близнецы, и покорно поплелись за ним, как два провинившихся школьника, пойманных за курением за углом. Забавнее всего было то, что оба при этом довольно улыбались, и в их взглядах, брошенных друг на друга, читалось столько тепла и нежности, что это было заметно даже со стороны. — Обожаю эту семью, — пробормотал Август, провожая их взглядом, и в его голосе слышалась искренняя, тёплая зависть. Саша смотрел на удаляющиеся фигуры, и в голове у него медленно, но, верно, складывалась картина. Юто и Акио. Мужья. Опекуны Лоренцо. И все вокруг — Мико, Август, ученики в столовой, даже те, кто просто проходил мимо — относятся к этому абсолютно нормально. Естественно. Как к чему-то само собой разумеющемуся. Никто не косо смотрит, не шепчется за спиной, не осуждает, не показывает пальцем. Лоренцо называет Юто «папой» при всех, громко, не стесняясь. Они возятся на полу, как дети, и никто не видит в этом ничего странного или неподобающего. Акио отчитывает их при всех, и это воспринимается как нормальная семейная сцена, а не как повод для пересудов. И Саша вдруг очень, невероятно сильно захотел, чтобы у них с Августом тоже когда-нибудь было такое. Чтобы можно было вот так — открыто, свободно, не боясь, не оглядываясь. Чтобы их любовь была такой же естественной и обычной, как этот залитый солнцем зал, как эти люди вокруг, как утро, день и вечер, как дыхание. Но сначала — разговор. Серьёзный, долгий, важный. Наедине, когда они смогут говорить, не стесняясь, не прячась, не думая о том, кто может услышать. — О чём задумался? — тихо спросил Август, наклоняясь к нему почти вплотную, и его дыхание коснулось щеки Саши. Саша моргнул, возвращаясь в реальность из своих мыслей, и улыбнулся — той самой улыбкой, которая была предназначена только для Августа. — Потом скажу, — ответил он так же тихо, одними губами. — Вечером. Когда будем одни. Август кивнул — понимающе, тепло, с той особенной нежностью в глазах, от которой у Саши всегда подкашивались колени — и снова взял палочки, чтобы покормить Сашу. И тот принял эту заботу, как самую естественную вещь на свете — открыто, не стесняясь, не прячась. После обеда компания распалась так же естественно, как утренний туман над горным озером. Оливер и Мари, едва передвигая ноги после утренней тренировки, но с каким-то странным упрямством в глазах, решили отправиться на прогулку по академии — видимо, желание исследовать это древнее место пересилило даже мышечную боль. Они ушли, поддерживая друг друга, словно два раненых солдата после битвы, и Саша проводил их взглядом с тёплой усмешкой. Август, Мико и Лоренцо синхронно поднялись из-за стола, обменявшись какими-то многозначительными взглядами, и удалились по своим «особым важным делам». Август на прощание чуть заметно коснулся плеча Саши — мимолётное прикосновение, но Саша почувствовал его каждой клеткой — и шепнул: «Вечером». Лиам с парнями, зевая во весь рот, потянулись в сторону жилого корпуса — отдыхать, набираться сил перед неизбежным завтрашним испытанием. Вика, к удивлению Саши, осталась за столом с Ваней — они о чем-то увлечённо беседовали, склонив головы друг к другу, и в глазах Вики горел тот самый азартный огонёк, который появлялся у неё только при столкновении с чем-то действительно интересным. Саша остался один. Он вышел из столовой и медленно побрёл по коридорам, не зная точно, куда идёт, но чувствуя, что ноги сами несут его куда-то, где можно побыть наедине с собой. Мысли роились в голове, как потревоженные пчёлы — Август, Генрих, отец, Сомов, этот странный мир, в который он вляпался, сам не заметив как. Слишком много всего. Слишком быстро. Слишком сложно. Коридор внезапно кончился, и Саша вышел наружу. Он замер на пороге, поражённый открывшимся видом. Сад простирался перед ним — бескрайний, уходящий куда-то к подножию гор, которые вздымались вдалеке, покрытые шапками зелени и лёгкой дымкой облаков. Воздух здесь был совершенно иной — не тот, спёртый, древний воздух коридоров, а живой, напоённый ароматами цветущих растений, влажной земли и горной свежести. Саша сделал глубокий вдох и почувствовал, как лёгкие наполняются чем-то чистым, почти стерильным, прогоняющим остатки утренней усталости. Он ступил на посыпанную мелким гравием дорожку и медленно пошёл вглубь сада. Всё вокруг дышало гармонией. Аккуратно подстриженные кусты, изогнутые ветви сосен, которые, казалось, росли именно так, как задумала природа, но при этом чувствовалась рука человека — мудрая, терпеливая, не насилующая, а лишь направляющая. Мостики перекинуты через крошечные ручьи, вода в которых была такой прозрачной, что Саша видел каждый камешек на дне. Камни — огромные валуны и маленькие гальки — были разбросаны с кажущейся небрежностью, но в этой небрежности чувствовалась такая продуманность, что Саша невольно замедлил шаг, разглядывая их. Он дошёл до небольшого пруда, в центре которого возвышался островок с крошечной сосной, и остановился, уперев руки в деревянные перила мостика. Вода была тёмной, почти чёрной от глубины, и в ней отражалось небо — бесконечное, высокое, с лёгкими перистыми облаками. Где-то вдалеке журчала вода, пели птицы, и эта симфония звуков была такой умиротворяющей, что Саша почувствовал, как напряжение начинает потихоньку отпускать его. Он закрыл глаза и просто слушал. Дышал. Старался не думать. Август. Его улыбка, его руки, его голос. То, как он смотрит на Сашу — так, словно тот — самое ценное, что есть в этом мире. То, как он кормил его с палочек, не стесняясь, не прячась. То, как защищал, как рассказывал о своей семье, о Генрихе, о Сомове… Сомов. Отец. Их грязные игры, которые теперь тянулись сюда, в этот райский уголок, отравляя его своим ядом. Генрих, стоящий между ними, как скала — то ли защита, то ли новая угроза. Саша открыл глаза и посмотрел на отражение облаков в воде. Мысли не уходили, но теперь они текли спокойнее, ровнее, как эта вода под мостиком. Он не один. У него есть Август. Есть Лиам, Оливер, Мари, даже Вика — странные, но уже такие родные. Есть Лоренцо с его дурацкими шутками, Мико с её ледяным спокойствием. Здесь можно быть собой. Эта мысль согрела его изнутри, и Саша улыбнулся собственным мыслям. Он постоял ещё немного, наслаждаясь тишиной, а потом решил пройти дальше — туда, где дорожка уводила вглубь сада, к подножию гор. Он шёл медленно, впитывая каждую деталь: как солнечный свет пробивается сквозь листву, рисуя на земле причудливые узоры; как ветер играет с его волосами, растрепав их после душа; как пахнет цветущая сакура — тонко, нежно, едва уловимо. Где-то вдалеке послышался шум воды — наверное, небольшой водопад или просто быстрый ручей. Саша свернул на тропинку, ведущую к звуку, и углубился в заросли каких-то кустарников. Ветки цеплялись за кимоно, но он не обращал внимания — ему хотелось увидеть этот водопад, хотелось добраться до самого сердца сада. И тут он налетел на кого-то. Резкий толчок, вскрик — и Саша едва удержался на ногах, инстинктивно выставив руки вперёд. Он успел подхватить человека, в которого врезался, и только потом понял, кто это. Трость с металлическим наконечником звякнула о камни дорожки. Чёрные очки блеснули в лучах солнца. Идеально выглаженное чёрное кимоно, седые волосы, аккуратно зачёсанные назад. Генрих. — えないかもしれませんが、 — мужчина улыбнулся — вежливо, спокойно, без тени раздражения, и сделал шаг в сторону, освобождая дорогу. — とは予想していなかった談ください。 庭園には、通常の空間に. Саша замер, всё ещё держа Генриха за локоть. Сердце бешено заколотилось где-то в горле, мысли заметались в панике. Генрих. Один. В саду. Без сопровождающих. Что это — ловушка? Случайность? Проверка? — Hallo Herr Heinrich, — произнёс Саша, стараясь, чтобы голос звучал ровно, и чуть прищурился, вглядываясь в лицо слепого мужчины. Тот не мог его видеть, но Саша всё равно не доверял — слишком много тайн окружало этого человека. Генрих замер на мгновение, прислушиваясь, а потом его губы растянулись в ещё более широкой улыбке. — Oh, Alexander Romanov, — произнёс он с какой-то особенной интонацией, словно смакуя имя. — Was für eine schöne Begegnung. Beschlossen, zu genießen im Garten allein? — Ja, — Саша аккуратно отпустил его локоть, но остался стоять рядом, готовый подхватить снова, если потребуется. — Beschlossen, sich zu entspannen. Nach dem Training die Beine nicht gehorchen, und es ist eine Schönheit… beschlossen, dass es besser ist, spazieren zu gehen, liegen als Schicht. — Eine Weise Entscheidung, — кивнул Генрих, и его трость описала в воздухе замысловатую дугу, прежде чем снова коснуться земли. — Die frische Luft der Berge ist sehr nützlich. Bringt die Gedanken in Ordnung, wissen Sie. Vertreibt das gesamte treiben, so dass nur die Hauptsache. Он поправил свои чёрные очки — жест, который Саша уже замечал раньше, — и развернулся, собираясь уходить. — Ich werde nicht ablenken von dem Rest, — добавил он и сделал шаг в сторону, явно намереваясь продолжить прогулку. Саша проводил его взглядом и вдруг заметил то, от чего сердце пропустило удар. Генрих направлялся прямо к небольшому обрыву — метра полтора, не больше, но заросшему кустарником и с невидимой с первого взгляда крутой тропинкой, уходящей вниз, к ручью. Ещё шаг — и он бы запнулся о выступающий корень, ещё два — и мог бы упасть. — Господин Генрих! — вырвалось у Саши раньше, чем он успел подумать. Он подхватил мужчину под руку, буквально выдёргивая его с опасной траектории. Генрих вздрогнул от неожиданности, но не сопротивлялся, позволив увести себя в сторону, на безопасную ровную дорожку. — Darf ich Sie begleiten? — спросил Саша, уже понимая, что отказа не последует. Не мог же он оставить слепого человека бродить одного по саду, полному опасностей. — Оh, — Генрих улыбнулся той же тёплой, почти отеческой улыбкой, от которой у Саши по спине бежали мурашки. — Danke, Romane. Gestehen, ich bin vielleicht ein bisschen übertrieben Klängen von Wasser und Wahrzeichen verloren. Mich in den Westflügel. — West Wing? — Саша аккуратно взял его под локоть и медленно повёл по дорожке, стараясь выбирать самые ровные участки. — Wie weit ist das? — Nicht sehr, — Генрих шёл спокойно, доверяя Саше вести себя, и в этом доверии было что-то пугающее. — Fünfzehn Minuten, wenn nicht zu beeilen. Und beeilen Sie mir eigentlich nirgendwo hin. Они прошли несколько шагов в молчании. Саша чувствовал себя неловко — вести врага, а Генрих был врагом, правда? По саду, как старого дедушку. Но и бросить не мог. — Wie hast du ein Training? — неожиданно спросил Генрих, нарушая тишину. Саша напрягся. — Ungewöhnlich, — ответил он осторожно, стараясь не выдавать лишней информации. — Aber ich mag es. Eine interessante Erfahrung. — Schön zu hören, — кивнул Генрих. — Ihre Ausbildung engagiert Miko, soweit ich weiß? Sie ist sehr fähig ist, das Mädchen. Genau wie Haruka in besten Jahren. — Харуко? — Саша удивился. — Oh, ja, — Генрих улыбнулся, и в этой улыбке мелькнуло что-то ностальгическое. — Ich erinnere mich, Sie sah herrlich aus in Ihrem Alter. So schnell, so zielgerichtet. Meine Schwester und ich wuchsen mit Ihr zusammen, weißt du. Sie war wie eine kleine Schwester für Greta. Саша помолчал, переваривая информацию. Генрих говорил о Харуко с такой теплотой, с такой искренней нежностью, что это не укладывалось в голове. Тот самый Генрих, которого Август боялся? Тот самый Генрих, который втянул племянника в свои тёмные дела? — Auch Sie Beschäftigten sich mit der Kampfkunst? — спросил Саша, решаясь на вопрос. — Ja, — просто ответил Генрих. — Vater wollte uns mit seiner Schwester alles beste. Die beste Ausbildung, die besten Lehrer, besseres Essen, bessere Kleidung, besseres Leben. — Он помолчал, словно вспоминая что-то далёкое. — Ich denke, kennst du das, Alexander? Саша смутился. — Хах, gibt es wenig — пробормотал он, отводя взгляд, хотя Генрих всё равно не мог его видеть. — Ich hatte das Glück, — продолжил Генрих задумчиво. — Die Aufmerksamkeit der Eltern — es ist in der Tat eine begrenzte Ressource. Sie wechseln konnten, Greta, mich zu verlassen, ohne seine Vormundschaft. Aber Nein, Sie haben gefunden, Zeit für uns beide. Obwohl Greta war immer die Lieblingstochter des Vaters. Саша слушал и чувствовал, как внутри закипает странное чувство. Генрих говорил о своей семье так… обычно. Так по-человечески. Никакой мафии, никаких тёмных дел — просто мужчина, вспоминающий детство. — Nikolay wahrscheinlich erstickt dich seiner Obhut? — спросил Генрих, возвращаясь в настоящее. — Du bist der einzige Sohn, der Fortsetzer des Geschlechtes, Hoffnung und Unterstützung. Solche Väter in der Regel nicht loslassen Kinder weit von sich. Саша вздрогнул. Упоминание отца резануло по нервам, как ножом по стеклу. — Nein, bei mir ist alles in Ordnung mit seinem Vater, — ответил он, и голос его прозвучал резче, чем хотелось. Пальцы, сжимавшие локоть Генриха, невольно сжались сильнее. Генрих остановился. Медленно повернул голову в сторону Саши, и даже за чёрными очками тот чувствовал его взгляд — невидящий, но пронзительный. — Ich möge und nicht sehende, — тихо сказал Генрих, — aber fühle, wie deine Finger umschlossen meine Hand. Sie nicht im Widerspruch mit dem Vater? Саша молчал. Что он мог ответить? Рассказывать этому человеку — мафиози, врагу, — о своих семейных проблемах? О том, как ненавидит отца? О том, как сбежал от него в университет? — Es tut mir Leid, — Генрих мягко высвободил локоть и сделал шаг назад. — Ich sollte mich nicht zu engagieren in Ihre familiären Beziehungen. Es ist taktlos von mir. Они снова пошли, и Саша чувствовал себя ужасно неловко. — Ich möchte nur sagen, — добавил Генрих после долгой паузы, и голос его звучал задумчиво, почти философски, — was wir oft nicht verstehen Eltern. Denken, dass Sie uns bemerken nicht, dass Sie Feinde sind, Sie wollen uns kontrollieren. Und Sie sind einfach nur… wollen einfach nur uns zu schützen. Manchmal den lächerlichsten Weise, manchmal grausam. Aber auf Ihre eigene Weise — zu lieben. Саша шёл молча, переваривая эти слова. Они звучали так… правильно. Так по-человечески. Так мудро. И это говорил человек, которого Август боялся до дрожи? Человек, который втянул племянника в криминал? — Denken Sie das wirklich? — спросил Саша тихо. — Die Wahrheit, — кивнул Генрих. — Ich selbst jung war. Selbst hasste Vater für seine Methoden. Und jetzt, rückblickend betrachtet, verstehe — er wollte nur, dass wir mit Greta überlebt in dieser Welt. Dass niemand uns verletzen. Und ich bin ihm dankbar dafür. Они подошли к двери западного крыла. Генрих остановился и повернулся к Саше. — Danke, dass ich damit verbracht habe, Alexander. — Он протянул руку, и Саша автоматически её пожал. Ладонь Генриха была тёплой и сухой, пожатие — уверенным. — Ich hoffe, wir sind noch nicht fertig. Du bist ein interessanter junger Mann. — Auf Wiedersehen, Herr Heinrich, — ответил Саша, и голос его прозвучал растерянно. Генрих кивнул, развернулся и, уверенно постукивая тростью, скрылся за дверью. Саша остался стоять в коридоре, глядя на закрывшуюся дверь. Мысли путались, сталкивались, разбивались вдребезги. Генрих говорил с ним как с равным. Как с человеком, достойным уважения. Он не угрожал, не давил, не манипулировал. Он просто… говорил. О жизни. О семье. О любви, спрятанной за жестокостью. Саша медленно побрёл обратно в сад, к своему пруду, к своей тишине. Он сел на мостик, свесив ноги над водой, и уставился на отражение облаков. Действительно ли Генрих настолько опасен? Или это только репутация, созданная страхами и слухами? Может, Август ошибается в нём? Может, Генрих и правда просто хочет защитить свою семью — пусть и такими методами, которые кажутся неправильными? Саша не знал. Он запутался окончательно. Но одно он понял точно: люди сложнее, чем кажутся. И враги не всегда враги, и друзья не всегда друзья. И иногда старик в чёрных очках может оказаться мудрее, чем все молодые и зрячие. Он вздохнул, поднялся с мостика и медленно побрёл обратно, к общежитскому корпусу. Вечером разговор с Августом. Может, тогда всё станет яснее. А пока — нужно просто дышать. Как учила Мико. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Саша глубоко вздохнул, чувствуя, как горный воздух наполняет лёгкие, и пошёл назад. Малый зал для тренировок встретил их привычным запахом старого дерева, въевшегося в пол пота и тонким, едва уловимым ароматом ладана, который, казалось, пропитал сами стены этого древнего здания. Солнечный свет лился сквозь высокие окна, вычерчивая на отполированном до зеркального блеска полу длинные золотые прямоугольники, в которых танцевали бесчисленные пылинки — они кружились в медленном, завораживающем вальсе, подчиняясь только им ведомым законам. Где-то за стенами щебетали птицы, и этот далекий, беззаботный звук казался нереальным в напряженной тишине тренировочного зала. Семеро новичков в белых кимоно выстроились в неровную шеренгу, стараясь держать спины прямо, как того требовала Мико, но усталость после утренней тренировки всё ещё давала о себе знать с беспощадностью опытного палача. Мышцы ныли глубокой, тягучей болью, руки мелко подрагивали в такт сердцебиению, а мысли то и дело ускользали куда-то в сторону обеда, мягкой постели или просто возможности посидеть без движения хотя бы пять минут. Саша стоял во втором ряду, за широкой спиной Лиама, старательно делая вид, что полностью сосредоточен на объяснениях Мико. На самом деле краем глаза он неотрывно следил за скамьей у стены, где расположились трое в чёрных кимоно. Август сидел с идеально прямой спиной, скрестив ноги в позе лотоса, и казался высеченным из цельного куска горного гранита — ни единого лишнего движения, ни единого вздоха, только грудь мерно поднималась в такт дыханию. Лоренцо, напротив, развалился с ленивой грацией сытого кота, подперев голову рукой, и на его губах играла привычная насмешливая улыбка, которая, кажется, никогда не исчезала полностью. Мико замерла в позе совершенного спокойствия — ни мускул не дрогнет на лице, ни ресница не шелохнется, словно время для неё остановилось. Харуко ещё не было, и это напряжение ожидания висело в воздухе, смешиваясь с запахом ладана. Мико поднялась со скамьи без единого звука — словно не человек встал, а тень отделилась от стены. Она вышла в центр зала, и чёрное кимоно струилось при каждом шаге, обтекало её фигуру, как вода обтекает камень. Чёрный пояс с золотой вышивкой — замысловатые иероглифы — был затянут туго, но не сковывал движений, словно его и не существовало вовсе. Мико остановилась перед шеренгой, окинула новичков спокойным, чуть отстранённым взглядом и заговорила. Её голос — тихий, но отчётливый, без малейшего усилия заполняющий весь зал — звучал как журчание горного ручья: — Сегодня мы перейдём к базовым техникам боя. Вы уже освоили дыхание и стойки. Теперь научитесь применять их в движении. Но сначала — понимание. — Она сделала паузу, и в этой паузе чувствовалась такая весомость, что даже птицы за окном, кажется, притихли. — Бой — это не просто набор приёмов. Это диалог. Вы должны чувствовать противника, предугадывать его движения, дышать с ним в одном ритме. Если вы не слышите его — вы проиграли, ещё не начав. Она снова замолчала, давая словам улечься в головах учеников, пропитать их сознание. — Для демонстрации мне нужен помощник. Лоренцо вскочил со скамьи с такой скоростью, словно пружина катапультировала его в воздух. Он картинно потянулся, хрустнув суставами, и вышел в центр, разминая плечи на ходу. — Наконец-то! — воскликнул он, и его голос, в отличие от Мико, гулким эхом разнёсся под высоким потолком. — А то я уже заскучал сидеть, чуть не заснул. Мико, дорогая, только не бей сильно, умоляю. Я сегодня плотно обедал, и если меня вырубят, обед пропадёт даром. Мико даже бровью не повела. Ноль эмоций. Вообще ноль. — Встань напротив, — сказала она ровно, будто не слышала его болтовни. — Покажем им разницу стилей. Лоренцо послушно занял позицию в паре метров от неё. Он чуть согнул колени, подался вперёд, и в его позе мгновенно исчезла вся расслабленность — появилась та особая, кошачья готовность к движению: мышцы взведены, как тетива лука, но снаружи — полное спокойствие. — Нападай, — коротко бросила Мико. Лоренцо рванул вперёд с неожиданной для его субтильного сложения скоростью. Рука метила в плечо, но Мико ушла в сторону одним текучим, почти невесомым движением, перехватила его запястье и, используя инерцию его же броска, отшвырнула от себя. Лоренцо кувыркнулся в воздухе, приземлился на ноги, как кошка, и тут же вскочил, довольно скалясь. — Хорошо пошла, — прокомментировал он, отряхивая рукав. — Но я только разогрелся. Сейчас будет жарко. Он атаковал снова — серия быстрых, почти неуловимых глазом ударов, уходов, обманных движений. Лоренцо двигался как вода или как огонь — извивался, проскальзывал, уворачивался, то и дело пытаясь зайти со спины, поднырнуть под руку, поймать равновесие. На его лице играла весёлая, почти детская улыбка, и казалось, что он не бьётся, а играет в какую-то свою, только ему понятную и захватывающую игру. Мико была полной противоположностью. Она стояла как скала посреди бушующего моря — неподвижно, экономно, мощно. Каждое её движение было выверено до микрона, каждое — будь то блок, захват или уход — несло в себе такую неотвратимую силу, что даже когда она просто отводила руку Лоренцо в сторону, это выглядело как движение тектонических плит. Она не улыбалась, не хмурилась, не дышала громче — лицо её оставалось абсолютно спокойным, словно она не бой вела, а решала скучную, но необходимую математическую задачу. — Лови! — выкрикнул Лоренцо, бросаясь в подсечку с криком, достойным самурайской атаки. Мико перешагнула через его ногу с грацией балерины, перехватила его за пояс и снова отшвырнула от себя, но на этот раз мягче, почти по-отечески, контролируя каждое движение. — Хватит, — сказала она. — Достаточно демонстрации. Лоренцо поднялся, отряхивая кимоно, и раскланялся перед несуществующей публикой — влево, вправо, в центр, как заправский артист. — Прошу любить и жаловать! — объявил он, широко разводя руки. — Лёд и пламя! Скала и ручей! Неподвижность и движение! И всё это — в одном флаконе, на одной сцене, для вас, дорогие зрители! Саша смотрел на эту сцену, открыв рот и забыв про усталость. Он никогда не видел ничего подобного — два настолько разных стиля, два настолько разных подхода к одному и тому же делу. Мико — сама мощь, сама незыблемость, сама неподвижность. Лоренцо — сама гибкость, сама хитрость, само движение. Он повернулся к Августу, который сидел всё с тем же невозмутимым видом, и тихо, чтобы никто не слышал, спросил: — У них всегда так? Такая разница? Август чуть наклонил голову в его сторону, не поворачиваясь, но Саша почувствовал, что тот улыбается. — Мико — классическая школа, — ответил он так же тихо, почти шепотом. — Сила, корни, жёсткость, традиция. Она с трёх лет тренируется по одним и тем же канонам. Лоренцо — уличный боец, воспитанный в более свободных руках. Он пришёл в сюда уже с огромным опытом настоящих, грязных драк, где нет правил. Поэтому его стиль такой… изворотливый, непредсказуемый. Но они идеально дополняют друг друга. У каждого есть чему поучиться. — А твой стиль? — не удержался Саша, чувствуя, как внутри закипает любопытство. — Какой он? Август усмехнулся уголками губ — той самой тёплой, интимной усмешкой, от которой у Саши всегда подкашивались колени. — Увидишь, — пообещал он. — Когда придёт время. И, надеюсь, не на своей шкуре. — 良い仕事 — раздался властный голос от двери, и все мгновенно обернулись. В зал, цокая деревянными гэта по полированному полу, вошла Харуко. На ней было идеально выглаженное чёрное кимоно с серебряной вышивкой — драконы с длинными усами вились по рукавам и воротнику, — и чёрный пояс, завязанный безупречным, почти ритуальным узлом. Волосы были убраны в строгий пучок, открывающий тонкую морщинистую шею, на лице застыло выражение спокойной, уверенной властности человека, привыкшего повелевать. Она подошла к Мико и Лоренцо, остановилась, окинула их оценивающим взглядом с головы до ног, потом перевела этот же испытующий взгляд на шеренгу новичков. Саша поёжился — ему показалось, что Харуко видит его насквозь, видит каждую его слабость, каждый страх. — ごきげんよう、トメ子です。 — спросила она у Мико коротко, по-деловому. — 満足 — ответила та без тени эмоций. — をベースにしたマスタ最小レベルであった。 息および姿勢-固体の三、多少の増減がある。 今日のお知の装置です Харуко кивнула, принимая информацию, потом повернулась к Лоренцо. Тот мгновенно принял невинный вид, спрятав руки за спину и глядя на неё честными-пречестными глазами. — だが、顔を作ったり、 — заметила Харуко, и в её голосе не было осуждения — только сухая констатация факта. — いに刺激を与え塊! — парировал Лоренцо, ничуть не смутившись. — どのようなperked！ 目が燃えていました! だってありの石像、って寝ました。 私のチームの士気! Он кивнул на новичков. Харуко чуть заметно усмехнулась — первый раз за всё время, что Саша её видел. Эта усмешка длилась долю секунды и тут же исчезла, но он успел её заметить. — Well, — сказала она громко, обращаясь уже ко всем присутствующим. — Since you've started learning the techniques, I suggest a demonstration fight. Miko, Lorenzo, show them what real sparring looks like. — Она сделала паузу и добавила, бросив на итальянца предостерегающий взгляд. — I never fool around while I'm working. — оскорбился Лоренцо, прижимая руку к груди, но в чёрных глазах его уже заплясали знакомые бесенята. — Yes, of course, — фыркнула Харуко. — Get started. Мико и Лоренцо разошлись в разные стороны зала, заняли позиции. И в этот момент произошла неуловимая, но разительная перемена. В их позах исчезла всякая расслабленность, всякая театральность. Лоренцо перестал улыбаться — лицо его стало собранным, сосредоточенным, и Саша вдруг с холодком внутри увидел в нём не вечного шута, а смертельно опасного, хищного противника. Мико оставалась всё такой же непроницаемой, но теперь в её каменной неподвижности чувствовалась не просто сила, а готовность к убийству — иному слову Саша не мог подобрать. — Хадзимэ! — скомандовала Харуко, и голос её щёлкнул, как удар хлыста. Они столкнулись. Это было совершенно не похоже на предыдущую, учебную демонстрацию. Теперь они бились всерьёз — быстро, жёстко, безжалостно, без единой скидки на товарищеские отношения. Лоренцо носился вокруг Мико как ураган, как смерч, атакуя со всех сторон одновременно, пытаясь пробить её оборону хитрыми, нестандартными, почти запрещёнными ударами. Мико стояла как тысячелетняя скала, встречая каждую атаку блоком или неуловимым уходом, и сама отвечала редкими, но сокрушительными контрударами, от которых Лоренцо уворачивался буквально в последнее мгновение, в долю секунды. — Miko keeps his distance, — комментировала Харуко, не повышая голоса, но каждое её слово, чёткое и холодное, было слышно в наступившей гробовой тишине. — She doesn't let Lorenzo get close enough for him to use his preferred close combat style. Lorenzo tries to get behind her, using speed and unpredictability. Good. Very good. Both of them are working cleanly. Лоренцо сделал обманный выпад, ушёл вниз змеиным движением, попытался схватить Мико за ногу, но она перепрыгнула через него с нечеловеческой лёгкостью и с разворота, почти не глядя, ударила ногой в корпус. Лоренцо принял удар на блок, сложенный из предплечий, но его отбросило на несколько метров, он проскользил по полу, едва удержав равновесие. — Male! — выдохнул он, но тут же, как резиновый, вскочил на ноги и снова бросился в атаку, даже не поморщившись. — Lorenzo is overly active, — продолжала Харуко холодным тоном лектора. — He spends a huge amount of energy on feints and feints. Miko is extremely economical. She waits for the right moment and strikes with all her strength. This tactic is more advantageous in a long battle. Бой длился ещё минуту, показавшуюся Саше вечностью, потом Харуко резко хлопнула в ладоши — звук выстрелом разнёсся под сводами. — Ямэ! Мико и Лоренцо замерли мгновенно, как по команде. Оба тяжело дышали — даже Мико, при всей её экономности, Лоренцо улыбался, вытирая пот со лба рукавом кимоно, Мико оставалась невозмутимой, только грудь вздымалась чуть чаще обычного. — Great, — резюмировала Харуко. — You've seen the difference in styles. Miko is all about strength and toughness. Lorenzo is all about cunning and flexibility. Remember, there's no one right way to fight. Your style will depend on your personality, your experience, and your body. Some of you will be Miko, some will be Lorenzo, and some will find their own unique path. Она прошлась вдоль шеренги новичков, медленно, вглядываясь в каждое лицо, и от этого взгляда хотелось провалиться сквозь землю. Саша чувствовал, как по спине бегут мурашки. — Now I want to see what you remember, — произнесла Харуко, останавливаясь. — Is anyone ready to step out and demonstrate basic movements? Новички дружно замерли, стараясь стать невидимыми, слиться со стенами, раствориться в воздухе. Саша вжал голову в плечи и уставился в пол с таким усердием, словно пытался просверлить в нём дыру. Тренировка с Мико под её присмотром — это одно. Выходить перед всеми, под прицелом десятков глаз, и позориться? Нет уж. Харуко остановилась напротив Лиама. Тот стоял навытяжку, но Саша видел, как мелко дрожат его пальцы. — Liam, — произнесла Харуко, и в её голосе не было насмешки — только спокойный интерес. — You give the impression of being the most serious person in this company. You're focused and attentive. Show me what you've learned. Лиам побелел так, что веснушки на носу выступили яркими пятнами. — Я? — переспросил он севшим голосом. — N-no, that's not it… I… I'm completely unprepared. I'm barely standing after my morning workout, honestly. And in general, I'm more of a theorist, practice is not my thing, I'll forget everything, only to embarrass myself… Харуко приподняла одну бровь, но спорить не стала. Она просто перевела взгляд дальше, вдоль шеренги. — Anyone else? — спросила она, обводя учеников всё тем же испытующим взглядом. Тишина. Мёртвая, гробовая тишина, в которой было слышно, как где-то далеко за окном поют птицы. Новички дружно, как по команде, рассматривали носки своих гэта, пол под ногами, собственные руки — что угодно, лишь бы не встречаться глазами с Харуко. И тут раздался спокойный, ровный голос: — Please allow me, Mrs. Haruko. Все разом обернулись. Ваня — русский парнишка с красным поясом, который объяснял им теорию — вышел из-за спины новичков и поклонился Харуко с идеальной, отточенной годами почтительностью. — Today's newcomers have already received a significant workload, — сказал он ровно, без тени заискивания или робости. — They are tired, their muscles are sore, and their attention is scattered. Showing basic movements in this state will only reinforce mistakes and incorrect skills. If you allow me, I will be happy to demonstrate what I know. It would be an honor for me, — он сделал паузу и чуть заметно улыбнулся, — If, of course, one of the black belt holders agrees to be my partner. Харуко посмотрела на него с неподдельным интересом. В её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — A bold suggestion, Ivan, — сказала она. — Red belt vs black belt — the difference in level is huge. Are you sure you want this? — Absolutely sure, — улыбнулся Ваня, и в его улыбке не было ни бравады, ни страха — только спокойная уверенность человека, знающего, чего он хочет. — I'm here to study. And the best lesson, as you know, is to fight someone who is stronger than you. This is the only way to see your real weaknesses. Харуко кивнула, и в этом кивке читалось одобрение. — Good. — Она повернулась к скамье, где сидели трое в чёрном, отдохнувшие после схватки. — Who will accompany Vanya? Лоренцо вскочил мгновенно, как ужаленный, и уже открыл рот, чтобы вызваться, но Харуко остановила его властным жестом. — Not you. You just had a hard fight with Miko, you're tired, your concentration is not the same. — Её взгляд переместился дальше и остановился на Августе. — August, come out. Август медленно, с какой-то особенной, текучей грацией поднялся со скамьи. В его движении не было ни спешки, ни неохоты, ни лишнего драматизма — просто человек встал и пошёл, потому что его позвали. Он вышел в центр зала, встал напротив Вани, и на его губах заиграла та самая спокойная, чуть насмешливая, но бесконечно тёплая улыбка, от которой у Саши всегда ёкало сердце. Ваня, увидев, кто будет его противником, заметно смутился. Он торопливо поклонился Августу, но в голосе его послышалась непривычная робость, даже некоторая растерянность: — Mr. August… I didn't know the head's nephew would be coming out. I'm sorry, I… Maybe it's better to call Lorenzo or Miko? I don't want to create an awkward situation… Август усмехнулся — открыто, тепло, без тени высокомерия или превосходства, которые Саша ожидал бы увидеть в такой момент. Он шагнул ближе и положил руку на плечо Вани — дружески, почти по-братски. — Ваня, — сказал он, и голос его звучал так просто и человечно, что напряжение в зале мгновенно спало. — Послушай меня внимательно. Я такой же человек, как и ты. У меня две руки, две ноги, одна голова. Красный пояс, чёрный пояс — это всего лишь ленточки на поясе, которые ничего не значат в настоящем бою. Их не видит противник, когда наносит удар. Настоящий бой решают не они, а голова, реакция и сердце. Выходи, не бойся. Обещаю, что не сделаю больно. Он сделал приглашающий жест, чуть отступив назад и принимая открытую, но готовую к любому развитию событий стойку. Ваня глубоко вздохнул, собираясь с духом, кивнул сам себе и занял боевую позицию напротив. — Хадзимэ! — скомандовала Харуко, и голос её прозвучал как удар гонга. Саша затаил дыхание, вцепившись пальцами в пояс кимоно. Мико и Лоренцо, бесшумно опустились на скамью рядом с новичками. Лоренцо тут же закинул ногу на ногу и откинулся назад, с интересом наблюдая за происходящим в центре зала. Мико замерла в своей обычной непроницаемой позе, но Саша заметил, как внимательно её глаза следят за каждым движением Августа и Вани. В центре зала разворачивалось противостояние, от которого у Саши перехватывало дыхание. Ваня двигался хорошо — это было видно даже невооружённым глазом. Его красный пояс был явно заслуженным, не подаренным по знакомству. Первые атаки он проводил осторожно, почти робко, словно всё ещё не мог поверить, что ему выпала честь сражаться с племянником самого Генриха Майера. Его удары были чёткими, выверенными, но сдерживаемыми — он явно боялся переступить невидимую грань, боялся проявить неуважение. Август же двигался совершенно иначе. Он не атаковал — только уклонялся. Но эти уклонения были такими экономными, такими точными, что казались не движением, а просто перемещением тела в пространстве на долю миллиметра, необходимую, чтобы уйти от удара. Он не тратил ни единой лишней калории, ни единого лишнего вздоха. Его лицо оставалось спокойным, почти расслабленным, и только в глазах, когда Саша ловил его взгляд, плясали те самые тёплые искорки, предназначенные только для него. Ваня, не видя ответной реакции кроме этих неуловимых уклонений, начал атаковать активнее. На его лице появилось выражение лёгкого замешательства — он явно не понимал, почему Август не контратакует, почему просто уходит, словно играет с ним в какую-то непонятную игру. — Ваня так засмущался вступать в бой с Августом, — тихо заметила Вика, не отрывая взгляда от схватки. В её голосе слышалось неподдельное любопытство. Лоренцо усмехнулся, поправляя пояс на кимоно. — Он племянник главы, — сказал он, и в его голосе не было насмешки — только констатация очевидного факта. — Это не должно удивлять. Для Вани, который вырос в этой системе, Август — фигура почти недосягаемая. Сражаться с ним — всё равно что простому солдату выйти на поединок с генералом. — Генрих имеет такой большой авторитет в академии? — удивился Оливер, округляя глаза. — Я думал, он просто спонсор. Ну, знаете, богатый дяденька, который деньги даёт на развитие. Мико повернула голову к нему — медленно, плавно, как сова. Её голос, когда она заговорила, звучал ровно, но в нём чувствовалась та особенная весомость, которая бывает у людей, говорящих об абсолютно незыблемых вещах. — Майеры давно сотрудничают с династией Ямамото, — сказала она. — Не первый век. Здесь выстроена чёткая иерархия, которая соблюдается неукоснительно. Она сделала паузу, словно собираясь с мыслями, и продолжила — теперь в её голосе появились личные, почти интимные нотки: — Мой отец, Макото, был с Генрихом на одной ступени. Моя мама, Харуко, стоит на ступень ниже них. Если бы у меня был брат, а у Генриха — сын, они бы после своего совершеннолетия стояли выше Харуко, но ниже моего отца. — Она говорила об этом так, словно описывала расположение звёзд на небе — непреложное, вечное, не подлежащее сомнению. — Но мой отец мёртв. И теперь главенствующую ступень занимает Генрих. Саша слушал, и у него в голове не укладывалось. Это было похоже на сложнейшую шахматную партию, где каждая фигура имеет своё строго определённое место. — При таком раскладе, — продолжала Мико, — мой гипотетический брат был бы ниже Генриха на одну ступень — до того момента, пока не стал бы главой академии. И до того момента, пока сын Генриха не стал бы главой его организации. Это сложный баланс. — А ты? — не удержался Лиам, подаваясь вперёд. — Где в этой иерархии ты? Мико чуть заметно усмехнулась — тень улыбки, которая появилась и исчезла быстрее, чем Саша успел её осознать. — Я женщина, — сказала она просто. — Мой муж будет главой академии после того, как пройдёт все необходимые ритуалы и получит благословение старейшин. А Август, — она кивнула в сторону центра зала, где немец продолжал своё танцевальное уклонение от атак Вани, — даже будучи всего лишь племянником Генриха, стоит выше меня. Выше моего будущего мужа. Выше моей матери. — Даже выше Харуко? — изумилась Мари, прикрывая рот ладошкой. — Даже выше Харуко, — подтвердила Мико. — И только мой сын — если у меня будет сын — сможет стоять с ним на одной ступени. Наступила тишина. Новички переваривали услышанное, и на их лицах читалась гамма эмоций от недоверия до благоговейного ужаса. — Мы точно в двадцать первом веке? — мрачно поинтересовался Лиам, и в его голосе послышались нотки привычного скептицизма. Мари ткнула его локтем в бок. — В Японии чтут традиции, — прошептала она с укоризной. — Это не Россия и не Америка. Здесь другие законы. — Другие законы, — эхом повторил Лиам, но спорить не стал. В центре зала тем временем что-то изменилось. Ваня, выдохшись от бесплодных попыток достать неуловимого противника, сделал отчаянный, почти безнадёжный выпад. Это был красивый удар — комбинация из трёх движений, обманный финт и резкий выброс руки в корпус. Саша даже залюбовался на мгновение — настолько чётко, настолько выверенно это было исполнено. И тут Август впервые за всё время пошевелился по-настоящему. Он не просто уклонился — он шагнул внутрь атаки, перехватил руку Вани в миллиметре от своего тела и, используя инерцию его же движения, одним плавным, почти ласковым движением отправил парня в полёт через всё пространство зала. Ваня врезался в стену — не сильно, Август явно контролировал силу броска, — и сполз по ней на пол, тяжело дыша и пытаясь встать. Ноги его не слушались — то ли от усталости, то ли от потрясения. В зале повисла тишина. Даже Харуко, наблюдавшая за схваткой с каменным лицом, чуть заметно приподняла бровь — высшая степень одобрения в её исполнении. — Well, — сказала она, и голос её прозвучал неожиданно мягко. — August showed a perfect example of using the enemy's power against him. Vanya, you did a great job — you didn't give up until the very end. It's worthy of respect. Ваня, услышав похвалу от самой Харуко, дёрнулся, пытаясь встать, но ноги окончательно отказали. И тут Август — Саша даже не заметил, как тот переместился — оказался рядом с Ваней. Он протянул руку, помогая парню подняться, и на его лице не было ни тени превосходства или насмешки — только искреннее, тёплое участие. — Ты отлично дрался, — сказал Август, помогая Ване встать на ноги и поддерживая его за локоть, пока тот не обрёл равновесие. — Серьёзно. У тебя хорошая школа, чистые движения. Если хочешь, потом потренируемся вместе — я покажу тебе, как можно усилить эту комбинацию. Ваня смотрел на него снизу вверх широко распахнутыми глазами, в которых читалось такое обожание, такая благодарность, что Саше стало не по себе. — Господин Август… — выдохнул Ваня, и голос его дрожал от переполнявших эмоций. — Я… это такая честь… Спасибо вам огромное. Я никогда… я не думал, что когда-нибудь смогу… Это просто невероятно… Он говорил сбивчиво, путаясь в словах, и его смущение было таким искренним, таким детским, что вокруг заулыбались. Август, заметив это, слегка смутился сам — уголки его губ дёрнулись, на щеках появился едва заметный румянец. — Да брось, — сказал он, отводя взгляд. — Я такой же, как все. Просто тренируюсь больше. Ты молодец, правда. Саша смотрел на эту сцену, и внутри у него закипало что-то тёмное, липкое, неприятное. Он видел, как Ваня смотрит на Августа — с восторгом, с восхищением, с какой-то собачьей преданностью. Видел, как Август смущается от этой благодарности — мило, по-человечески, но всё же смущается. Видел, как его рука всё ещё поддерживает Ваню под локоть. И это жгло. Саша знал, что это глупо. Что Август просто помогает парню, что ничего такого нет и быть не может. Но чувство собственника, взревело внутри диким зверем. Не думая, не анализируя, подчиняясь только этому слепому, иррациональному импульсу, Саша шагнул вперёд, выходя из шеренги новичков. — Mrs. Haruko, — сказал он, и голос его прозвучал громче, чем он ожидал, — Let me spar with you. разрешите мне вступить в спарринг. Все замерли. Август резко обернулся, отпуская локоть Вани, и в его глазах мелькнуло удивление, смешанное с чем-то ещё — может быть, с тревогой. Харуко приподняла бровь, разворачиваясь к Саше. В её взгляде читался неподдельный интерес. — Alexander, — произнесла она медленно, словно пробуя имя на вкус. — You've only had one training session. Are you sure you're ready? — No, — честно ответил Саша, чувствуя, как горят щёки, как бешено колотится сердце. — But I want to try. If Mr. August agrees, of course. Он перевёл взгляд на Августа, и в этом взгляде было всё: и вызов, и ревность, и отчаянная мольба, и обещание чего-то такого, о чём они оба знали, но никогда не говорили вслух. Август смотрел на него долгую, бесконечную секунду. В его глазах мелькнуло понимание — он всё понял, считывал Сашу как открытую книгу. И в этом понимании не было осуждения — только тёплая, чуть насмешливая нежность. — Mrs. Haruko, — сказал Август, поворачиваясь к ней, — I'd be happy to keep Alexander company. If you don't mind. Харуко переводила взгляд с одного на другого, и в её глазах зажёгся тот самый азартный огонёк, который Саша уже видел однажды. — Well, — сказала она наконец, и в её голосе послышалось почти веселье. — This will be interesting. Alexander, come to the center. Саша шагнул вперёд, чувствуя, как дрожат колени, но не позволяя себе отступить. Он вышел на ту самую линию, где только что стоял Ваня, и встретился взглядом с Августом. Тот улыбался — той самой улыбкой, предназначенной только для него, и в этой улыбке было обещание. — Не бойся, — сказал он тихо, одними губами. — Я не сделаю больно. Саша сглотнул, кивнул и принял боевую стойку. Зал замер в напряжённом ожидании. Саша стоял в центре, чувствуя, как десятки взглядов впиваются в него со всех сторон. Деревянный пол под босыми ногами казался ледяным, хотя солнце всё так же золотило его лучами. Где-то за спиной слышалось взволнованное перешёптывание ребят, но Саша не разбирал слов — кровь стучала в ушах так громко, что заглушала всё остальное. Август стоял напротив него в трёх метрах — расслабленный, спокойный, с той самой тёплой улыбкой, от которой у Саши всегда подкашивались колени. Но сейчас в этой улыбке читалось что-то ещё — лёгкое беспокойство, смешанное с гордостью и, кажется, едва сдерживаемым смехом. — Ты уверен? — тихо спросил Август, делая шаг в сторону, чтобы проверить реакцию Саши. — Ещё не поздно отказаться. Скажешь, что раздумал, и Харуко поймёт. — Я сказал — хочу попробовать, — ответил Саша, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало от адреналина и страха. — Или ты боишься, что я тебя победю? — Победю? — Август приподнял бровь, и улыбка его стала шире. — Саш, ты только что сказал «победю». — Заткнись, — буркнул Саша, чувствуя, как краска заливает щёки. — Я волнуюсь. Дай мне время подумать, прежде чем говорить. Харуко, стоявшая в стороне, нетерпеливо кашлянула. — Хадзимэ — её голос прозвучал как удар гонга. Август чуть согнул колени, принимая боевую стойку, и Саша с удивлением заметил, что та самая неуловимая, опасная собранность, которая была в нём во время боя с Ваней, исчезла. Перед ним стоял просто Август — чуть напряжённый, чуть сосредоточенный, но без той хищной готовности убивать, которая пугала и завораживала одновременно. «Он сдерживается, — понял Саша. — Специально». Это понимание кольнуло где-то в груди — обидой пополам с благодарностью. — Нападай, — сказал Август. — Я не буду трогать тебя первым. Саша глубоко вздохнул, вспоминая всё, чему учила Мико. Дыхание. Стойка. Центр тяжести. Он чуть согнул колени, подался вперёд, выставил руки перед собой. Наверное, со стороны это выглядело жалко — белый пояс против чёрного, новичок против мастера, — но Саша решил, что лучше умереть стоя, чем жить на коленях. Он сделал первый выпад — неуклюжий, слишком прямой, слишком предсказуемый. Август ушёл в сторону лёгким, почти ленивым движением, даже не потрудившись блокировать. — Медленно, — прокомментировал он. — Очень медленно. Ты как в замедленной съёмке. Саша стиснул зубы и атаковал снова — на этот раз быстрее, резче, вложив в удар всю злость на себя, на свою неловкость, на эту дурацкую ситуацию. Август снова ушёл, но теперь ему пришлось сделать шаг назад. — Уже лучше, — одобрительно кивнул он. — Ещё. Саша атаковал снова. И снова. И снова. Он забыл про дыхание, про стойку, про все уроки Мико — он просто хотел достать этого невозможного немца, который уворачивался от его атак с грацией кота, играющего с мышью. — Эй, рыжий! — раздался голос Лоренцо со скамьи. — Не махай руками как ветряная мельница! Дыши! Ты же без воздуха сейчас упадёшь! — Саша, давай! — поддержала Вика, и в её голосе слышалось неподдельное возбуждение. — Покажи ему! — Мы верим в тебя! — крикнула Мари. Лиам что-то промычал ободряющее, но Саша не разобрал слов — он был полностью сосредоточен на Августе, на его движениях, на его дыхании. И вдруг случилось неожиданное. Он поймал момент. Август сделал ложный выпад влево, но Саша почему-то не повёлся — может, интуиция, может, просто повезло, — и вместо того, чтобы уклоняться в сторону, куда его толкал финт, он шагнул вперёд и врезался прямо в грудь Августа. Это было некрасиво, не технично, совсем не по правилам — но это сработало. Август, не ожидавший такого нелогичного движения, потерял равновесие на долю секунды. Саша воспользовался этим, чтобы перехватить его руку — опять же неуклюже, не тем хватом, которому учила Мико, — и дёрнуть на себя. Август сделал шаг, восстанавливая равновесие, но Саша уже почувствовал вкус победы. Он навалился всем телом, пытаясь повалить противника, и… И понял, что Август даже не напрягся. Немец стоял как скала, слегка покачиваясь, и на его лице застыло выражение крайнего изумления. — Ты… — выдохнул он, и в его глазах заплясали бесенята. — Ты меня почти… Он не договорил — рассмеялся. Коротко, искренне, счастливо. Саша, всё ещё висящий на его руке, почувствовал, как от этого смеха внутри разливается что-то тёплое. — Ты специально тормозил! — обвиняющее выпалил он, отпуская захват и отступая на шаг. — Я же видел! — Не специально, — Август покачал головой, всё ещё улыбаясь. — Просто… ты очень непредсказуемый. Я не ожидал, что ты пойдёшь напролом. На скамье новичков царило оживление. Вика подпрыгивала на месте, Мари хлопала в ладоши, даже Лиам одобрительно кивнул. Но самое интересное происходило там, где сидели Мико и Лоренцо. Мико, обычно непроницаемая, как каменное изваяние, чуть приоткрыла рот. Её брови поползли вверх, и на лице впервые появилось выражение, которое можно было назвать удивлением. — Он… — начала она, но замолчала. — Я видел, — закончил за неё Лоренцо, и в его голосе слышалось неподдельное изумление. — Он не просто повис на нём. Он использовал инерцию, чтобы вывести Августа из равновесия. Это… это не уровень белого пояса. — Интуиция, — тихо сказала Мико. — Чистая интуиция. Он не понимает, что сделал, но его тело сделало правильный выбор. — Талант, — усмехнулся Лоренцо. — Или удача. В центре зала Саша тем временем снова занял стойку. Теперь он дышал ровнее, увереннее. Может, у него и нет техники, но он понял главное: Август не будет бить в полную силу. Он даст ему шанс. — Давай, — позвал Август, и в его голосе слышался вызов. — Покажи, на что ты способен. Саша атаковал. Теперь он двигался иначе — не пытаясь повторить заученные движения, а доверяясь телу, позволяя ему выбирать траекторию. Он делал ложные выпады, уходил в стороны, пытался зайти со спины — и, о чудо, у него начало получаться. Август уклонялся, блокировал, но теперь в его движениях появилась та самая экономность, которая была в бою с Ваней. Он перестал сдерживаться на сто процентов — может, на пятьдесят, может, на семьдесят, но Саша чувствовал, что противник стал серьёзнее. — Хорошо! — крикнул Лоренцо. — Рыжий, жги! Саша сделал выпад, целясь в плечо, и — не поверил своим глазам — его рука коснулась кимоно Августа. Не блок, не уклонение — касание. — Есть! — заорал Лиам, вскакивая со скамьи. — Саша, красавчик! Август замер, глядя на Сашу с непередаваемым выражением лица. — Ты меня достал, — сказал он тихо, и в его голосе слышалось что-то похожее на гордость. Саша расплылся в счастливой улыбке, но тут же вспомнил, где находится, и снова принял стойку. — Это ещё не конец, — выдохнул он. — Конец, — мягко сказал Август, и в его глазах мелькнуло предупреждение. — Смотри. Он двинулся вперёд — впервые за весь бой атакуя по-настоящему. Саша даже не увидел, как это произошло. Одно мгновение он стоял на ногах, в следующее — уже лежал на полу, прижатый к деревянным доскам, а над ним нависал Август, удерживая его руку в болевом замке. Больно не было. Вообще ни капли. Август контролировал каждое движение с ювелирной точностью, не причиняя вреда, но лишая любой возможности вырваться. — Ты проиграл, — тихо сказал Август, наклоняясь к самому уху. — Но ты был великолепен. Саша лежал на полу и чувствовал, как бешено колотится сердце. Он проиграл. Конечно, проиграл. Но внутри, глубоко, жило странное, тёплое чувство гордости. Он достал Августа. Он заставил его сдерживаться всерьёз. Он коснулся его. Это была победа. Август отпустил его и протянул руку, помогая встать. Саша принял её, поднялся на ноги, отряхнул кимоно и встретился взглядом с немцем. В этом взгляде было всё: и любовь, и гордость, и обещание долгого разговора вечером. Столовая к вечеру преобразилась до неузнаваемости. Если утром она была залита золотистым светом и наполнена бодрой суетой, звоном посуды и оживлёнными голосами, то теперь в ней царил мягкий, уютный полумрак, располагающий к тихим разговорам и доверительным признаниям. Масляные лампы на стенах горели ровным тёплым светом, отбрасывая причудливые, танцующие тени на бумажные стены сёдзи, и эти тени больше не пугали Сашу своей древностью — они казались частью общего уюта, хранителями вековых тайн, которые постепенно открывались ему. За окнами давно стемнело, и где-то в горах снова ухала сова — тот же самый глухой, ритмичный звук, который Саша слышал в первую ночь, когда метался по футону, не в силах уснуть от голода и тревоги. Но теперь этот звук не пугал, а убаюкивал, создавая атмосферу покоя и домашнего тепла, вплетаясь в общую симфонию ночи, как басовая партия в умело написанной музыкальной пьесе. За длинным столом, составленным из нескольких маленьких, расположилась вся компания — непривычно большая, почти семья, собравшаяся после трудного дня. Мари и Оливер сидели рядом, по-прежнему поддерживая друг друга — видимо, мышцы после тренировки напоминали о себе с удвоенной силой, и только взаимная поддержка позволяла им сохранять вертикальное положение. Мари положила голову на плечо Оливера, тот в ответ пристроил подбородок на её макушку, и в этой позе было столько доверия и нежности, что Саша невольно улыбнулся, глядя на них. Лиам расположился напротив, мрачно ковыряясь палочками в миске с рисом, но в его глазах читалось довольство сытого и уставшего человека, который наконец-то может позволить себе просто сидеть и ничего не делать. Он то и дело поглядывал на Вику, которая, как всегда безупречная, даже после целого дня тренировок умудрялась выглядеть так, словно только что сошла с обложки журнала. Она сидела с идеально прямой спиной, грациозно управлялась с палочками, и каждое её движение было полно той естественной грации, которую невозможно натренировать — с ней нужно родиться. При этом она успевала поглядывать на Ваню, скромно устроившегося рядом, и в этих взглядах читалось что-то новое, появившееся сегодня — может быть, зарождающийся интерес, а может, просто благодарность за интересные разговоры. Мико и Лоренцо заняли места во главе стола — неформальные лидеры этого вечернего сборища, те, кто задавал тон разговору и удерживал внимание компании. Лоренцо уже успел расслабиться после дневных событий и теперь сидел полу развалившись, закинув ногу на ногу, и с довольным видом потягивал зелёный чай, то и дело вставляя в разговор свои неизменные шуточки. Мико, напротив, сохраняла идеальную осанку — казалось, она даже спала с прямой спиной, — но в её обычно непроницаемом лице чувствовалась какая-то домашняя, почти уютная расслабленность. Тени усталости под глазами выдавали, что день дался и ей нелегко, но она держалась с достоинством истинного мастера. Август и Саша сидели рядом — так близко, что их колени почти соприкасались под столом, и это почти касание электризовало воздух между ними. Саша чувствовал тепло Августа каждой клеточкой, каждым нервным окончанием, и ловил себя на мысли, что ему совершенно не хочется есть. Не хочется ничего, кроме как сидеть вот так, слушать голоса друзей, чувствовать присутствие любимого человека и ни о чём не думать — просто быть, просто существовать в этом моменте, наполненном уютом и безопасностью. Перед Сашей стояла тарелка с ужином — рис, рыба, овощи, всё те же, привычные уже яства, которые он научился если не любить, то хотя бы уважать. И, о чудо, теперь он управлялся с палочками почти уверенно. Почти. Иногда еда всё ещё норовила выскользнуть в самый неподходящий момент, но Саша уже не краснел до корней волос, не впадал в отчаяние, а лишь тихо чертыхался и пробовал снова, с упрямством, достойным настоящего самурая. — Знаете, — нарушила тишину Вика, откладывая палочки и промокая губы салфеткой с грацией светской львицы, — я всё время хотела спросить. Вы сегодня показывали такие разные стили. Мико — сила и мощь, Лоренцо — хитрость и непредсказуемость, Август — вообще что-то невероятное с этим уклонением… — Она обвела взглядом троицу в чёрных поясах, и в её глазах горело неподдельное, искреннее любопытство. — Расскажете? Откуда такие различия? Это у каждого свой путь или как? Ваня, сидевший рядом, оживился мгновенно — словно только и ждал этого вопроса. Он отложил свою чашку, поправил очки, которые, кажется, носил больше для солидности, чем по необходимости, и в его голосе послышались учительские нотки, которые так шли к его открытому лицу. — Это хороший вопрос, — сказал он, и в его голосе звучала та особенная уверенность, которая бывает у людей, действительно разбирающихся в предмете. — В нашей школе вообще-то только с коричневого пояса ученик начинает выбирать специализацию. До этого все изучают базу — универсальную, одинаковую для всех. — Он улыбнулся, заметив недоумение на лицах новичков, и эта улыбка была тёплой, ободряющей. — Я вот только в этом году, когда получу коричневый, буду выбирать стиль. Если, конечно, сдам экзамен. — А что, есть из чего выбирать? — полюбопытствовал Оливер, с трудом приподнимая голову с плеча Мари. Глаза его слипались, но любопытство пересиливало усталость. — О, да, — Ваня кивнул с таким энтузиазмом, что даже Лиам отвлёкся от своей миски. — Целых четыре основных направления. Сила, скорость, хитрость и… — он запнулся, подбирая слово, и на мгновение задумался. — И контроль, — закончила за него Мико. Её голос, как всегда, звучал ровно, без тени эмоций, но в нём чувствовалась какая-то особая весомость, заставляющая прислушиваться. — Четыре стихии. Сила — это земля. Скорость — ветер. Хитрость — огонь. Контроль — вода. Она чуть отодвинулась от стола, чтобы все могли видеть её пояс. Чёрная ткань тускло поблёскивала в тёплом свете масляных ламп, и на ней проступала золотая вышивка — замысловатый иероглиф, окружённый тонкими, едва заметными линиями, создававшими ощущение движения, ветра, застывшего в золоте. — У каждого из нас на поясе вышит иероглиф, обозначающий стихию, которой мы следуем, — пояснила Мико, проводя пальцем по золотому узору с почти нежной осторожностью. — У меня — «ветер». Быстрота, неожиданность, неуловимость. То, к чему я стремилась много лет. Лоренцо тут же подхватил, поворачиваясь так, чтобы всем было видно его пояс. На нём золотом пылал совершенно иной символ — более резкий, с острыми углами, напоминающий язык пламени, рвущийся вверх. — А у меня — «огонь», — сказал он с довольной, чуть самодовольной улыбкой, которая, впрочем, никого не раздражала — слишком уж искренней она была. — Страсть, непредсказуемость, взрывная сила. И, как видите, — он подмигнул, — полное отсутствие самоконтроля. Шучу, конечно. Но в каждой шутке… — Только наполовину, — сухо заметила Мико, но в её глазах мелькнула тень улыбки — та самая редкая тень, которую Саша уже научился замечать и ценить. Август молчал, и Саша, сидевший рядом, чувствовал его напряжение физически — каждой клеткой, каждым нервом. Он толкнул немца локтем — легонько, почти незаметно для окружающих, но достаточно, чтобы привлечь внимание. «Чего молчишь? Рассказывай». Август вздохнул — глубоко, чуть заметно, и этот вздох был полон какой-то внутренней борьбы. Потом улыбнулся — той самой тёплой улыбкой, предназначенной только для Саши, и повернулся так, чтобы свет лампы упал на его пояс. Чёрная ткань, золотая вышивка — иероглиф, который Саша видел уже много раз, но только сейчас разглядел по-настоящему. Он был плавным, текучим, как струя воды, изгибающейся в танце, и в нём чувствовалась какая-то особая, глубинная сила — не та, что бросается в глаза, но та, что движет океанами. — Вода, — сказал Август тихо, и в его голосе слышалось что-то сокровенное, почти интимное. — Моя стихия — вода. — Вода? — переспросил Лиам, приподнимая бровь с привычным скептицизмом. — Это как? Бить струёй? Затопить противника? Август усмехнулся — не обиженно, а скорее понимающе. — Вода не бьёт, — ответил он, и в его голосе зазвучала та особенная, спокойная уверенность, которая всегда завораживала Сашу. — Вода обтекает, просачивается, заполняет пустоты. Она может быть мягкой, как горный ручей, и неудержимой, как океанское цунами. Вода принимает форму сосуда, но при этом остаётся собой. — Он посмотрел на Сашу, и в этом взгляде мелькнуло что-то тёплое, предназначенное только им двоим. — Вода терпелива. Она ждёт. — Он сегодня это и показал, — вставил Лоренцо, кивая на Августа с уважением, которое нечасто появлялось в его глазах. — Ты заметил, как он двигался? Ни одного лишнего движения, ни одного резкого выпада. Просто уклонялся, уходил, тек, а потом — раз! — и Ваня летит в стену. Как волна, которая накрывает неожиданно. Ваня смущённо улыбнулся, но в его глазах читалось искреннее, неподдельное восхищение. — Это было невероятно, — признал он, и голос его дрогнул от переполнявших эмоций. — Я ничего не мог сделать. Совсем. Абсолютно ничего. Он был как вода — я пытался его схватить, а он просто утекал сквозь пальцы. Я никогда такого не чувствовал. — Кстати, о тех временах, когда ты получала пояс, — вдруг сказал Ваня, обращаясь к Мико, и в его голосе послышалась робость — словно он боялся нарушить какую-то невидимую границу. — Мне рассказывали старшие ученики. Говорят, у тебя был очень напряжённый экзамен. Мико замерла. Её лицо, обычно непроницаемое, на долю секунды дрогнуло — мышцы под тонкой кожей напряглись, и Саша готов был поклясться, что увидел в её глазах тень давней боли. — Был, — коротко ответила она. Одно слово, но в нём уместилась целая история. — Расскажешь? — Вика подалась вперёд, и в её глазах зажглось неподдельное любопытство — не праздное, не сплетническое, а искреннее желание понять, узнать, прикоснуться к чужому опыту. — Мы всё равно ничего не знаем о том, как получают чёрные пояса. А это, судя по всему, целая история. Лоренцо хмыкнул, переглянувшись с Августом, и в этом взгляде читалось что-то многозначительное. — О, это интересная история, — сказал он, и в его голосе послышалась тень уважения, смешанная с обычной его насмешливостью. — Давай, Мико, колись. Или мне рассказать? Мико бросила на него предостерегающий взгляд — такой, от которого любой нормальный человек должен был бы сжаться и замолчать. Но Лоренцо был не нормальным человеком. Он только улыбнулся шире. — Ладно, я сам, — сказал он, поудобнее устраиваясь на подушке и принимая позу рассказчика. — Дело было три года назад. Мико тогда была кандидатом на чёрный пояс — лучшая ученица своего поколения, гордость академии, надежда и опора. И по традиции, чтобы получить заветный чёрный пояс, нужно было победить в спарринге одного из действующих чёрных поясов. — Спарринг насмерть? — испуганно спросила Мари, и в её голосе послышался неподдельный ужас. — Нет, конечно, — успокоил её Лоренцо, и в его голосе мелькнула нежность — редкая для него нотка. — Обычный учебный бой. Но очень серьёзный. До первой крови, до явного преимущества. И Мико выпал противник… — Он сделал драматическую паузу, обводя взглядом слушателей, и ткнул пальцем в Августа. — Вот этот товарищ. Август чуть заметно поморщился, но ничего не сказал. — Я был не самым удобным противником, — признал он тихо. — Не самым удобным? — фыркнул Лоренцо, и его глаза расширились от наигранного возмущения. — Да ты был настоящим кошмаром! Холодный, спокойный, неуязвимый, как… как вода, которую ты так любишь! Мико тогда атаковала как ураган — быстро, яростно, красиво. А ты просто… уклонялся. Тек. Уходил. И она злилась всё больше и больше. — Лоренцо, — предостерегающе начала Мико, но итальянец уже вошёл в раж, его глаза горели, жесты становились всё шире. — Она была в ярости, — продолжал он, жестикулируя свободной рукой с такой страстью, что рукав кимоно развевался, создавая маленькие вихри воздуха. — Август уклонялся от всех её атак, как от назойливых мух — холодно, спокойно, с какой-то обидной лёгкостью. А она злилась, злилась, злилась… И чем больше она злилась, тем хуже становились её движения. Слишком резкие, слишком предсказуемые, слишком… эмоциональные. А потом… — Потом ничего! — Мико резко, с такой силой стукнула ладонью по столу, что чашки подпрыгнули, а чай расплескался по гладкой деревянной поверхности. Её обычно бледное лицо вспыхнуло горячечным румянцем, глаза метали молнии. — Я не хочу об этом разговаривать и обсуждать! — выкрикнула она, и в этом крике было столько боли, столько незажившей раны, что все за столом инстинктивно сжались. — Вы обещали не вспоминать тот день! — уже обращаясь с укором к Августу и Лоренцо, сказала японка, и в её голосе слышалась горечь предательства. — Вы обещали! Оба! Август нахмурился — не сердито, а скорее озабоченно. Его брови сошлись к переносице, и в глазах появилось то особенное выражение, которое Саша видел у него только в моменты крайней сосредоточенности. — Успокойся, Мико, — сказал он твёрдо, но без жестокости. — В этом нет ничего такого. Ребятам просто любопытно, они хотят понять, как устроена наша академия. Мы не обязаны скрывать свои ошибки. — Меня мало волнует их любопытство! — огрызнулась девушка, и её обычно идеально ровный голос сорвался на визгливые нотки. — Мои ошибки — это моё личное дело! — А меня мало волнуют твои чувства, когда ты ведёшь себя как ребёнок, — огрызнулся в ответ Август, и в его голосе впервые прорезался тот самый ледяной тон. Тишина. Настоящая, гробовая, тяжёлая тишина, которая повисла над столом, как грозовая туча. Даже масляные лампы, казалось, потрескивали тише, даже сова за окном замолчала, словно понимая — сейчас здесь решается что-то важное. Саша сидел, затаив дыхание, и смотрел то на Мико, стоявшую с побелевшим лицом и горящими глазами, то на Августа, который, несмотря на внешнее спокойствие, побелел костяшками пальцев, сжимающих край стола. Воздух между ними искрил, как перед грозой. — Ребят… — Лоренцо натянул на лицо самую обаятельную из своих улыбок, той самой, которая обычно разряжала любую обстановку, и вклинился между двумя разъярёнными соперниками, как опытный миротворец. — Мы же ужинаем, в конце концов! Здесь еда, приятная компания, тёплая атмосфера… Может, не будем портить вечер? Он переводил взгляд с одного на другого, и в его глазах читалась отчаянная мольба: «Ну пожалуйста, не убивайте друг друга за моей спиной, мне потом убирать». Август медленно, очень медленно выдохнул, заставляя себя расслабиться. Он провёл рукой по лицу, стирая с него напряжение, и заговорил уже спокойнее, но в его голосе всё ещё чувствовалась сталь: — Ты должна контролировать себя даже в провокационных разговорах, Мико. Это не просто правило — это основа выживания. Если ты срываешься на словах, ты сорвёшься и в бою. — Я всю жизнь себя контролирую! — прорычала девушка, и в её голосе слышалась такая глубокая, выстраданная боль. — Каждую минуту, каждую секунду! Я не позволяю себе ни слабости, ни ошибки, ни права на чувства! — Значит, этого недостаточно! — Август тоже повысил голос, но в нём не было злости — только отчаянное желание достучаться. — Потому что, если контроля хватает только до первого раздражителя, это не контроль, это мина замедленного действия! — Прекрасно! — Мико вскочила так резко, что её подушка отлетела в сторону. — Спасибо, босс, за очередную лекцию! Я всё поняла! Разрешите идти? Она развернулась и направилась к выходу, чеканя шаг по деревянному полу, и в каждом её движении чувствовалась такая гордая, такая ранимая обида, что невозможно было не восхищаться и не жалеть одновременно. — Мико, милая, куда ты? — Лоренцо вскочил за ней, опрокинув свою подушку и едва не споткнувшись о край стола. В его голосе слышалась неподдельная тревога, смешанная с привычной нежностью. — Постой, ну куда ты на ночь глядя? — Вернись сейчас же! — Август тоже дёрнулся, собираясь встать, но вдруг замер, словно силы оставили его, и лишь устало вздохнул, проведя ладонью по лицу. — Чёрт… — выдохнул он, и в этом слове уместилось всё: и сожаление, и раздражение на самого себя, и глубокая, давняя усталость от этой вечной войны характеров. Он повернулся к остальным, и в его глазах читалась такая искренняя вина, что Саше захотелось обнять его прямо здесь, при всех. — Простите, ребят, — сказал Август тихо, и голос его звучал глухо, как из бочки. — Это действительно больная тема для нас всех. Мы… у нас сложная история с Мико. Я не должен был давить. — Ты явно разозлил её, — подметил Лиам, и в его голосе не было осуждения — только констатация факта, смешанная с сочувствием. — Она сама дала себе разбушеваться, — отрезал Август, но тут же вздохнул и покачал головой. — Хотя… да, я тоже хорош. Надо было мягче. Но с ней иногда сложно. Она как спичка — вспыхивает мгновенно. — Август, ты говорил про контроль, — начала робко Мари, и все обернулись к ней. Она сидела, прижимаясь к Оливеру, и в её глазах читалось искреннее желание понять, а не осудить. — Помнишь, случай, ну, тогда, когда она схватила катану и порезала немного тебе шею вечером перед осенним фестивалем? Ты ещё упоминал это в контексте контроля. Август замер на мгновение, и Саша, сидевший рядом, почувствовал, как напряглось его тело. Но через секунду немец кивнул — медленно, словно принимая какое-то важное решение. — Да, это связано как раз с тем днём, — сказал он, и в его голосе послышалась та особенная, исповедальная интонация, которая бывает у людей, решившихся рассказать правду, какой бы горькой она ни была. Он откинулся назад, опираясь спиной о стену, и устремил взгляд куда-то в потолок, словно видел там картины прошлого. — Я получил чёрный пояс раньше Лоренцо и Мико. На год раньше, если быть точным. Просто потому, что тогда заканчивал медицинский университет и совмещать интенсивные тренировки в академии с учёбой стало уже невозможно. Пришлось форсировать события, сдавать экстерном. Он помолчал, собираясь с мыслями. — И случилось то, чего мы все боялись, но никто не мог предотвратить. Мико должна была сдавать экзамен на чёрный пояс, и ей в соперники поставили меня. По всем правилам, по всем канонам. Никто не хотел этого, но традиции есть традиции. — И что случилось? — прошептал Оливер, хотя, кажется, уже догадывался. — Мы бились долго, — продолжил Август, и его голос звучал ровно, но Саша чувствовал, как дрожит внутри этот обычно непробиваемый человек. — Очень долго. Мико была великолепна — быстрая, точная, смертоносная. Но я… опытнее. Я уходил от каждого удара, не давал ей зацепиться. И чем дольше это продолжалось, тем сильнее она злилась. Он замолчал, и в тишине было слышно, как потрескивают лампы. — А потом её разум затмила ярость, — тихо сказал Август. — Полностью, абсолютно. Она перестала видеть во мне товарища, друга, почти брата. Я стал просто противником, врагом, который должен быть уничтожен. И она напала по-настоящему. Он машинально коснулся шеи. — Она напала и начала душить, — добавил он совсем тихо. — Не по правилам, не по-учебному. Всерьёз. Я едва успел вырваться. Ваня ахнул и прикрыл рот обеими руками. Его глаза расширились от ужаса. — Разве это не карается наказанием? — испуганно спросил он. — Карается, — кивнул Август. — По всем правилам, за потерю контроля на экзамене, за попытку нанести серьёзный вред сопернику — дисквалификация минимум на год, а то и отчисление. Но… — Но мы замяли этот момент, — раздался голос от двери. Все обернулись. В проёме стояла Мико — бледная, с покрасневшими глазами, но спокойная. Лоренцо стоял рядом, поддерживая её за локоть, и в его глазах читалась нежность. — Я не ушла, — сказала Мико тихо. — Стояла за дверью и слушала, как вы обо мне говорите. Она вернулась к столу, опустилась на своё место и посмотрела на Августа долгим, изучающим взглядом. — Мы замяли этот момент, — повторила она, обращаясь уже ко всем. — Август настоял на том, чтобы не поднимать шум. Сказал, что это была его вина — он довёл меня до такого состояния своей неуязвимостью. Глупо, конечно, но он настоял. — Не глупо, — возразил Август. — Я действительно спровоцировал тебя. Знал, что ты вспыльчивая, и продолжал уходить, вместо того чтобы дать тебе достойный бой. Мико покачала головой. — Ты пытался меня научить. Я тогда не поняла, а сейчас понимаю. — Она глубоко вздохнула. — Я пошла на пересдачу через полгода. Сдала, получила пояс. Но стала… требовательнее к себе. Намного требовательнее. — Как никак мы семья, — тихо сказал Лоренцо, садясь на своё место и кладя руку на плечо Мико. — А семью надо защищать, а не атаковать. Даже когда внутри всё кипит. Август кивнул, и в его глазах читалась благодарность. — Именно поэтому контроль эмоций — это основа всего, — сказал он твёрдо, и теперь в его голосе не было назидательности — только глубокое, выстраданное убеждение. — Не только в бою. В жизни. В отношениях. В семье. Если ты не контролируешь свои эмоции, они контролируют тебя. А это всегда приводит к ошибкам. Иногда — фатальным. — Он посмотрел на Мико, и в этом взгляде было столько тепла, сколько Саша редко видел в его глазах. — Ты проделала огромный путь, Мико. Я правда горжусь тобой. Мико чуть заметно улыбнулась — той самой тенью улыбки, которую все уже научились ценить. — Спасибо, — сказала она тихо. За столом снова воцарилась тишина, но теперь она была другой — тёплой, уютной, наполненной взаимным уважением и пониманием. Тишиной людей, которые прошли через испытания и вышли из них более цельными, более близкими. — Ладно, — Лоренцо хлопнул ладонями по коленям и поднялся, нарушая очарование момента, но делая это тактично, не разрушая атмосферу. — Что-то мы загрустили. Давайте-ка закругляться, завтра снова тренировка. Мико, обещаю, что не буду тебя злить. По крайней мере, сознательно. — Обещаешь? — приподняла бровь Мико, и в её глазах мелькнул вызов. — Ну, хотя бы попытаюсь, — ухмыльнулся итальянец, и его улыбка была такой заразительной, что все невольно расслабились. Все засмеялись — тихо, устало, но искренне, и напряжение окончательно рассеялось, растворившись в тёплом свете масляных ламп. Новички начали подниматься из-за стола, потягиваясь и зевая, разминая затёкшие мышцы. Мари и Оливер едва тащили друг друга, обещая, что завтра обязательно умрут на тренировке, но пока ещё держатся — и это уже маленькая победа. Лиам молча кивнул всем на прощание и направился к выходу, и в его походке чувствовалась усталость человека, который мечтает только о подушке. Вика задержалась на мгновение, переглянувшись с Ваней, и что-то тихо сказала ему, прежде чем уйти — может, о завтрашней встрече, может, просто пожелала спокойной ночи. Ваня улыбнулся и кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. Мико и Лоренцо ушли первыми — Лоренцо что-то оживлённо рассказывал на ходу, жестикулируя так, что чуть не задел бумажную стену, а Мико шла рядом, слушая с непроницаемым лицом, но Саша, наблюдавший за ними, заметил, как дрогнули уголки её губ, когда итальянец сказал что-то особенно смешное. Август и Саша остались вдвоём. В столовой было тихо и пусто — только масляные лампы тихо потрескивали, догорая, да где-то далеко, в глубине коридоров, слышались удаляющиеся шаги. Саша сидел, чувствуя, как усталость тяжёлым одеялом разливается по телу, но спать совершенно не хотелось. Рядом был Август — тёплый, родной, свой до последней клеточки, до последнего вздоха. — Пойдём? — тихо спросил Август, и в его голосе слышался тот особенный оттенок, который появлялся, когда они оставались наедине. Саша кивнул, не в силах говорить. Они вышли из столовой и медленно побрели по тёмным коридорам академии, освещаемым лишь редкими масляными лампами, горящими через один в ночном режиме. Их шаги гулким эхом отдавались от деревянного пола, и это эхо казалось частью общего ночного концерта, в котором участвовали и сова в горах, и потрескивание ламп, и далёкий шум ветра. Где-то вдалеке, в горах, ухала сова — тот же самый глухой, ритмичный звук, который Саша слышал в первую ночь, когда метался по футону, не в силах уснуть от голода и страха. Но теперь этот звук не пугал, а успокаивал, напоминая, что этот странный, древний мир постепенно становится домом. Что здесь есть люди, готовые принять его таким, какой он есть. Что здесь есть Август. Они дошли до двери Сашиной комнаты. Август остановился, чуть заметно колеблясь — эта тень неуверенности промелькнула на его лице и тут же исчезла, но Саша успел её заметить. — Спокойной ночи, — сказал он тихо, и в его голосе слышалось что-то похожее на сожаление. — Завтра тяжёлый день. Нужно выспаться. Саша посмотрел на него, встретил его взгляд в полумраке коридора, где тени плясали на стенах, и улыбнулся — той самой улыбкой, предназначенной только для него. — Зайдёшь? — спросил он так же тихо, почти шёпотом. — Посидим ещё. Поговорим. Август молчал долгую, бесконечную секунду, и в этой секунде уместилась целая вечность. А потом улыбнулся в ответ — той самой тёплой, интимной улыбкой, от которой у Саши всегда подкашивались колени. — Зайду. Они скользнули за дверь, и она бесшумно закрылась за ними, отгораживая их маленький тёплый мир от древней тьмы коридоров, от совиного уханья, от всех тревог и опасностей, таящихся снаружи. В комнате горел всё тот же масляный светильник у изголовья футона, отбрасывая мягкий, уютный свет на деревянные балки потолка. Сова в горах всё ухала — глухо, ритмично, отмеряя удары сердца ночи. Но здесь, в этой маленькой комнате, на узком футоне, пахнущем свежей соломой и близостью любимого человека, было тепло и безопасно. Саша переступил порог своей комнаты и развернулся, уже открыв рот, чтобы что-то сказать — может, пошутить про сегодняшний ужин, может, спросить про Мико, может, просто выдохнуть накопившееся за день напряжение. Но слова застряли в горле, превратившись в беспомощный выдох, потому что Август, закрывавший за ними дверь, вдруг оказался совсем близко. Так близко, что Саша чувствовал тепло его тела даже сквозь прохладный воздух комнаты, слышал его дыхание — ровное, спокойное, но с той особенной глубиной, которая появлялась, когда они оставались наедине. Холодные пальцы легли на щёки Саши — тонкие, чуть влажные после вечернего умывания, с едва уловимым запахом мыла и горного воздуха, который, казалось, пропитал всё вокруг. Этот контраст тёплой, разгорячённой после дня кожи и прохладных подушечек заставил всё тело покрыться мурашками, побежавшими от щёк вниз по шее, по спине, до самого позвоночника. Август притянул его к себе, и Саше пришлось чуть наклониться — дурацкий сантиметр разницы в росте, который всегда заставлял его чувствовать что-то трогательное и нежное, когда они оказывались так близко. Этот сантиметр, из-за которого Саша всегда видел макушку Августа, его идеально уложенные волосы, сейчас рассыпавшиеся после долгого дня, и чувствовал себя защитником, несмотря на то, что именно Август был той скалой, о которую разбивались все шторма. — Ты приревновал меня сегодня? — усмехнулся Август, глядя снизу вверх прямо в зелёные глаза Саши, и в этом взгляде было столько кошачьего довольства, столько сытой, мурлыкающей нежности, что Саша мгновенно понял — попался. Попался с потрохами, со всей своей глупой, иррациональной ревностью, которую даже не мог объяснить. — Эм… нет, — протянул Саша, отчаянно пытаясь сделать вид, что не понимает, о чём речь. Глаза его забегали по комнате с такой скоростью, словно он искал пути к бегству. Они изучали трещинки на потолочных балках, тени от масляного светильника, пылинки в углах — что угодно, лишь бы не встречаться взглядом с этими пронзительными тёмными глазами, которые видели его насквозь. — С чего ты взял? — Ну, — Август чуть отстранился, но руки не убрал, только поглаживал большими пальцами скулы Саши, выписывая на коже невидимые узоры, и от этих лёгких, почти невесомых касаний мысли разбегались, как тараканы от света, — ты такими глазами смотрел на то, как я мило любезничаю с Ваней, что мне аж стало страшно за него. Честное слово, я думал, ты сейчас встанешь и начнёшь защищать свою территорию с кулаками. Пришлось даже мысленно попрощаться с бедным Ваней. Он отпустил Сашу и отошёл на шаг, посмеиваясь — тихо, довольно, с той особенной, мурлыкающей интонацией, которая означала, что ему безумно нравится эта Сашина ревность, даже если она глупая и беспочвенная. В этой усмешке не было насмешки — только тепло, только нежность, только бесконечное «ты мой, и это так прекрасно». — Ничего я не ревновал, — буркнул Саша, чувствуя, как предательски горят уши, заливаясь краской до самых кончиков. Он стянул с себя верхнюю часть кимоно резким, почти агрессивным движением, оставшись в одной лёгкой рубашке, и принялся расстилать футон с таким ожесточённым видом, словно это было делом государственной важности, от которого зависела судьба мира. — Просто… ну смотрел. И что? Имею право. Наблюдал за тобой. Запрещено? — Имеешь, конечно, — Август подошёл сзади бесшумно, по-кошачьи, и обнял его за талию, прижимаясь грудью к спине и утыкаясь носом. От его дыхания по коже снова побежали мурашки, а руки сами собой замерли на футоне. — И мне это нравится. Очень. Ты такой смешной, когда ревнуешь. Весь надутый, глаза горят, губы поджаты… Я даже залюбовался. — Я не надутый, — Саша попытался вывернуться, но скорее для проформы, для сохранения остатков гордости — на самом деле ему безумно нравились эти объятия, это тепло, разливающееся по спине, это чувство защищённости и нужности одновременно, от которого внутри всё таяло, как воск от пламени свечи. — Надутый, надутый, — пропел Август ему в затылок, чуть покачиваясь из стороны в сторону, как будто они танцевали медленный танец под неслышную музыку, доступную только им двоим. — Надутый рыжий котик, который охраняет свою миску с едой от чужаков. Очень мило. — Я не котик, — буркнул Саша, но в голосе уже не было возмущения — только тёплая, размякшая нежность. — Котик, котик, — Август поцеловал его в затылок, и от этого простого жеста у Саши подкосились колени. — Но знаешь, что мне нравится больше всего? — Что? — нехотя спросил Саша, замирая в его руках и чувствуя, как бешено колотится сердце. — Что ты сегодня вышел против меня на спарринг, — серьёзно сказал Август, и его голос изменился — стал глубже, теплее, почти торжественным, как при произнесении важной клятвы. — Ты был великолепен, Саш. Честно. Я не ожидал. Саша замер, боясь поверить. Внутри что-то дрогнуло, сжалось в тугой комок надежды. — Ты издеваешься? — переспросил он, оборачиваясь. — Я проиграл. Ты меня уронил за две секунды. Даже не за две — за одну. Я даже не понял, что произошло. — Ты меня достал, — возразил Август, разворачивая его к себе и беря лицо в ладони, заставляя смотреть в глаза. В его взгляде не было снисходительности — только гордость, только восхищение. — Ты меня коснулся. Понимаешь? Ты, белый пояс, после одной тренировки, коснулся чёрного пояса в бою. Ты почувствовал момент, когда я потерял равновесие — на долю секунды, на миллисекунду, но почувствовал. Ты использовал не заученную технику, которую вдалбливают годами, а чистую интуицию, и это сработало. Он говорил с такой убеждённостью, что Саша не мог не верить. — Ты даже не представляешь, как редко новички способны на такое, — продолжал Август. — Мико сказала потом, когда мы остались вдвоём, что у тебя талант. Чистая интуиция, которая важнее любой техники. Лоренцо вообще ржал и говорил, что ты прирождённый боец, и что он хочет тебя усыновить. Саша почувствовал, как краска заливает щёки — теперь уже не от смущения, а от гордости, от этого непривычного, почти забытого чувства, что он чего-то стоит. — Правда? — выдохнул он, и в этом слове уместились все его сомнения, вся его неуверенность, вся его детская радость от похвалы. — Правда, — улыбнулся Август и поцеловал его — коротко, но так нежно, так бережно, словно Саша был сделан из тончайшего фарфора. — Я очень тобой горжусь. Ты даже не представляешь, как. Они стояли посреди маленькой комнаты, обнявшись, и Саша чувствовал, как от этих простых слов внутри разливается что-то тёплое, огромное, заполняющее все пустоты, о существовании которых он даже не подозревал. Это чувство было похоже на солнечный свет после долгой зимы, на глоток воды после пустыни, на возвращение домой после долгих скитаний. — Август, — начал он несмело, уткнувшись носом ему в ключицу, вдыхая знакомый, уже ставший родным запах, — я вот всё думаю… — О чём? — Август поглаживал его по спине широкими, успокаивающими движениями, и от этого хотелось мурлыкать, как сытому коту. — О нас, — Саша поднял голову и посмотрел ему в глаза, в эти бездонные тёмные омуты, в которых хотелось утонуть. — О том, как мы живём. Всё время прячемся. Все эти взгляды украдкой, эти прикосновения, когда никто не видит, эти разговоры шёпотом… Я смотрел сегодня на Юто и Акио. На то, как они свободно, открыто, при всех… как Акио отчитывает их, а они улыбаются, и никто не косо смотрит. И мне так захотелось, чтобы у нас тоже так было. Август молчал, и Саша чувствовал, как напряглись его руки, как закаменели мышцы под тонкой тканью кимоно. — Я понимаю, что здесь, в академии, к этому относятся нормально, — продолжил он, набираясь смелости, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Все видели, как Лоренцо называет Юто папой, как они возятся на полу, как Акио держит их за уши при всём честном народе… И никто косо не смотрит, не шепчется за спиной, не показывает пальцем. Может, мы могли бы… ну, рассказать ребятам? Хотя бы им? Только самым близким? Они же наши друзья. Август вздохнул — глубоко, устало, так, что Сашина надежда, только что распустившаяся пышным цветом, сжалась в бутон и чуть не рассыпалась вдребезги. — Саш, — сказал он тихо, поглаживая его по спине всё теми же успокаивающими движениями, но теперь в них чувствовалась какая-то обречённость, — я понимаю, что ты хочешь. Правда понимаю. Я сам иногда смотрю на Юто и Акио, на Лоренцо, который виснет на них, и… завидую. Белой завистью. Тому, как они могут просто быть вместе, не оглядываясь, не прячась, не боясь. — Тогда почему? — в голосе Саши послышалась обида, горькая, как полынь. — Почему мы не можем? Чем мы хуже? — Потому что я — племянник Генриха Майера, — твёрдо сказал Август, и в его голосе зазвенела сталь, но сталь эта была покрыта ржавчиной боли. — Потому что здесь, в академии, я не просто Август, студент и тренер. Я — часть семьи, у которой есть враги. Часть системы, в которой каждый мой шаг могут использовать против меня. Против нас. Он прижал Сашу крепче, до боли, словно боялся, что тот сейчас вырвется и убежит, растворится в этой тёплой летней ночи, оставив его одного. — Если мы расскажем, — продолжил он, и голос его звучал глухо, как из глубокого колодца, — это перестанет быть только нашим. Это станет информацией. А информация в нашем мире — оружие. Самое опасное оружие. Сомов, твой отец, люди Генриха — все они только и ждут, за что можно зацепиться. И если они узнают, что ты для меня не просто друг, не просто однокурсник… Он замолчал, не договорив, но Саша и так понял. Картина сложилась в голове мгновенно, яркая и страшная, как вспышка молнии. — Они используют меня, чтобы добраться до тебя, — тихо сказал он, и это был не вопрос, а утверждение. — Да, — кивнул Август, и в этом кивке была вся тяжесть мира. — И я не могу этого допустить. Я не переживу, если с тобой что-то случится из-за меня. Если тебя тронут из-за меня. Если ты пострадаешь из-за меня. Поэтому — нет. Тем более ты сын Романова. Это вызовет ужасные последствия если общественность узнает, что его сын гей. Саша молчал долгую минуту, переваривая услышанное, чувствуя, как внутри борются обида и понимание, желание быть открытыми и страх за Августа, за себя, за то хрупкое, что они построили. — Я понял, — сказал он наконец, и голос его звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Правда понял. Но знаешь… — Он поднял глаза и улыбнулся — той самой улыбкой, предназначенной только для Августа, той, что освещала всё лицо и делала его почти красивым в этом полумраке. — Мне всё равно этого очень хочется. Просто чтобы ты знал. — Я знаю, — Август улыбнулся в ответ, и в этой улыбке было столько нежности, столько обещаний, что у Саши защипало в глазах. — И обещаю тебе: я дам тебе столько любви, что она затмит все моменты не отданной нежности за день. Дождись только. — Дождусь, — кивнул Саша и потянулся к нему за поцелуем. — Я умею ждать. На этот раз поцелуй был другим — не нежным и робким, как первые, не успокаивающим, как после трудного разговора, а жадным, голодным, полным всей той невысказанной нежности, всей той боли, всей той надежды, которые накопились за последние дни, недели, месяцы. Август отвечал с той же страстью, прижимая Сашу к себе так, что, казалось, хотел сделать их одним целым, стереть границы между телами. — Саш, — выдохнул он между поцелуями, кусая его губы, — Саш, ты сводишь меня с ума. Просто существованием своим. — Хорошо, — прошептал Саша, кусая его нижнюю губу в ответ и чувствуя солоноватый привкус крови. — Так и было задумано. Руки Августа скользнули под его рубашку, гладя горячую, разгорячённую кожу, и Саша выгнулся навстречу, теряя остатки самообладания, забывая, где он и что происходит. Он потянулся к поясу Августа, дрожащими пальцами нащупывая узел, но тот вдруг перехватил его запястье. — Стоп, — сказал он хрипло, с трудом выговаривая слова. — Стоп, Саш. — Что? — Саша замер, чувствуя, как бешено колотится сердце, готовое выскочить из груди. — Ты чего? Что случилось? — Стены, — Август кивнул на бумажные перегородки сёдзи, которые отделяли их от остального мира. — Тонкие. Очень тонкие. Здесь слышно каждый вздох, каждое движение. Саша замер, прислушиваясь. Где-то в соседней комнате кто-то ходил — размеренные шаги, скрип половиц. Слышался приглушённый голос Лоренцо, кажется, и тихий смех Мико. Они и правда были не одни в этом коридоре, окружённые со всех сторон такими же бумажными стенами, такими же любопытными ушами. — Чёрт, — выдохнул Саша, отстраняясь и чувствуя, как краска стыда заливает лицо. — Я совсем забыл. Совсем голову потерял. — Ничего, — Август улыбнулся — той самой кривоватой, тёплой, чуть хриплой улыбкой, от которой у Саши таяло всё внутри, даже сейчас, в этот момент разочарования. — Я знаю, как решить эту проблему. Если ты не против, конечно. — Что ты имеешь в виду? — не понял Саша. Вместо ответа Август опустился на колени. Саша смотрел на него сверху вниз и не верил своим глазам. Август — гордый, неприступный Август, племянник самого Генриха Майера, человек, перед которым трепетали ученики академии — стоял перед ним на коленях на холодном деревянном полу и смотрел снизу вверх с таким обожанием, с такой голодной, первобытной нежностью, что у Саши перехватило дыхание и земля ушла из-под ног. — Ты чего? — выдохнул он, хотя уже догадывался, уже понимал, и от этого понимания кровь прилила к голове, зашумела в ушах. — Хочу сделать тебе приятно, — просто ответил Август, проводя ладонями по его бёдрам, по животу, выше, выше, стягивая рубашку и обнажая разгорячённую кожу. Его руки были прохладными, но каждое прикосновение оставляло огненный след. — Можно? Я очень хочу. Саша кивнул, не в силах говорить, боясь, что голос сорвётся и выдаст всё то, что творилось внутри. Август действовал медленно, бережно, словно боялся спугнуть этот момент, словно Саша был сделан из тончайшего стекла. Он целовал его живот — сначала выше пупка, потом ниже, ещё ниже, и каждый поцелуй оставлял на коже влажный, горячий след, заставляя мышцы сокращаться в сладкой судороге. Саша закусил губу до крови, пытаясь сдержать стон, когда прохладные пальцы коснулись самого сокровенного, самого чувствительного. — Тсс, — прошептал Август, поднимая глаза. В полумраке они казались чёрными, бездонными, затягивающими в омут. — Тихо, помни про стены. — Легко тебе говорить, — прошипел Саша, вцепившись в его волосы обеими руками, когда горячий, влажный рот сомкнулся вокруг него. Это было невыносимо — стоять посреди комнаты, чувствуя, как Август дарит ему это наслаждение, и пытаться не издавать ни звука. Саша зажимал рот ладонью, откинув голову назад, и смотрел в потолок, где плясали причудливые тени от масляного светильника. Каждое движение Августа отдавалось во всём теле сладкой судорогой, каждый вдох, каждое касание языка, каждое движение губ — всё это сводило с ума, лишало остатков разума. Он чувствовал, как приближается та самая точка невозврата, как напряжение нарастает, как мир сужается до этого момента, до этих ощущений, до этого человека перед ним на коленях. — Август, — выдохнул он почти беззвучно, одними губами, — я сейчас… Август лишь ускорился в ответ, и Саша почувствовал, как мир взрывается миллионом искр, как время останавливается, как всё вокруг перестаёт существовать. Он закусил ладонь до крови, чтобы не закричать, и рухнул на колени, обессиленный, опустошённый, счастливый, прижимаясь лбом ко лбу Августа, чувствуя его дыхание на своих губах. — Ты невозможен, — прошептал он, пытаясь отдышаться, пытаясь собрать себя по кусочкам. — Совершенно невозможен. Ты это знаешь? Август улыбнулся, вытирая губы тыльной стороной ладони, и поцеловал его в нос — невесомо, нежно, почти по-детски. — Ты этого заслужил, — сказал он просто, как о чём-то само собой разумеющемся. — За сегодня. За спарринг. За то, что ты есть. За то, что терпишь меня со всеми моими тайнами. Они сидели на полу, обнявшись, прижавшись друг к другу, и сова в горах всё ухала — глухо, ритмично, отмеряя удары сердца ночи. Где-то за стенами было тихо — соседи, кажется, разошлись по своим комнатам, угомонились, заснули. Только тонкие бумажные стены отделяли их маленький тёплый мир от огромной холодной вселенной. — Август, — позвал Саша, засыпая у него на плече, чувствуя, как сон медленно затягивает в свои сети. — М? — отозвался тот, гладя его по волосам. — Я тебя люблю. Очень. Несмотря ни на что. — И я тебя, — ответил Август, целуя его в макушку, вдыхая запах его волос, смешанный с запахом мыла и пота. — Очень. Сильнее, чем можно выразить словами. И этого было достаточно. Пока что — достаточно. За окном ухала сова, где-то далеко шумел ветер в горах, и ночь обнимала академию своим тёплым, бархатным крылом. А они лежали, обнявшись, на узком футоне, и мир вокруг перестал существовать. Были только они. Только этот момент. Только это тепло. И больше ничего не нужно.

***

Пять минут передышки — именно столько Мико милостиво выделила своим измученным ученикам, и эти минуты показались им вечностью блаженства. Новички попадали кто где: Лиам растянулся на полу прямо в центре зала, раскинув руки в стороны и глядя в потолок с выражением глубочайшего страдания на лице, словно только что пережил схватку с тигром и чудом остался жив. Оливер опустился на корточки, уперев руки в колени и тяжело дыша, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Мари прислонилась к стене, разминая шею и делая круговые движения головой, от которых в суставах слышался лёгкий хруст. Вика, как всегда безупречная, даже после интенсивной тренировки умудрялась стоять прямо, лишь слегка опираясь на стену и поправляя идеально завязанный пояс. Саша выбрал позу лотоса — не потому, что так было удобно, а потому что хотел попрактиковать медитативное дыхание, о котором говорила Мико. Он сидел с прямой спиной, делая медленные, размеренные глотки из бутылки с водой, и чувствовал, как мышцы приятно ноют после работы — эта боль была не мучительной, а скорее удовлетворяющей, подтверждающей, что день прошёл не зря. — Я щас умру, — простонал Лиам, ползком добираясь до Саши и буквально распластываясь на матах, раскинув конечности в разные стороны, как морская звезда, выброшенная на берег. — Честное слово, умру. Вот прямо здесь и сейчас. И пусть меня похоронят в этой позе. Поставят памятник с надписью: «Здесь лежит Лиам, который слишком много тренировался». — Не драматизируй, — усмехнулся Саша, протягивая ему бутылку с водой. — Ты это говорил уже раз двадцать за последние два дня. А всё ещё жив, дышишь и даже разговариваешь. — Благодарю, — вымученно ответил Лиам, принимая бутылку и делая жадный глоток, от которого половина воды пролилась мимо, на кимоно. — Но это не отменяет того факта, что каждый раз я приближаюсь к смерти всё ближе. Ещё пара таких тренировок, и я точно отброшу коньки. — Вообще сегодняшняя тренировка даётся легче, — заметил Оливер, поднимаясь и подходя к ним. Он говорил медленно, с паузами, восстанавливая дыхание. — Как ни прискорбно признавать, Август был прав. После вчерашней бани мышцы действительно чувствуют себя лучше. Я даже могу рукой пошевелить без крика. — Это всё горячая ванна, — разминала шею Мари, делая круговые движения головой и морщась от удовольствия. — Тот источник просто вау. Я готова там жить. Поселиться прямо в воде, как русалка. — Да, источник здесь просто невероятный, — согласилась Вика, поправляя идеально завязанный пояс и отбрасывая назад идеально уложенные волосы, которые каким-то чудом сохранили форму даже после тренировки. — Если бы не тренировки, я бы торчала там сутками. Наверное, это единственное, что меня здесь по-настоящему радует. — Отдохнули? — раздался голос Мико, и все мгновенно подобрались, выпрямили спины, сделали серьёзные лица. Она возвращалась от скамьи, где сидели Лоренцо и Август, наблюдая за мучениями новичков с совершенно разными выражениями лиц: Лоренцо — с откровенным весельем и довольной ухмылкой, Август — с тёплым, почти отеческим участием и лёгкой улыбкой. — Оставайтесь сидеть, — сказала Мико, останавливаясь перед ними и скрещивая руки на груди. — Сегодня мы будем изучать основы спарринга. Вы уже освоили базовые движения, захваты, броски. Пришло время попробовать их в деле, в реальном взаимодействии с противником. — Да! Наконец-то! — Лиам вскочил с пола с такой энергией, словно только что не валялся в полутрупе, а отдыхал на курорте целую неделю. Его глаза горели восторгом, на лице сияла счастливая улыбка. — Я готов! Я ждал этого момента всю жизнь! Наконец-то я покажу, на что способен! — Сядь, — спокойно сказала Мико, и Лиам, не дожидаясь повторения, мгновенно рухнул обратно на пол, как подкошенный. — Завтра вы будете сдавать экзамен. Он будет проходить в виде спарринга. Спарринговаться будете друг с другом. По рядам новичков пробежал взволнованный шёпот, смешанный с лёгкой паникой. Мари побледнела, Оливер задумчиво почесал подбородок, Вика приподняла бровь, а Лиам, кажется, стал ещё счастливее. — Сейчас, зная базовые удары, блоки и захваты, вы сможете продемонстрировать их друг на друге, — продолжала Мико, обводя взглядом каждого. — Я буду наблюдать, корректировать, указывать на ошибки. Потом вы будете тренироваться между собой самостоятельно. И вечером — ещё одна тренировка, уже на закрепление материала. — А что будет после того, как мы сдадим экзамен? — спросила Вика, и в её глазах горел не страх, а предвкушение, азарт настоящего бойца. — Вы перейдёте ко мне, цыплята! — раздался голос Лоренцо, и итальянец подошёл к ним, облокачиваясь на плечо Мико с ленивой грацией сытого кота, который решил, что имеет право на всё. — Увороты, подсечки, акробатика и лучшее кардио в вашей жизни — только у старины Лоренцо. Я выжму из вас все соки, но сделаю настоящими бойцами. Гарантирую, после моих тренировок вы будете спать по шестнадцать часов в сутки. — Успейте купить билеты в цирк, — прокомментировал Август, подходя с другой стороны и скрещивая руки на груди с видом полного превосходства. — Представление будет ещё то. Лоренцо в роли укротителя — это надо видеть. — Благодарю, мой верный клоун Август, — парировал Лоренцо, переходя от Мико к Августу и точно так же облокачиваясь на него, совершенно не обращая внимания на его недовольное лицо. — Твоя поддержка бесценна, как всегда. — Тишина! — отрезала Мико тоном, не терпящим возражений, и даже Лоренцо мгновенно перестал улыбаться. — Сядьте оба и помогите мне выбрать пары для спарринга. И без глупостей. Лоренцо и Август переглянулись с выражением «она серьёзно», но послушно опустились на пол рядом с новичками. Лоренцо уселся с максимальным удобством, вытянув ноги и откинувшись назад, опираясь на руки. Август, напротив, сел в идеальную позу лотоса, касаясь плечом Саши, и от этого простого прикосновения у Саши внутри разлилось тепло. — Всё просто, — тут же выдал Лоренцо, взмахнув рукой с видом человека, который только что решил уравнение мировой важности. — Лиама с Сашей, Оливера с Мари, Вику с тобой, — он ткнул пальцем в Мико. — Идеальная комбинация. Лучше не придумаешь. Август закатил глаза с таким выражением, словно только что услышал самую глупую идею в своей жизни. — Идиот, — сказал он спокойно, но с убийственной уверенностью. — Лиам с Сашей будут канючить и отвлекаться друг на друга, вместо того чтобы тренироваться. Оливер не сделает больно Мари, потому что он джентльмен, и она будет чувствовать себя в безопасности, а не в бою. А Вика сломает ноготь и Мико придётся её успокаивать. Он говорил спокойно, но в его голосе чувствовалась железная логика, от которой невозможно было отмахнуться. — Лиама с Оливером, — продолжил Август, загибая пальцы. — Они примерно одного уровня корявости и неуклюжести, будут на равных. Мари с Викой — девушки, им будет комфортнее друг с другом, и они не будут стесняться. А Сашу, — он сделал паузу и чуть заметно улыбнулся, уголками губ, так, что только Саша это заметил, — Сашу с Мико. Пусть профи покажет класс, а новичок попробует не опозориться. — Выдаёшь своему любимчику нашу профи, — усмехнулся Лоренцо, падая в ноги Августу и принимая шутливую позу, изображая страдания. — Нечестно! Где справедливость? Я тоже хочу с профи! — С каких это пор я любимчик? — изогнул брови Саша, чувствуя, как краска заливает щёки, а сердце начинает биться быстрее. — С тех самых, — ответил Лоренцо, и его тон изменился — стал серьёзнее, глубже, с каким-то странным подтекстом, который Саша мог расшифровать. Саша нахмурился, понимая, что именно имел в виду итальянец, но тут же почувствовал, как его руки коснулись пальцы Августа — лёгкое, почти незаметное прикосновение, которое сказало больше любых слов: «Не обращай внимания, он шутит, просто не бери в голову». Саша вздохнул, расслабляясь. Терпение. Только терпение. — Хватит болтать, — оборвала их Мико, и голос её прозвучал как удар хлыста. — Август прав. Распределяемся так: Мари и Вика, вы первые. Выходите в центр и покажете, что запомнили. Девушки поднялись и вышли в центр зала. Мари выглядела взволнованной, теребила пояс кимоно, кусала губы. Вика, напротив, была спокойна и собрана, как всегда — идеальная осанка, уверенный взгляд, никаких лишних эмоций. — Начинайте, — скомандовала Мико. — В полконтакта, без фанатизма. Помните: это учебный спарринг, а не бой насмерть. Мари неуверенно шагнула вперёд, попыталась провести захват запястья, но Вика легко ушла в сторону, перехватила её руку и мягко, почти нежно, почти по-сестрински, уложила на маты. — Хорошо, — кивнула Мико, но в её голосе слышалось неудовлетворение. — Вика, ты слишком мягкая. Это спарринг, а не танец, не игра в дочки-матери. Добавь жёсткости, уверенности. Мари, не бойся, ты должна чувствовать её движение, предугадывать, а не ждать, когда она тебя схватит. Девушки попробовали снова. На этот раз Мари действовала увереннее, даже сумела блокировать атаку Вики, но всё равно оказалась на полу через несколько секунд — Вика провела подсечку и мягко прижала её к матам. — Достаточно, — остановила их Мико. Она повернулась к Августу и Лоренцо, сидящим на скамье. — Август был прав. Их нельзя разлучать. — Я же говорил, — довольно кивнул Август, и в его голосе послышалось самодовольство. — Ладно, — Мико повернулась к Оливеру. — Твоя очередь. Выходи в центр. Оливер поднялся, разминая плечи и делая глубокий вдох, и встал напротив Мико. Он выглядел спокойным, сосредоточенным, но в его глазах читалось уважение к противнику, смешанное с лёгким страхом. — Нападай, — коротко бросила Мико. Оливер шагнул вперёд, попытался провести захват запястья, но Мико легко ушла, перехватила его руку и… Оливер мягко, почти по-кошачьи, вывернулся и попытался контратаковать, ударив в корпус. Мико приподняла бровь — это было неожиданно, она явно не ожидала такой реакции. — Неплохо, — сказала она, уклоняясь от его удара и блокируя следующий. — Но слишком мягко, слишком вежливо. Ты словно боишься меня задеть, сделать больно. В спарринге нельзя бояться. — А вдруг задену? — усмехнулся Оливер, пытаясь провести подсечку. — Не бойся, — ответила Мико и в следующее мгновение провела бросок, от которого Оливер взлетел в воздух, перевернулся и приземлился на маты с глухим стуком, выбившим из лёгких весь воздух. Он лежал, глядя в потолок широко открытыми глазами, и пытался отдышаться, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. — Ты как тряпичная кукла, — констатировала Мико, протягивая ему руку и помогая встать. Её голос звучал ровно, но в нём чувствовалось наставническое терпение. — Слишком доверяешь противнику, слишком легко позволяешь себя перекидывать. В реальном бою это опасно — тебя убьют, пока ты будешь вежливо ждать. Работай над жёсткостью, над центром тяжести, и не давай себя так легко выводить из равновесия. Оливер кивнул, потирая ушибленное место, и вернулся на своё место, где Мари встретила его сочувственным взглядом и одобрительным похлопыванием по плечу. — Лиам, — вызвала Мико. Лиам вскочил с таким энтузиазмом, с такой энергией, словно его вызывали не на спарринг, а на сцену получать премию «Оскар» за лучшую мужскую роль. Он вышел в центр, по пути делая странные разминочные движения, больше похожие на танец больного журавля, чем на подготовку к бою. — Мико, дорогая, — начал он, раскланиваясь перед ней с шутовской грацией, — только не убивай меня сразу, умоляю. Дай хоть немного покрасоваться перед публикой, показать себя во всей красе. Я же звёздный час заслужил. — Красуйся, — разрешила Мико с каменным лицом, но в уголках её губ дрогнула тень улыбки. — Нападай. Лиам принял стойку — и, к удивлению, всех, на этот раз вполне приличную, даже с намёком на правильное положение центра тяжести. Он шагнул вперёд, сделал ложный выпад, ушёл в сторону и попытался провести подсечку. Мико легко перешагнула через его ногу, но Лиам не растерялся — он развернулся на месте и попытался схватить её за пояс, используя инерцию движения. Мико ушла от захвата, но Лиам продолжал атаковать — неуклюже, но с какой-то отчаянной, невероятной энергией. Он падал, вставал, снова лез в атаку, и на его лице при этом сияла такая счастливая, такая довольная улыбка, словно он выиграл в лотерею миллион долларов. — Неплохо, — сказала Мико, блокируя очередной выпад. — Ты начинаешь чувствовать ритм, начинаешь понимать, как двигаться. — Я чувствую только адреналин! — выкрикнул Лиам, бросаясь в новую атаку с криком, достойным самурая. Саша наблюдал за этим представлением с открытым ртом. Лиам, который ещё пять минут назад валялся пластом и жаловался на жизнь, сейчас выглядел как настоящий боец — неуклюжий, но азартный, неловкий, но упёртый. — Лиам хорошо спаррингуется? — спросил он тихо у Августа, наклоняясь к нему. Август кивнул, не отрывая взгляда от схватки. — У него есть сила, — сказал он негромко, но уверенно. — И скорость. И теперь, кажется, появляются навыки. Их просто нужно отточить, довести до автоматизма. Думаю, из него выйдет толк, если он не перегорит. — Отвратительно, — выдал Лоренцо, и его голос прозвучал так неожиданно, что Саша вздрогнул. Он повернулся и увидел Лоренцо, который смотрел на спарринг с таким выражением лица, какого Саша у него никогда не видел. Обычно Лоренцо даже сквозь зубы улыбался, если ему что-то не нравилось, отшучивался, переводил всё в шутку. Но сейчас на его лице застыло открытое, ничем не прикрытое недовольство. Глаза сузились, губы сжались в тонкую линию, кулаки сжались так, что побелели костяшки. Лоренцо поднялся, явно собираясь куда-то идти, и в этом движении чувствовалась такая напряжённость, что Саше стало не по себе. — Что с ним? — шепотом спросил Саша у Августа, косясь на итальянца. — Не обращай внимания, — так же тихо ответил Август, но в его голосе послышались стальные нотки. Он положил руки на плечи Лоренцо и с силой усадил его обратно, прямо себе в ноги. — Ты либо успокойся, — процедил он сквозь зубы, так тихо, что Саша едва расслышал, — либо выйди отсюда и приведи мысли в порядок. Не порти нам тренировку. — Я спокоен, — выдохнул Лоренцо, но его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. Он смотрел на Мико и Лиама, и в его взгляде читалась такая буря чувств, что Саша невольно поёжился. — Что с ним? — снова спросил Саша, на этот громче. — Потом объясню, — отрезал Август, не сводя глаз с Лоренцо. А на поле тем временем Лиам продолжал дурачиться. Он сделал очередной выпад, промахнулся, но вместо того, чтобы расстроиться, рассмеялся и подмигнул Мико. — Мико, милая, ты сегодня просто богиня, — сказал он, уворачиваясь от её ответного захвата. — Я даже не обижаюсь, что ты меня постоянно кидаешь. Это даже приятно. — Заткнись и дерись, — ответила Мико, но в её голосе послышалась тень смеха. Они продолжили спарринг, и Лиам действительно держался неплохо — для новичка, для белого пояса, для человека, который ещё вчера путал лево и право. Он падал, вставал, снова лез в атаку, и на его лице при этом сияла счастливая улыбка. Лоренцо смотрел на это, и с каждой секундой его лицо становилось всё мрачнее. Когда Лиам в очередной раз, поскользнувшись, чуть не упал, и Мико подхватила его за пояс, придерживая, чтобы он не грохнулся на пол, Лоренцо не выдержал. Он вскочил, подошёл к ним сзади быстрыми, нервными шагами и, не говоря ни слова, сделал подсечку. Лиам, не ожидавший атаки со спины, грохнулся на пол, прямо под ноги Мико, и растянулся на матах с глухим стуком. — Лоренцо! — воскликнула Мико. В её глазах застыло искреннее, неподдельное удивление, смешанное с возмущением. — Ты что творишь? С ума сошёл? — Да вот, — Лоренцо попытался изобразить невинность, но получалось плохо — слишком явным было его раздражение, слишком заметно, как дрожат руки. — Решил помочь. А то он совсем расслабился, забыл, что в реальном бою могут атаковать с любой стороны. Настоящий бой не ждёт, пока ты восстановишь равновесие и приготовишься. Лиам лежал на полу, раскинув руки в стороны, и, к удивлению, всех, довольно улыбался, глядя в потолок. — Спасибо, — сказал он, и в его голосе не было ни капли обиды. — Наконец-то можно отдохнуть. Я уже думал, этот спарринг никогда не кончится. Лоренцо, ты мой спаситель. Мико перевела взгляд с него на Лоренцо и обратно. В её глазах мелькнуло что-то, но она ничего не сказала, только махнула рукой. — Вставай, — бросила она Лиаму, но без злости. — Ты неплохо держался. Для новичка — очень неплохо. У тебя есть чувство юмора, это хорошо, оно помогает расслабиться. И реакция неплохая. Тренируйся дальше. Лиам вскочил, сияя от похвалы, и вернулся на место, где Оливер встретил его одобрительным хлопком по плечу и широкой улыбкой. Лоренцо стоял, чувствуя, как горят щёки, как сердце колотится где-то в горле. Он поймал взгляд Августа. — Сядь уже, — тихо сказал Август. — И остынь. Лоренцо послушно опустился на пол, стараясь не смотреть в сторону Мико, которая уже вызывала следующую жертву. — Саша, — позвала Мико. — Твоя очередь. Выходи. Саша поднялся, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее, как адреналин разгоняет кровь по венам. Он вышел в центр, встал напротив Мико, и в этот момент поймал взгляд Августа — тот смотрел на него с гордостью и верой, и от этого взгляда захотелось свернуть горы. — Нападай, — сказала Мико. Саша не стал медлить. Он шагнул вперёд, попытался провести захват запястья, но Мико, как всегда, ушла текуче и неуловимо, словно вода. Саша развернулся, пошёл следом, снова попытался атаковать — и снова промахнулся. Но он не сдавался. Он чувствовал, что Мико двигается чуть медленнее, чем обычно — то ли специально, давая ему шанс, то ли он действительно начинал угадывать её движения. Он сделал ложный выпад, ушёл в сторону, попытался схватить её за пояс. И — о чудо! — его пальцы коснулись ткани, ухватили край пояса. Мико остановилась, и на её лице появилось выражение, которое Саша уже научился распознавать — одобрение, смешанное с удивлением. — Хорошо, — сказала она. — Очень хорошо. У тебя есть сила в мышцах, я чувствую твой захват — он уверенный, жёсткий, настоящий. И изворотливость есть — ты пытаешься меня перехитрить, а не просто прёшь напролом. Это редкое сочетание для новичка. Она высвободилась из его захвата одним плавным движением и продолжила: — Но скорости тебе не хватает. Ты двигаешься слишком медленно, слишком обдуманно. В бою некогда думать — нужно чувствовать. Работай над скоростью реакции, и из тебя выйдет толк. Саша кивнул, чувствуя, как от похвалы внутри разливается тепло. Он вернулся на место, поймав одобрительный взгляд Августа, и сел рядом, касаясь его плеча. Тренировка продолжалась, и в зале царила атмосфера работы, пота, усилий и маленьких побед. А Лоренцо сидел в стороне, сжимая кулаки, и смотрел на Мико так, словно от этого взгляда зависела его жизнь. После изнурительной утренней тренировки, на которой Саша выложился по полной, стараясь угодить Мико и показать себя с лучшей стороны, наступило время теории. Это была небольшая передышка для натруженных мышц, но настоящее испытание для и без того уставшего мозга. Ваня, как всегда, сияющий и полный энтузиазма, уже стоял у доски с маркером в руке, готовый погрузить их в мир философии боевых искусств, истории стилей и тонкостей психологической подготовки. На нём было безупречно выглаженное белое кимоно с красным поясом, и выглядел он так, словно только что принял контрастный душ и выпил литр бодрящего чая, а не провёл два часа на тренировке. Но Саша… Саша чувствовал, как веки тяжелеют с каждой минутой, с каждым словом Вани, с каждым вдохом тёплого полуденного воздуха. Солнечные лучи лились сквозь высокие окна, вычерчивая на полу длинные золотые дорожки, и в этом золоте танцевали пылинки, создавая гипнотический, убаюкивающий эффект. Сытость после лёгкого перекуса, который они успели перехватить между тренировкой и теорией — пара рисовых шариков и чашка зелёного чая, — и чудовищная усталость делали своё дело с безжалостностью опытного палача. Саша боролся как мог: щипал себя под столом, менял позу, пытался записывать, но ручка выводила какие-то каракули, не имеющие отношения к лекции. Он смотрел на Ваню, но его лицо расплывалось, дрожало в воздухе, как мираж в пустыне. Слова сливались в монотонный, убаюкивающий гул, который проникал в самое нутро и усыплял бдительность последних защитников сознания. — …и поэтому концепция «пустоты» в боевых искусствах не означает отсутствия мыслей, — вещал Ваня, расхаживая перед доской и жестикулируя свободной рукой. Голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась та особенная увлечённость, которая бывает у людей, по-настоящему любящих своё дело. — Это означает отсутствие привязанности к мыслям, способность отпускать их, не цепляться, не тонуть в них. Чтобы тело могло действовать интуитивно, на чистых рефлексах, без вмешательства вечно сомневающегося разума. Саша моргнул. Потом ещё раз. Голова стала тяжёлой, как чугунный шар, который вот-вот сорвётся с плеч и упадёт на парту. Он попытался сосредоточиться на Ванином лице, но оно расплывалось, дрожало, двоилось. — …наш разум подобен воде в пруду. Когда она спокойна, мы видим отражение луны, звёзд, облаков. Когда она волнуется, покрывается рябью — отражение исчезает, мы видим только хаос… Сознание Саши уплыло в тёплую, мягкую темноту, как лодка, отвязавшаяся от причала. Он даже не заметил момента перехода — просто закрыл глаза на секунду, а когда открыл, вокруг было уже темно, и кто-то тряс его за плечо. — Саш! Саш, просыпайся! — голос Лиама пробивался сквозь туман, настойчивый и весёлый, с нотками откровенного веселья. — Теория закончилась, герой! Вставай, пока слюной всю парту не залил! Саша вздрогнул так резко, что едва не слетел со стула. Сердце бешено заколотилось где-то в горле, перед глазами всё плыло, в ушах шумело. Он моргнул несколько раз, яростно, пытаясь сфокусировать взгляд на окружающей обстановке. Класс был пуст. Совершенно пуст. Только он, Лиам и Ваня, который собирал свои записи у доски, аккуратно складывая их в кожаную папку с тиснёным иероглифом на обложке. Солнце уже сместилось, и лучи падали под другим углом, освещая пылинки в другом месте. — М? Что? — Саша потёр глаза кулаками, чувствуя, как горят щёки от стыда. — Я… я заснул? — Ещё как, — усмехнулся Лиам, протягивая ему рюкзак. — Ты храпел минут двадцать. Негромко, но со вкусом. Я уже думал будить тебя или вызвать скорую. Думал, может, у тебя кома или летаргический сон. Саша повернулся к Ване, чувствуя, как краска заливает лицо до корней волос, до самых кончиков ушей. Ваня — такой старательный, такой увлечённый своим делом, такой искренний — а он, Саша, просто взял и вырубился посреди его лекции, даже не попытавшись дослушать до конца. — Вань, прости, — выпалил Саша, вскакивая с места так резко, что стул едва не опрокинулся. — Я не специально. Честное слово. Просто тренировка… я вымотался… это не потому, что неинтересно, правда. Ты очень интересно рассказываешь, я просто… Он замолчал, понимая, что оправдания звучат жалко и неубедительно. Ваня обернулся и улыбнулся — широко, открыто, без тени обиды или раздражения. В этой улыбке было столько искренней доброты, столько понимания, что Саше стало даже немного неловко — настолько Ваня был хорошим, настолько человечным. — Да брось, Саш, ничего страшного, — сказал он, подходя ближе и дружески хлопая Сашу по плечу. — Я всё понимаю. Мико вас сегодня гоняла как сидоровых коз, я слышал. У неё это хорошо получается. Самое главное, что ты стараешься, это видно. А теория… теория подождёт, она никуда не денется. Мы потом с тобой отдельно позанимаемся, если хочешь. Саша выдохнул с облегчением, чувствуя, как напряжение отпускает плечи. Ваня был само дружелюбие, само понимание, сама открытость. От этого стало даже немного неловко — настолько он был хорошим, настолько не заслуживал такой реакции, как у Саши в коридоре, хотя той реакции ещё не было. — Пойдёмте в столовую, — предложил Лиам, закидывая рюкзак на плечо и потягиваясь так, что хрустнули суставы. — Я жрать хочу как волк. Мико сказала, что после обеда у нас свободное время до вечерней тренировки. Надо пользоваться моментом. Они вышли из класса и направились по длинному коридору в сторону столовой. Деревянные половицы поскрипывали под ногами, где-то вдалеке слышались голоса других учеников, смех, обрывки разговоров. Солнечный свет просачивался сквозь бумажные стены сёдзи, создавая причудливые узоры на полу. Ваня, к удивлению Саши, пристроился рядом с ним, буквально придерживая его за локоть, словно боялся, что Саша упадёт от усталости прямо здесь, в коридоре, и разобьёт себе нос. Эта забота была такой естественной, такой ненавязчивой, что Саша невольно улыбнулся. — Ты как вообще? — спросил Ваня участливо, заглядывая в глаза. — Нормально? Может, водички попить? Или холодного чаю? Тут в конце коридора автомат есть с бесплатным чаем. — Нормально, — кивнул Саша, чувствуя себя немного неловко от такой заботы, но приятно удивлённый. — Просто устал. Высплюсь сегодня — и порядок. Надеюсь, что высплюсь. Они шли по коридору, и Ваня не отходил ни на шаг, продолжая поддерживать Сашу под локоть, словно тот был хрустальной вазой. Лиам шагал чуть впереди, насвистывая какую-то весёлую мелодию, и Саша остался с Ваней практически наедине в этом потоке учеников, снующих туда-сюда. — Слушай, Саш, — начал Ваня, понижая голос до заговорщицкого шёпота и чуть наклоняясь ближе, — можно тебя спросить кое-что? Личное, но не очень. Саша насторожился, но кивнул. Что-то в интонации Вани заставило его внутренне подобраться. — Конечно. Спрашивай. — Ну… — Ваня замялся, явно подбирая слова, и на его лице появилось то самое выражение, которое бывает у людей, когда они собираются спросить о чём-то очень для них важном. — Ты же с Августом близко общаешься? Вы же друзья, да? Из одного университета, из одной группы? Сердце Саши ёкнуло. Он почувствовал знакомый, уже почти привычный укол ревности, но заставил себя успокоиться, заставил себя дышать ровно. Ваня просто интересуется, ничего такого. Просто хочет узнать получше старшего товарища. Ничего страшного. — Да, мы учимся вместе, — ответил он осторожно, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И живём в одном общежитии, в одной комнате точнее. А что? — Расскажи о нём, — попросил Ваня, и его глаза загорелись таким искренним, таким детским любопытством, такой чистой, незамутнённой жаждой знаний, что Саша невольно расслабился. — Он же невероятный! Я вчера наблюдал за ним на спарринге — это просто космос, честное слово! Как он двигается, как уходит от ударов, как чувствует противника… Я никогда такого не видел. А сегодня утром он мне помог с одним захватом — объяснил так просто, так понятно, что я сразу всё схватил, как будто в голове щёлкнуло. Он гений, правда? Настоящий гений? Саша слушал и чувствовал, как внутри разливается тепло. Ваня говорил об Августе с таким восхищением, с таким уважением, с такой искренней радостью, что невозможно было не разделить эти чувства. Август и правда был невероятным, гениальным, уникальным. И осознавать это было приятно. — Да, он такой, — улыбнулся Саша, забывая про ревность, забывая про все свои глупые страхи. — Он вообще много чего умеет. И не только в боевых искусствах. Он на медицинском учится, между прочим. На судмедэксперта. Представляешь? — Ничего себе! — выдохнул Ваня, и его глаза стали ещё больше. — Судмедэксперт? Это же надо такой холодный ум иметь, чтобы трупы изучать, чтобы смотреть на смерть и не бояться. А он при этом такой живой, такой тёплый в общении, такой внимательный… Удивительный человек. Просто удивительный. Саша кивнул, чувствуя гордость. Гордость за Августа, за то, что он такой, за то, что он есть в его жизни, за то, что другие это видят и ценят. — А ты знаешь, — продолжал Ваня, входя в раж, увлекаясь всё больше, — он мне сегодня сказал, что если я буду хорошо тренироваться, если буду стараться, то смогу достичь его уровня. Его уровня! Представляешь? Это ж какая мотивация! Я теперь спать не буду, тренироваться буду сутками, но сделаю всё, чтобы оправдать его веру в меня. Он так верит в людей, так поддерживает, так вдохновляет… Это редкость, правда? Огромная редкость. — Правда, — согласился Саша, но внутри уже начало закипать что-то нехорошее, липкое, горячее. Слишком уж восторженно звучал Ваня. Слишком уж много «он» в его речи. Слишком уж сияли его глаза. — И знаешь, что ещё? — Ваня понизил голос до шёпота, словно собирался поведать величайшую тайну. — У него глаза такие… глубокие, понимаешь? Бездонные. Когда он смотрит, кажется, что видит тебя насквозь, до самого дна души. Но не страшно, не жутко, а наоборот — хочется быть лучше, хочется оправдать его ожидания, хочется стать достойным этого взгляда. Ты замечал? Саша замер, как вкопанный. Замечал ли он? Конечно, замечал. Он замечал всё. Каждое движение Августа, каждый взгляд, каждую улыбку, каждое изменение настроения. Он знал эти глаза лучше, чем свои собственные. Он тонул в них каждую ночь, каждое утро, каждую минуту, когда они были вместе. И слышать, как кто-то другой говорит об этом с таким придыханием, с такой интимностью… — Замечал, — ответил он коротко, сквозь зубы. — А как он смеётся! — Ваня мечтательно улыбнулся, глядя куда-то вдаль, словно видел перед собой этот смех. — Тихо так, сдержанно, почти беззвучно, но так тепло, так искренне, что внутри всё оттаивает, даже если ты замёрз. Я вчера услышал его смех — и сам заулыбался, хотя даже не знал, над чем он смеётся. Это магия какая-то, честное слово. Чистая магия. Саша сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Кровь застучала в висках, сердце заколотилось быстрее. — И волосы у него такие… — продолжал Ваня, не замечая состояния Саши. — Тёмные, густые, блестящие. Как смоль, как вороново крыло. А когда он занимается, они спадают на лоб, и он их так откидывает — одним движением головы — это просто завораживает. Я даже засмотрелся один раз вчера, чуть удар не пропустил. — Вань, — перебил Саша, чувствуя, что ещё немного — и он просто взорвётся, как перегретый котёл. — А что? — не понял Ваня, наконец замечая, что с Сашей что-то не так. — Ты можешь перестать? — Саша остановился и резко повернулся к нему. Голос его дрожал от сдерживаемого гнева, от той ревности, которую он так старательно пытался подавить. — Хватит уже! Я понял. Август — гений, у него глаза глубокие, смех тёплый, волосы блестящие. Ты мне его как портрет рисуешь, честное слово, как будто влюблённый поэт. Ты бы ещё стихи написал. Оду. Сонет. Ваня уставился на него с неподдельным недоумением, с искренним непониманием. Его брови сошлись к переносице, на лице застыло выражение растерянности. — Саш, ты чего? — спросил он тихо, почти испуганно. — Я просто делюсь впечатлениями. Он же правда удивительный. Я думал, ты обрадуешься, что я так хорошо о твоём друге отзываюсь. Что я его ценю. — Обрадовался, — отрезал Саша, чувствуя, как голос срывается на хрип. — Всё, я пошёл. Он развернулся и быстрыми, почти бегом, шагами направился в сторону столовой, сжимая кулаки и чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он слышал, как за спиной Лиам что-то удивлённо сказал, как Ваня растерянно ответил, но не разбирал слов. В ушах шумела кровь, перед глазами плыло. — Что я не так сказал? — донёсся до него издалека растерянный, почти детский голос Вани. Саша не ответил. Он просто уходил, чувствуя, как ревность жжёт внутренности калёным железом, как она разъедает всё внутри, как она душит. Он знал, что это глупо. Знал, что Ваня просто восхищается наставником, как и положено ученику. Знал, что Август принадлежит только ему, что их связь глубже, чем любое восхищение, любая похвала, любой восторженный взгляд. Но слышать, как кто-то другой говорит о нём с такой нежностью, с таким придыханием, с таким интимным восторгом, было невыносимо. В столовой было уже шумно и людно — видимо, все ученики академии одновременно решили, что пришло время обеда. Гул голосов, звон посуды, запахи еды — всё смешалось в единую какофонию. Саша сел за свободный столик в самом углу, подальше от всех, положил голову на руки и попытался успокоиться, выровнять дыхание. Через минуту рядом опустился Лиам, молча, без вопросов. Он просто сел рядом и положил руку на плечо Саши — тяжёлую, тёплую, успокаивающую. А следом подошла Вика с подносом, на котором стояли две тарелки — видимо, взяла и на Сашу. — Ты чего такой злой? — спросила Вика, прищуриваясь и вглядываясь в его лицо. — Случилось что? Ты как с цепи сорвался. — Ничего, — буркнул Саша в стол, не поднимая головы. Вика хмыкнула и перевела взгляд на дверь, где как раз появился Ваня — растерянный, сбитый с толку, с несчастным лицом. Он оглядывался по сторонам, явно ища Сашу, но, заметив его в углу, не решился подойти. Замер на пороге, переминаясь с ноги на ногу, и выглядел при этом таким потерянным, таким виноватым, словно это он сделал что-то плохое. Вика проследила за его взглядом, потом перевела глаза на Сашу, и на её лице появилось выражение понимания. Она всегда всё понимала быстро. — А, — сказала она коротко и отмахнулась, как от назойливой мухи. — Ревность. Пройдёт. Саша поднял голову и хотел возразить, хотел сказать, что это не ревность, что это другое, что Вика ничего не понимает. Но Вика уже уткнулась в свою тарелку, невозмутимо орудуя палочками с идеальной грацией, и спорить с ней было бесполезно. Лиам переводил взгляд с одного на другую и ничего не понимал, но благоразумно молчал, только пожал плечами и взял с подноса рисовый шарик. Саша вздохнул и уставился в окно. За стеклом сияло солнце, заливало светом горные склоны, в горах щебетали птицы, где-то далеко ухал филин — жизнь продолжалась, прекрасная и равнодушная. А на душе скребли кошки, огромные, с острыми когтями. Глупо. Как же это глупо. Как по-идиотски глупо. Он знал, что это пройдёт. Знал, что это просто эмоции, просто усталость, просто гормоны. Но сейчас, в этот момент, это знание никак не помогало. Обед тянулся медленно, томительно, как патока, которая никак не хотела стекать с ложки. Саша сидел за столом, механически пережёвывая рис, но вкуса не чувствовал совершенно — еда превратилась в безвкусную массу, которую приходилось проглатывать усилием воли. К ним уже присоединились Мари и Оливер — они принесли свои подносы и устроились рядом, оживлённо обсуждая утреннюю тренировку, свои успехи и неудачи, но Саша не вслушивался в их разговор. Слова пролетали мимо, не задевая сознания. Его взгляд то и дело скользил по столовой, выискивая знакомую фигуру, знакомые тёмные волосы, знакомую улыбку, знакомый силуэт. Августа нигде не было. Ни за столами учеников, ни у раздачи, ни в компании Лоренцо и Мико. Саша обшарил глазами каждый угол, каждую группу людей, но тщетно. Троица чёрных поясов словно сквозь землю провалилась, растворилась в воздухе, исчезла бесследно. Это настораживало. Тревога маленькой змейкой свернулась где-то под ложечкой, мешая есть, мешая дышать, мешая думать о чём-то другом. Где они? Что случилось? Почему ушли без предупреждения? В голову лезли самые мрачные мысли: может, что-то с Генрихом? Может, те люди Сомова? Может, случилось что-то страшное, а Саша здесь сидит и жуёт этот дурацкий рис? Он сжал палочки так, что они жалобно хрустнули. Ваня сидел за своим обычным местом, в компании таких же учеников с красными и коричневыми поясами. Он вёл себя как обычно — улыбался, кивал, иногда вставлял слова в общий разговор, жестикулировал, объясняя что-то. Но когда с ним не говорили, когда он оставался на мгновение в тишине, становилось видно, что его что-то гложет. Он терпеливо пережёвывал пищу, глядя в одну точку, и в его глазах застыло выражение растерянности и обиды — той самой, которую он старательно прятал за вежливой улыбкой, но которая всё равно просачивалась наружу, как вода сквозь плотину. Саша видел это краем глаза и чувствовал, как внутри закипает стыд — густой, липкий, горячий. Он знал, что поступил глупо. Знал, что сорвался на Ване ни за что, просто потому что собственные демоны разбушевались. Знал, что тот не заслужил такой реакции, такого грубого, несправедливого отношения. Но признать это вслух, извиниться — значило бы признать свою ревность, свою слабость, свою глупость. А это было выше его сил, выше его гордости, которая сейчас раздулась до невероятных размеров, мешая сделать правильный шаг. Вика доела свою порцию давно. Она сидела с идеально прямой спиной, положив палочки на край тарелки с безупречной аккуратностью, и наблюдала за происходящим с выражением сытой, довольной кошки, которая уже выбрала жертву и теперь просто наслаждается моментом перед решающим прыжком. Её взгляд переходил с Вани на Сашу и обратно, и с каждой секундой в нём появлялось всё больше недовольства, смешанного с каким-то мстительным удовлетворением. Наконец, она не выдержала. Вика вообще никогда не умела долго молчать, если видела несправедливость. — Ты не хочешь извиниться перед Ваней? — спросила Вика, и её голос прозвучал громче, чем обычно, привлекая внимание Лиама и остальных. В этом голосе не было вопроса — только утверждение, только требование. Саша поднял брови, изображая удивление, хотя прекрасно понимал, к чему она клонит. Сердце уже колотилось где-то в горле, предчувствуя неприятный разговор. — За что? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но предательская хрипотца выдавала его с головой. Вика прищурилась, и в её глазах мелькнуло что-то опасное — тот самый блеск, который появлялся у неё перед особо жаркими дебатами на студсовете. — Не строй из себя дурака, Саш. Ты прекрасно знаешь за что. — Она подалась вперёд, сверля его взглядом. — Ты повёл себя некрасиво. Очень некрасиво, даже по-свински. Ваня — единственный русский в академии, он бесплатно, за спасибо, за просто так, объясняет нам теорию, тратит своё время, силы, терпение, хотя мог бы просто отдыхать или тренироваться. И если он сейчас обидится и откажется с нами заниматься, нам придётся слушать какого-нибудь японского деда на ломаном английском, который будет полгода объяснять, как правильно дышать и откуда пошло айкидо. Ты этого хочешь? Саша молчал, чувствуя, как щёки заливает краской, как предательски горят уши. — Он же не знает о… ну, ты понимаешь, о чём я, — продолжала Вика, понижая голос, но не теряя напора. — Он просто говорил, не думая, делился впечатлениями, как ребёнок, которому понравилась новая игрушка. А ты на него набросился, как цепной пёс, как будто он тебе лично что-то должен. Это некрасиво, Саш. Очень некрасиво. — Вообще, Сань, я тоже не понял, — встрял Лиам, откладывая палочки и внимательно глядя на Сашу. Его лицо выражало искреннее недоумение. — Ты так резко среагировал, прямо как на врага. А у вас вроде всё нормально. — Он сделал ударение на слове «вас», и Саша понял, что Лиам имеет в виду его и Августа. Лиам знал. Они с Викой знали. И сейчас Лиам пытался сказать: «Ты же не должен ревновать, у вас же всё хорошо, зачем ты себя накручиваешь?» — Ребят, вы о чём? — поднял голову Оливер, перестав жевать рис и переводя взгляд с одного на другого. В его глазах читалось искреннее недоумение человека, который что-то упустил. — Забей, — быстро ответил Лиам, явно не желая вдаваться в подробности при Мари и Оливере. Он резко сменил тему, как опытный штурман меняет курс: — Не хочет никто со мной по саду погулять? А то после обеда так тянет на свежий воздух, а то скоро вечерняя тренировка, и опять в духоте сидеть. Мари и Оливер закивали, соглашаясь, и начали обсуждать, куда именно пойти — к пруду или к водопаду. Но Вика не отводила взгляда от Саши. Она сверлила его глазами, и в этом взгляде читалось железобетонное: «Я не отстану, пока ты не сделаешь то, что должен. Хоть ты тресни». Саша чувствовал себя мышью, загнанной в угол опытной кошкой, которая уже наигралась и теперь готова к финальному аккорду. — Если ты не извинишься, — тихо, но твёрдо сказала Вика, поднимаясь из-за стола и поправляя кимоно, — я сделаю это за тебя. — Стой! — Саша дёрнулся за ней, но она уже быстрым, решительным, не терпящим возражений шагом направилась к столику, где сидел Ваня. — Что ты скажешь? — крикнул он вслед, но Вика даже не обернулась. Саша вскочил, готовый бежать за ней, но ноги словно приросли к полу, налились свинцом. Он смотрел, как Вика подходит к Ване, как тот замечает её и вежливо улыбается, собираясь встать, как того требует этикет. Она остановила его жестом, сложила руки в извиняющемся жесте и поклонилась — по-японски, низко, уважительно, почти до самого пола. Ваня уставился на неё с недоумением, потом перевёл взгляд на Сашу, и в его глазах мелькнуло что-то сложное — обида? непонимание? надежда на объяснение? — всё вместе. Вика что-то говорила — быстро, тихо, энергично жестикулируя. Ваня слушал, и его лицо менялось на глазах. Сначала удивление, потом растерянность, потом… потом она наклонилась и прошептала ему что-то на ухо, прикрывая рот ладонью, чтобы никто не услышал. И тут глаза Вани стали огромными. Честное слово, Саша никогда не видел, чтобы человеческие глаза могли так расширяться. Они стали похожи на два блюдца, готовых вывалиться из орбит. Он смотрел то на Вику, то на Сашу, и его зрачки расширились до невозможности, как у человека, которому только что открыли тайну мироздания, секрет философского камня и формулу бессмертия одновременно. Губы приоткрылись, лицо застыло в выражении крайнего, запредельного изумления. Он замер, словно превратился в статую, и только взгляд метался между ними, пытаясь осмыслить услышанное, уложить его в голове. А потом его глаза остановились на Саше. Остановились и больше не двигались. В них больше не было растерянности — только чистое, незамутнённое изумление, смешанное с чем-то ещё, что Саша не мог распознать на таком расстоянии, но что заставило его внутренности сжаться в тугой болезненный комок. Саша почувствовал, как земля уходит из-под ног. Жар стыда, гнева, отчаяния, паники — всего сразу — ударил в голову, застилая глаза красной пеленой. Вика сказала. Она сказала Ване. О них. О нём и Августе. О том, что они — пара. О том, что они любят друг друга. Не думая больше ни о чём, подчиняясь только древнему, животному инстинкту бегства, Саша рванул к выходу, расталкивая проходящих учеников, не видя ничего перед собой. — Саш, ты куда? — донёсся до него голос Мари, удивлённый, встревоженный, испуганный таким резким движением. — В туалет! — выкрикнул Саша на ходу, даже не оборачиваясь, даже не понимая, насколько глупо это звучит. Он нырнул в толпу, как в спасительную воду, скрываясь от чужих взглядов, от этого пронзительного, не верящего взгляда Вани, от всего этого кошмара, который вдруг стал реальностью. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть и умчаться прочь быстрее, чем он сам. Мысли путались, разбегались, сталкивались, как тараканы, на которых резко включили свет. Зачем она это сделала? Почему? Что теперь будет? Ваня всем расскажет? Ваня будет смотреть на него с осуждением? Ваня… Ваня же хороший парень, он не должен был так узнать. Не должен был. Саша вылетел в коридор и, не останавливаясь, побежал в сторону сада — туда, где можно было спрятаться, забиться в самый дальний угол, подальше от любопытных глаз, и переждать этот ураган, переварить эту катастрофу. Деревянные гэта громко стучали по полу, эхо разносилось по пустому коридору. Саша бежал, не разбирая дороги, пока не вылетел на залитую солнцем тропинку сада. Он свернул в первые попавшиеся заросли, пробрался сквозь кусты и рухнул на траву под огромной старой сакурой, тяжело дыша и чувствуя, как слёзы — от злости, от стыда, от отчаяния — подступают к глазам. — Идиотка, — прошептал он, глядя в небо, где сквозь листву проглядывали клочки синевы. — Какая же ты идиотка, Вика. Но где-то глубоко внутри, под слоем паники и стыда, жило странное, почти незаметное облегчение. Теперь Ваня знает. Теперь не надо прятаться именно от него. Теперь всё как-то… проще, что ли? Или сложнее? Саша не знал. Он просто лежал под деревом, смотрел в небо и ждал, пока сердце перестанет колотиться как бешеное. А в столовой остались изумлённый Ваня, который всё ещё смотрел в сторону убежавшего Саши с открытым ртом, довольно улыбающаяся Вика, которая чувствовала себя вершительницей судеб, и ничего не понимающие Мари с Оливером, которые переглядывались и пытались понять, что только что произошло. И только Лиам, глядя вслед Саше, понимающе вздохнул и покачал головой. — Ну и дела, — пробормотал он себе под нос, беря в руки рисовый шарик. — Ну и дела. Вика, ты как всегда… дипломатичностью не отличаешься. — Зато эффективно, — парировала Вика, садясь на место и принимаясь за чай. — Быстро и больно, как пластырь. Он потом спасибо скажет. — Ну-ну, — хмыкнул Лиам. — Посмотрим.

***

Саша брёл по бесконечным коридорам академии, не замечая дороги. Ноги несли его сами, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, который не имел ничего общего с сознанием. Мысли его были далеко — они метались между сегодняшним обедом, изумлённым, почти детским лицом Вани, предательским, как ему казалось, поступком Вики и пустым местом за столом, где должен был сидеть Август. Где он? Почему ушёл? Что случилось? Эти вопросы хлестали по сознанию, как плети, заставляя сердце биться быстрее, а мысли — путаться, сталкиваться, разбегаться в разные стороны. Саша прокручивал в голове все возможные варианты: может, что-то с Генрихом? Может, те люди Сомова? Может, случилось что-то страшное, а он, Саша, здесь просто бродит, как неприкаянный, и ничего не знает? Он шёл, погружённый в себя, в этот внутренний водоворот тревог и страхов, и очнулся только тогда, когда понял, что коридор вокруг выглядит совершенно незнакомо. Саша замер, оглядываясь по сторонам. Деревянные балки на потолке — всё те же, что и везде. Бумажные стены сёдзи — точно такие же. Тусклые масляные лампы, горящие через одну — экономия энергии в дневное время. Всё то же самое, что и везде. Но расположение, повороты, ответвления, углы наклона теней — всё было другим. Он понятия не имел, где находится. — Чёрт, — выдохнул он, потирая лицо ладонями так сильно, что кожа покраснела. — Опять. Ну почему опять? Он попытался вспомнить, откуда пришёл, но память услужливо подсовывала только картинки обеда, лица друзей и пустоту там, где должен быть Август. Ни одной зацепки, ни одного ориентира. Тогда он решил просто идти вперёд, надеясь, что интуиция выведет к знакомым местам. Прошёл один поворот, второй, третий — и снова оказался в незнакомом коридоре, который, казалось, был точной копией предыдущего. Саша остановился, глубоко вздохнул, пытаясь унять растущую панику. Ладони вспотели, сердце колотилось где-то в горле. Он уже представлял, как будет бродить здесь вечно, как его найдут через несколько дней иссохшего и обезумевшего… И в этот момент он увидел их. Две девушки в безупречных белых кимоно шли ему навстречу, тихо переговариваясь на японском. Их голоса звучали мелодично, как журчание ручья, и в этой обыденности было что-то успокаивающее. Пояса у них были зелёными — значит, уже не новички, но и не мастера. Обычные ученицы, которые просто шли по своим делам. Саша, недолго думая — боясь, что они сейчас свернут куда-нибудь и исчезнут, — направился к ним. Девушки заметили его, замедлили шаг и с любопытством уставились на иностранца в белом кимоно с белым поясом, который уверенно, как ему казалось, хотя на самом деле он выглядел как заблудившийся турист, приближался к ним. Саша остановился в паре метров, вспоминая всё, чему его учили, точнее, не учили, в плане японского этикета. Он неуверенно поклонился, стараясь повторить те движения, которые видел у других — получилось, кажется, не очень, но хоть что-то. — Эм… как там, — пробормотал он себе под нос, мучительно вспоминая единственное японское слово, которое твёрдо знал. — Коничива? Девушки переглянулись, и на их лицах появилось выражение лёгкого недоумения, смешанного с весельем. Одна из них, с короткой стрижкой и острыми чертами лица, приподняла бровь. Другая, с длинными волосами, убранными в высокий хвост, чуть заметно улыбнулась уголками губ. — Чёрт, — выдохнул Саша, понимая, что его познания в японском исчерпаны полностью и бесповоротно. — Do you speak English? Девушки снова переглянулись, потом та, что с длинным хвостом, кивнула, но с таким выражением, которое ясно говорило: «Немного, совсем немного, на уровне привет-пока-как-дела, и то с трудом». — I need to go to the south wing. — сказал Саша, стараясь говорить медленно и чётко, почти по слогам. — Could you please tell me how to get there? Девушки уставились на него, как на говорящую рыбу. Они явно пытались осмыслить услышанное, но английский Саши, судя по всему, был для них тёмным лесом, полным чудовищ. Та, что с короткой стрижкой, вдруг оживилась и начала что-то быстро говорить на японском, энергично жестикулируя. Она показывала то в одну сторону, то в другую, то рисовала в воздухе какие-то замысловатые фигуры, явно пытаясь изобразить карту. Вторая подхватила, и они заговорили хором, переключаясь то на японский, то на ломаный английский, в котором Саша различал только отдельные слова: «миги» направо, «хидари» налево, «массуггу» прямо. — No, it's not, — Саша замахал руками, пытаясь остановить этот поток информации, который совершенно не укладывался у него в голове. — Я ничего не понимаю. Как вам сказать-то… И тут его осенило. Простое, гениальное, почти первобытное решение. — А точно! — воскликнул он, и девушки замерли, глядя на него с новым интересом, смешанным с лёгким испугом. Саша сложил ладони вместе, как для молитвы, а потом изобразил пальцами шагающего человечка — указательный и средний пальцы затопали по одной ладони, потом перебрались на другую, а потом он ткнул пальцем в себя. — Show me out, — сказал он, надеясь, что жест понятен даже ребёнку. — by … — он задумался на секунду, — by August Werner. Девушки переглянулись, и в их глазах мелькнуло узнавание. Та, что с длинным хвостом, радостно закивала и тоже сложила ладони, повторяя его жест — шагающий человечек по ладони, потом показала в сторону коридора. — We will escort you to… — начала она на ломаном английском, но запнулась, явно не зная, что Саша имел в виду. Саша понял, что она пытается сказать «мы проводим вас», и с облегчением кивнул, чувствуя, как напряжение отпускает плечи. Но потом девушка замолчала, и по её лицу было видно, что она не уверена, правильно ли поняла, куда именно вести? Саша вздохнул и повторил жест — шагающий человечек по ладони, потом показал на себя. — Will you take me to… — он задумался на мгновение, вспоминая уроки Августа, его рассказы о двух именах, о двух жизнях. И сказал то, что сказал бы Август в этой ситуации. То имя, которое открывало любые двери. — To Hans Mayer. Девушки вздрогнули. Их лица, только что выражавшие доброжелательное недоумение и лёгкое веселье, мгновенно изменились. Глаза расширились до невозможности, спины выпрямились ещё сильнее, если это вообще было возможно, и они синхронно, как по команде невидимого дирижёра, поклонились — низко, уважительно, почтительно, до самого пояса. Очень низко. Саша даже растерялся от такой реакции. Он стоял, не зная, что делать — то ли кланяться в ответ, то ли бежать, то ли провалиться сквозь землю. Девушки заговорили быстро-быстро, на этот раз явно извиняясь — Саша успел уловить только слово «сумимасен», которое означало «извините», и оно звучало снова и снова. Они кланялись, кланялись, и в их жестах читалось что-то вроде «простите, что не поняли сразу, простите, что заставили ждать, простите, что посмели смотреть на вас как на обычного человека». — Эм… it's all right, — растерянно сказал Саша, не зная, как реагировать на такую перемену. — It's okay. Really. It's fine. Девушки выпрямились и, не говоря больше ни слова, жестом пригласили его следовать за ними. Они пошли быстрым, деловым шагом, то и дело оглядываясь, проверяя, идёт ли он, и на их лицах застыло выражение крайней сосредоточенности. Саша шёл за ними, чувствуя себя ужасно неловко. Имя Ганса Майера открывало двери — это было очевидно. Но что именно оно открывало, он пока не понимал. И почему это имя вызывало такой трепет? Они свернули в какой-то коридор, потом в другой, потом прошли через небольшую, почти незаметную дверь, которую Саша даже не заметил бы, если бы девушки не вошли в неё. И вдруг всё изменилось. Интерьер оставался таким же азиатским — дерево, бумага, лакированные поверхности, — но атмосфера стала другой. Кардинально другой. Более тёмной, более сдержанной, более… строгой, что ли. Света здесь было меньше, лампы горели тусклее, и тени от них падали длиннее, причудливее. Воздух казался плотнее, тяжелее, насыщеннее какими-то невидимыми флюидами. Здесь было тихо. Очень тихо. Мёртвая, звенящая тишина. Ни смеха, ни громких голосов, ни обычного для академии гула учеников. Только редкие, приглушённые шаги где-то вдалеке и шорох кимоно, который звучал почти как шёпот. Люди, которые попадались им навстречу, были все как на подбор — в белых кимоно, но с чёрными поясами. Ни одного цветного пояса, ни одного ученика ниже уровня мастера. Они смотрели на Сашу с любопытством, но молча, и только коротко кивали, проходя мимо, не задерживая взгляда. Несколько раз их останавливали — мужчины в чёрных поясах подходили и что-то коротко, сухо спрашивали у девушек. Девушки каждый раз отвечали, низко кланялись, показывали на Сашу, и мужчины, взглянув на него, тоже начинали кланяться — низко, уважительно, почтительно, с тем же выражением благоговейного трепета. Саша чувствовал себя самозванцем. Каким-то шарлатаном, который пробрался туда, куда не должен. Он не понимал, почему ему кланяются, почему смотрят с таким уважением. Он просто хотел найти Августа. Он не был Гансом Майером, а именно ему такое уважение было предназначено. Он был просто Сашей, рыжим парнем из России, который заблудился и хотел увидеть любимого человека. Наконец они дошли до большой двери — массивной, деревянной, с тяжёлыми металлическими накладками и замысловатой резьбой, изображающей, кажется, драконов. Рядом с дверью, по обе стороны, стояли двое мужчин в коричневых кимоно, чёрных поясах и с абсолютно непроницаемыми, каменными лицами. Охрана. Самые настоящие охранники, как у мафиози в кино. Один из них, тот, что слева, что-то спросил у девушек — коротко, сухо, одним словом. Девушки закивали, затараторили в ответ, показывая на Сашу, и в их голосе слышалось что-то похожее на благоговейный трепет и страх одновременно. Мужчины переглянулись, потом уставились на Сашу. Он выдержал взгляд, стараясь не показывать страха, хотя внутри всё дрожало. И тогда оба охранника синхронно, как по команде, поклонились ему — низко, уважительно, почти так же, как кланялись девушки, но с какой-то особенной, военной чёткостью. Саша растерянно кивнул в ответ, не зная, что положено делать в таких случаях. Кивнуть? Поклониться? Сказать что-то? Он просто замер, надеясь, что не совершит какую-нибудь фатальную ошибку. Охранник, который спрашивал, шагнул к двери, взялся за тяжёлую ручку и, не говоря ни слова, распахнул её перед Сашей, жестом приглашая войти. Саша обернулся к девушкам, которые стояли чуть поодаль, и улыбнулся им — благодарно, искренне, по-человечески. — Thanks, — сказал он. — Thank you very much. You've been a great help. Девушки заулыбались в ответ — робко, но тепло, поклонились ещё раз и быстрым шагом удалились, оставив его одного перед открытой дверью, из-за которой лился тусклый свет. Саша глубоко вздохнул, собираясь с духом, и шагнул внутрь.

***

Кабинет встретил его полумраком. Здесь было темно — не мрачно, не зловеще, а именно темно, в том особенном, уютном, почти интимном смысле, когда темнота не давит, а укутывает, обволакивает, создаёт ощущение защищённости. Тяжёлые, плотные шторы на окнах были задёрнуты, пропуская лишь тонкие лучики дневного света, которые просачивались сквозь щели и рисовали на полу длинные, причудливые полосы. Интерьер был выдержан в строгом, сдержанном, почти аскетичном стиле — и в этом стиле Саша сразу, безошибочно узнал Августа. Чёткие линии, минимум декора, но каждая деталь на своём месте, каждая вещь дышала продуманностью и функциональностью. Два огромных чёрных лакированных дивана стояли друг напротив друга, разделённые низким столиком из тёмного, почти чёрного дерева с идеально отполированной поверхностью. Ковёр под ногами был мягким, пушистым, невероятно приятным на ощупь — Саша не удержался, провёл по нему подошвой гэта, наслаждаясь тактильным ощущением, а потом и вовсе скинул обувь и ступил босой ногой на этот ворс. Главное, что сразу бросалось в глаза — это порядок. Абсолютный, идеальный, почти стерильный, доведённый до совершенства порядок. Книжные шкафы вдоль стен ломились от книг, и Саша с удивлением заметил, что они расставлены не просто так, а по какому-то сложному, почти математическому принципу: по цветам корешков: тёмные к тёмным, светлые к светлым, по размеру: от высоких к низким, по языку: немецкий отдельно, японский отдельно. Идеально ровные ряды, ни одной пылинки, ни одной книги, стоящей криво. На маленьком столике между диванами стояло то, что заставило Сашу замереть и пристально вглядеться. Коньяк. Настоящий, в красивой, тяжёлой бутылке тёмного стекла, с дорогой этикеткой. Два стакана — толстостенные, явно хрустальные, с идеально ровными гранями. И курительный мундштук — длинный, изящный, чёрный, с тонкими золотыми вставками. Рядом лежала коробочка с папиросами — тёмно-синяя, с золотым тиснением, и пустая, девственно чистая, ни разу не использованная пепельница. Саша нахмурился. Август не курил. Но мундштук, папиросы… Для кого это? Для гостей? Для деловых партнёров? Или… Мысль о том, что Август может курить здесь, в своём кабинете, без него, когда его нет рядом, кольнула где-то в груди острой, неприятной иголочкой. Он отогнал эту мысль, как назойливую муху, и принялся осматривать дальше. Рабочий стол Августа — отдельный предмет искусства, достойный восхищения. Он был точной копией того стола, который стоял в кабинете главы студенческого совета в университете. То же расположение, те же пропорции. Идеальный порядок, выверенный до миллиметра. Ручки — строго определённое количество, разложенные под строго определённым углом. Бумаги — аккуратными стопками, скреплённые тяжёлыми, старинного вида пресс-папье из тёмного камня. Компьютер — выключен, но Саша знал, что, если его включить, там будет идеально чистая операционная система и никаких лишних файлов, только самое необходимое. Саша улыбнулся, заметив то, что знал только он. Маленький тайник возле стола — незаметная панель в боковой стенке, которая отодвигалась в сторону лёгким нажатием. Он не удержался, подошёл и заглянул внутрь. Как он и думал, там лежали сладости. Конфеты в ярких обёртках, маленькие шоколадки, печенье в индивидуальной упаковке — всё то, что Август позволял себе в минуты слабости, пряча от всего мира. — Как мило, — прошептал Саша, чувствуя, как тепло разливается в груди. Он отошёл от стола и принялся ждать. Минуты тянулись медленно, томительно, как патока. Саша ходил по кабинету, разглядывая корешки книг, трогал гладкую, прохладную поверхность диванов, вдыхал запах — здесь пахло дорогим кофе, благородной кожей и чем-то ещё, неуловимым, едва уловимым, что он всегда ассоциировал с Августом. Этот запах успокаивал, но и усиливал тревогу одновременно. В какой-то момент он решил сесть. Стул у стола оказался на удивление удобным — точно таким же, как в студсовете, с высокой спинкой и мягким сиденьем. Саша откинулся на спинку и начал изучать ящики стола. Просто от скуки, просто чтобы занять руки и мысли. В первом лежали какие-то бумаги — все на японском, Саша ничего не понял. Во втором — ещё бумаги, какие-то отчёты, судя по колонкам цифр. В третьем — канцелярские принадлежности, идеально разложенные по размерам и типам: ручки, карандаши, маркеры, скрепки, степлеры. И только в четвёртом, нижнем ящике, нашлось что-то действительно интересное. Печати. Много печатей. Красные, чёрные, золотые — круглые, квадратные, продолговатые, с замысловатыми иероглифами и символами. Саша осторожно потрогал одну пальцем — она была тяжёлой, явно из настоящего металла, с идеально вырезанным рисунком. И рядом с ними, в отдельной папке, лежала чёрная бумага — плотная, матовая, зловещая, такая же, как в том конверте, который показывал ему Август в первую ночь. Саша почувствовал, как внутри холодеет. Эта бумага была для таких же посланий. Для тех, которые несут не просто информацию, а нечто большее — угрозу, приказ, смерть. Он захлопнул ящик резким движением, словно боясь, что оттуда вылезет что-то страшное, и отошёл от стола. Взгляд упал на конфеты в тайнике. Саша вернулся, взял одну, развернул шуршащую обёртку и отправил конфету в рот. Она оказалась вкусной — с какой-то незнакомой, экзотической начинкой, сладкой и чуть терпкой одновременно, с лёгкой кислинкой. На душе стало немного теплее, тревога чуть отступила. Кофе, стоящий в термопоте на столике, был ещё горячим и ароматным. Саша налил себе чашку, с наслаждением вдохнул горьковатый запах и вернулся на диван, стараясь не смотреть на злополучный столик с коньяком и сигаретами. Но взгляд то и дело возвращался. Притягивался магнитом. Саша давно не курил. Он старался не курить при Августе, да времени в университете не было. Но сейчас, глядя на эти изящные папиросы, на этот утончённый мундштук, ему вдруг отчаянно захотелось попробовать. Он подошёл к столику, взял коробочку. Папиросы оказались тонкими, изящными, с длинным бумажным мундштуком, и пахли… они почти не пахли. Саша поднёс одну к носу, принюхался — сладковатый, едва уловимый, цветочный аромат. Определённо не те вонючие сигареты, которые курил его отец, от которых разило за версту дорогим табаком и горелой бумагой. Отец. Мысль о нём резанула, как ножом по живому. Саша поморщился, отгоняя воспоминания, и решительно засунул папиросу в мундштук. Чиркнул зажигалкой, прикурил. Дым оказался лёгким, почти невесомым, и пах розами — настоящими, живыми, садовыми розами. Саша затянулся, чувствуя, как приятное, обволакивающее тепло разливается по лёгким, как дым окутывает его изнутри. На вкус это тоже было приятно — сладковато, с лёгкой, едва уловимой горчинкой, совсем не похоже на обычный табак. Это было похоже на какой-то изысканный десерт. Он откинулся на диван, затянулся снова, и его мысли понеслись вскачь, подстёгнутые никотином и странной атмосферой этого кабинета. Перед глазами, как в кино, возникла яркая, почти осязаемая картина. Август сидит на этом же диване, в этом же полумраке, расслабленно откинувшись на спинку. На нём чёрное, идеально выглаженное кимоно, распахнутое на груди, открывающее ключицы и ложбинку на шее. В руке — этот самый мундштук, из которого тонкой струйкой поднимается ароматный дым. Рядом на столике — стакан коньяка, который он медленно, смакуя, потягивает. И он отдаёт приказы — кому-то невидимому, кто стоит в тени, за пределами света. «Этого — казнить. Этого — помиловать. Этого — взять под колпак и следить за каждым шагом». Голос Августа — спокойный, ровный, чуть хрипловатый — звучал в голове так отчётливо, будто он действительно говорил это. Саша зажмурился, прогоняя видение, но оно возвращалось снова и снова, обрастая новыми деталями. Август-мафиози. Август-глава клана. Август, который вершит судьбы, не выходя из этого кабинета, одним движением брови, одним коротким словом. Это было страшно. Осознавать, что любимый человек может быть частью этого мира, мира теней, крови и власти, было страшно до дрожи. Но в то же время — до дрожи привлекательно. Этот контраст между нежным, заботливым Августом, который кормит его с палочек и прячет сладости в тайнике, и этим холодным, властным Гансом Майером, который решает судьбы, завораживал, притягивал, пугал. Саша открыл глаза, посмотрел на дым, лениво поднимающийся к тёмному потолку, и усмехнулся своим мыслям. — С ума сойти, — прошептал он в тишину кабинета. — Вляпался же я. В какую-то мыльную оперу, в криминальную драму, в любовный роман. Он докурил, затушил окурок в пустую пепельницу и снова откинулся на диван, глядя в тёмный потолок, где играли тени от ламп. Неожиданно дверь распахнулась — резко, без предупреждения, с глухим стуком о стену, от которого, казалось, дрогнули сами стены этого древнего кабинета. Саша вздрогнул всем телом и вскочил с дивана, готовый броситься навстречу долгожданному Августу. Счастливая улыбка уже начала расплываться на его лице, сердце подпрыгнуло от радости… но тут же застыла, превратившись в маску ледяного ужаса. В кабинет вошёл Генрих Майер. Он двигался уверенно, почти не опираясь на трость, — видимо, знал каждый сантиметр этого помещения, каждую преграду, каждый поворот, каждый выступающий угол. В одной руке он держал трость, в другой — увесистую стопку бумаг, перевязанных бечевкой, с сургучной печатью на узле. — August, brachte ich dir einen Bericht für den letzten Monat, das du gebeten hast — произнёс он ровным, спокойным голосом, не повышая тона, но каждое слово звучало чётко, как удар колокола в ночной тишине. — Dort werden alle Daten auf der östlichen Lieferungen, die wir besprochen haben. Und noch etwas aus Tokio. Он подошёл к столу, уверенно обогнув диван, на котором только что сидел Саша, и аккуратно положил стопку бумаг на идеально чистую поверхность, поправив край, чтобы лежала ровно. — August? — позвал Генрих, чуть поворачивая голову, прислушиваясь. — Bist du hier? Саша молчал. Стоял как вкопанный, боясь пошевелиться, боясь дышать. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть и ускакать прочь без него. Генрих не видел его — в этом было единственное спасение. Но слышал? Чувствовал? Эти жуткие сверхспособности слепого мафиози? Генрих замер на мгновение, прислушиваясь к тишине. На его лице появилось выражение лёгкой грусти, почти тоски — такое искреннее, такое человеческое, что Саше на миг стало его жаль. — Hmm… dachte, — вздохнул он тихо, с какой-то надрывной ноткой в голосе, и развернулся, собираясь уходить. Саша выдохнул с облегчением. Воздух с шумом вырвался из лёгких, и он тут же зажал рот рукой, понимая, что это было громко. Но Генрих, кажется, не услышал — он уже сделал шаг к двери. Ещё секунда — и Генрих уйдёт, и всё будет хорошо. Саша затаил дыхание, стараясь не издать ни звука, не шевельнуть ни единым мускулом, превратившись в статую. Но в следующее мгновение раздался звук упавшей трости. А потом Сашу перехватили — резко, мощно, профессионально, с той ужасающей эффективностью, которая бывает только у людей, посвятивших всю жизнь боевым искусствам. Сильные руки схватили его за плечо и пояс, рванули в сторону, и он пролетел через всю комнату, врезавшись в другой диван и опрокинувшись на него спиной с глухим стуком. — Ай! Чёрт! — вскрикнул Саша от неожиданности и боли, когда приземлился на что-то твёрдое — кажется, на подлокотник, который больно впился в ребра. — Господин Генрих! Это я, Саша! Помилуйте, не убивайте! Я свой! Он попытался встать, отползти, опираясь на диван дрожащими руками, и увидел перед собой боевую стойку Генриха — тот стоял, широко расставив ноги, слегка согнув колени, руки в защитной позиции, готовый к новой атаке. И в этот момент он был не просто слепым мужчиной, а опасным, смертоносным противником, от которого веяло такой силой, что Саша физически ощутил, как волосы на затылке встают дыбом. — Oh! — Генрих замер, узнав голос, и выражение его лица мгновенно изменилось. Исчезла хищная готовность к бою, исчезла напряжённость. Он схватился за рот рукой, как провинившийся ребёнок, и на его лице появилось искреннее, почти детское раскаяние. — Sascha? Sascha, bist du das? Herr, ich lass dich nicht stark geworfen? Geht es dir gut? Nichts gebrochen? Он шагнул вперёд, протягивая руку, чтобы помочь, но забыл про трость и споткнулся о край другого дивана, едва не рухнув на пол. Саша мгновенно подскочил, забыв про собственную боль, про ушибленные рёбра, и подхватил его под руки, не давая упасть. — Осторожно! — выдохнул он, чувствуя, как сердце колотится где-то в ушах, заглушая все остальные звуки. — Вы чуть не упали! Господи, осторожнее! — Entschuldigen Sie mich, um Gottes Willen, entschuldigen Sie! — затараторил Генрих, опираясь на Сашу и выпрямляясь. В его голосе слышалось столько искреннего раскаяния, столько вины, что Саша даже растерялся. — Ich idiot! Ich hätte bezeichnen Ihre Präsenz, hatte zu Fragen, musste sicherstellen, dass hier keine fremden! Verzeihen Sie mir! — Nein-Nein, das werden Sie mir verzeihen! — Саша поднял трость, упавшую на пол, и протянул её Генриху, чувствуя, как дрожат руки. — Das musste ich sofort sagen, dass ich hier bin, und nicht verstecken Sie sich wie eine Maus in einem Loch. Einfach erschrocken, verwirrt, Sie so unerwartet eingegangen… Генрих взял трость, но не отпустил руку Саши. Он сжал её с удивительной нежностью, тёплыми, сухими пальцами, и его лицо, обращённое к Саше, осветилось тёплой, почти отеческой улыбкой. От этой улыбки куда-то уходил весь страх, все предубеждения. — Nichts schlimmes, Sasha, — сказал он мягко, успокаивающе. — Es ist nicht deine Schuld. Überhaupt nicht schuldig. Einfach normalerweise in diesem Büro gibt es nur August. Niemand sonst hier nicht geht ohne Erlaubnis. Und als ich spürte die fremde Präsenz, und da hörte ich einen anderen Atem, ein anderer Geruch… ich hatte Angst, dass es Kritiker. Bei uns weißt du auch, Mangel an Feinden. — Ich verstehe, — кивнул Саша, чувствуя, как напряжение потихоньку отпускает плечи. — Ehrlich gesagt habe ich auch Angst, wenn Sie angemeldet sind. Dachte, dass jetzt etwas passieren würde, dass Sie mich… — Töte? — усмехнулся Генрих. — Nein, Sascha. Ich töte keine Menschen einfach so. Je mehr Freunde meines Neffen. Генрих усмехнулся, и в этой усмешке было столько тепла, столько иронии над самим собой, что Саша невольно улыбнулся в ответ. — Du bist großartig, — сказал Генрих, и в его голосе послышалась гордость. — Nicht den Kopf verlieren, hob mich. Die Reaktion ist ausgezeichnet. Und du riechst… — он принюхался, и его брови удивлённо приподнялись. — Meinen Zigaretten. Hast du geraucht? Denen, welche auf dem Tisch? Саша покраснел до корней волос, до самых кончиков ушей. Краска залила щёки, шею, даже, кажется, грудь. — Эм… ja, — признался он, чувствуя себя школьником, пойманным за курением за углом школы. — Tut mir Leid, ich wartete einfach. August, wartete, wartete, und Sie Lagen auf dem Tisch, so schön und Roch so gut und… ich dachte… na ja, ausprobieren. Einfach ausprobieren. Mehr nicht, Ehrenwort. Генрих рассмеялся — тихо, но искренне, от души, запрокидывая голову. Смех у него оказался удивительно молодым, звонким, совсем не соответствующим сединам и морщинам. — Ja Gott bewahre, entschuldige dich nicht! — воскликнул он, отсмеявшись. — Es ist eine gute Zigarette, ich habe Sie speziell für die August bestellen. Ihm und ich mag diese Sorte, er Raucht nur bei besonderen Anlässen, an Feiertagen, und ich bin ein Amateur. Keine Sorge ich werde es niemandem sagen, dass du versuchst etwas neues. Саша выдохнул с облегчением. Генрих казался совсем не таким, каким рисовало его воображение. Не монстром, не безжалостным мафиози, не холодным расчётливым убийцей. А просто… человеком. Тёплым, почти родным. Смешливым, понимающим. — Кстати, — спохватился Саша, — Sie suchen August? Er ist nicht hier. Ich erwarte ihn auch schon… ich weiß auch nicht wie viele. Wie spät ist es? Zwei? Ich verlor das Zeitgefühl. Генрих кивнул, и на его лице снова появилась та лёгкая грусть, которую Саша уже замечал. — Ja, ich weiß. Er wird wahrscheinlich mit Miko und Lorenzo. Jaruco schickte Sie in Tokio auf einen dringenden Auftrag. Mussten zurück in den Abend, aber anscheinend verursachen verzögert. Саша почувствовал, как внутри снова закипает тревога — липкая, холодная, неприятная. — In Tokio? — переспросил он. — Das ist doch weit Weg. Ein paar Stunden Fahrt. Sind Sie in Ordnung? Mit Ihnen ist nichts passiert? — Mach dir keine sorgen, — успокаивающе сказал Генрих, и его голос звучал так уверенно, что Саша почти поверил. — Ihnen geht es gut. Miko und Lorenzo erfahrene Jungs, Sie nicht geben. August ungut. Besonders August August… kann gut für sich sorgen. Besser als jeder andere. Einfach, offenbar verursachen verzögert, oder der Verkehr auf den Straßen. Он помолчал, а потом спросил: — Du hast wahrscheinlich schon gewartet haben? Allein im Büro, in der Dunkelheit, in der Stille Sehnsucht… wahrscheinlich? — Ну… ja, — признался Саша. — Ich schon und Süßigkeiten gegessen und Kaffee getrunken, und sogar Ihre Zigaretten ausprobiert. Laptop sah, aber auf Deutsch wie ich bereits gelesen habe, und ich Japanisch зне weiß. Nichts verstanden. Генрих усмехнулся. — Kann ich Ihnen irgendwie behilflich sein? — спросил он, и в его голосе слышалось искреннее участие. — Oder, vielleicht führst du mich bis zu meinem Büro? Dort und Bücher auf Russisch gibt, und ein guter Tee und ein Gespräch. Vorausgesetzt, du hast nichts gegen ein Gespräch mit mir. Саша задумался на мгновение. Идти с Генрихом? Тем самым Генрихом, которого все боялись, о котором шептались за спиной? Тем, кого Август считал опасным? Но с другой стороны — этот мужчина только что извинялся перед ним, как ребёнок, и улыбался так тепло, так искренне… И он говорил о своём племяннике с такой любовью… — Natürlich, — сказал он, принимая решение. — Kommen Sie. Ich verbringe. Nur, kann, einen Stock zu nehmen? — Nehme, — Генрих взял трость, но снова опёрся на руку Саши. — Aber mit dir ist sicherer. Du gibst mir fallen. — Danke, Sascha, — искренне поблагодарил Генрих, опираясь на его руку. — Du bist sehr nett. Und mutig. Nicht jeden entscheiden, zu gehen unter der Hand mit dem blinden Gangster, den alle fürchten. Они вышли из кабинета, и Саша снова поразился тому, как уверенно Генрих ориентируется в пространстве. Он почти не спотыкался, лишь слегка касался стен свободной рукой, и каждый его шаг был точен и выверен, словно он видел невидимые ориентиры. — Генрих, — решился спросить Саша, когда они шли по длинному коридору, освещённому редкими масляными лампами, — und wie Sie mich fühlen? Im Büro? Sie… na ja… — Nicht sehe? — закончил за него Генрих спокойно, без тени обиды. — Ja, ich bin blind. Komplett, schon seit vielen Jahren. Aber ich habe einen sehr guten Gehör-und Geruchssinn. Sie ist fast vollständig von meinen Augen zu ersetzen, und manchmal sogar übertreffen. Ich höre den Atem der Menschen in einer Entfernung von mehreren Metern, höre den Herzschlag, das Gefühl, die Gerüche, die ein normaler Mensch nicht einmal bemerken. Саша слушал, затаив дыхание. — Als ich ins Büro, ich wusste sofort, dass da noch jemand ist, — продолжал Генрих. — Die Luft war anders, wärmer und Roch nach… dir. Ein wenig später, ein bisschen Adrenalin, ein bisschen von dem Essen, das Sie aßen in der Kantine. Aber ich dachte, dass es August ist er manchmal gerne in Ruhe sitzen, ohne zu Antworten, denken an etwas anderes. Aber als er merkte, dass der Geruch von einer anderen, als er hörte, wie Wild pocht dein Herz… erschrak. Reflex ausgelöst hat. — Ich selbst versuchte, nicht zu atmen, — удивился Саша. — Dachte, wenn ich nicht atmen, Sie mich nicht bemerken. — Du hast versucht, — кивнул Генрих с улыбкой. — Aber das Herz-dann hast du pochte wie Wild. Ich hörte ihn sofort. Es klopfte so, dass es wahrscheinlich zu hören war, auch in einem Nebenraum. Саша восхищённо покачал головой. Это было невероятно. Совсем как в фильмах про супергероев. Они шли по коридору, и Саша замечал, как все вокруг — мастера в чёрных кимоно, даже охрана в строгих костюмах — останавливались и низко, почти до земли, кланялись им. Генриху — понятно, главе клана, человеку, от которого здесь всё зависело. Но кланялись и Саше, с тем же уважением, с тем же трепетом. — Warum Sie mich beugen? — шепнул Саша, чувствуя себя ужасно неловко. — Ich bin niemand. — Weil unter dem arm gehst du mit mir, — так же тихо ответил Генрих, чуть наклоняясь к нему. — In dieser Welt ist das ein Zeichen höchsten Vertrauens, ein Zeichen der Nähe und ein Zeichen dafür, dass Sie Ihre eigenen. Sie denken, du bist mein Gast, mein Freund. Vielleicht sogar mehr. Саша промолчал, переваривая эту информацию. Его мир снова расширялся, впуская новые правила, новые смыслы, новое понимание того, как всё устроено здесь, в этой древней академии. Кабинет Генриха оказался неожиданно… живым. Совсем не таким, как стерильно-идеальное пространство Августа. В нём был тот же строгий, азиатский стиль — дерево, бумага, лакированные поверхности, — но здесь чувствовалось дыхание жизни. Множество растений в горшках и кадках — пальмы с резными листьями, фикусы, тянущиеся к свету, какие-то цветущие орхидеи невероятной красоты — создавали ощущение оазиса, зелёного уголка посреди строгой архитектуры. Воздух был влажным, насыщенным ароматами цветов, свежей земли и ещё чем-то сладким, неуловимым. Но главное — фотографии. Они были повсюду. На стенах, на полках, на столе, даже на подоконниках. Маленькие и огромные, чёрно-белые и цветные, в дорогих рамках и просто так. Семейная сага, застывшая в мгновениях. Саша замер, разглядывая огромный портрет, висящий на центральной стене в тяжёлой деревянной раме. На нём был маленький мальчик — лет пяти, с серьёзным, сосредоточенным лицом, в маленьком чёрном кимоно, с белым пояском, трогательно повязанным на тонкой талии. Рядом с ним стоял молодой Генрих, с тёмными, ещё не тронутыми сединой волосами, и улыбался с такой нежностью, с такой гордостью, с таким обожанием, что у Саши защемило сердце. — Es Ist August, — тихо сказал Генрих, словно читая его мысли, хотя стоял в нескольких метрах и не мог видеть, на что именно смотрит Саша. Но он, видимо, знал расположение каждой фотографии в своей комнате. — Er war damals fünf. Nur dass bei mir eingezogen, nach dem Tod von Greta. Er war so ernst, so Erwachsene nicht nach Jahren, so verloren… Саша подошёл ближе, вглядываясь в черты маленького Августа. Тот же разрез глаз, тот же изгиб губ, тот же упрямый подбородок. Только взгляд — детский, но уже с той глубиной, с той серьёзностью, которая потом станет его визитной карточкой, его защитой от мира. А рядом — ещё один портрет, чуть поменьше. Взрослый Август, в чёрном костюме, с идеально уложенными волосами, при галстуке. Он стоял рядом с Генрихом, и оба улыбались — не для камеры, не напоказ, а друг другу. Настоящая, живая, искренняя улыбка, от которой на душе становилось тепло. — Ihm hier vierzehn, — прокомментировал Генрих, подходя ближе и касаясь рукой стены, словно гладя фотографию по невидимому стеклу. — Nur an einer Universität eingeschrieben. Ich bin so stolz auf ihn an jenem Tag… ich erinnere mich noch, wie er war besorgt, wie es erlebt, und ich sagte zu ihm: «Du schaffst das. Du weißt, was Sie wollen». Саша почувствовал, как комок подступает к горлу. Этот Генрих — совсем не тот монстр, которого рисовало его воображение, которого боялся Август. Это просто дядя, который любит своего племянника больше жизни. — Setz dich, Sascha, sei nicht schüchtern, — Генрих указал на диван — такой же, как у Августа, чёрный лакированный, но с мягкими подушками и уютными пледами, небрежно набросанными на подлокотники. — Nimm Süßigkeiten, Obst. Da drüben auf dem Tisch, alles ist da. Willst du, soll ich dafür sorgen, was ist mit Nahrung? Kann darum bitten Akio etwas Kochen, es ist schnell. — Nein, danke, — Саша опустился на диван, чувствуя, как мягко пружинит подушка, как уютно обволакивает тело. — Ich bin nicht hungrig. Die Wahrheit. — Was möchtest du trinken? — Генрих сел напротив, опираясь на трость и устраиваясь поудобнее. — Cognac, Wein oder, wie dort Sie, die Russen Wodka? Ich habe eine tolle, übrigens. Eine echte, aus Moskau, «Beluga». Selbst kann nicht trinken — Gesundheit nicht zulässt, aber für die Gäste halte. Саша усмехнулся. — Danke, danke. Ich habe noch das abendliche Training. Wenn Miko entdeckt, dass ich Trank, bevor спаррингом, wird Sie mich umbringen. Oder, was schlimmer ist, zwingen, laufen bis zum Verlust des Pulses. Спасибо, откажусь. — Ich verstehe, — кивнул Генрих с понимающей улыбкой. — Miko streng, aber Fair. Sie ist eine gute Lehrerin, eine der besten. Vielleicht dann, sich eine Zigarette anzuzünden? Саша замялся на долю секунды, но решил стоять до конца, сохранить остатки гордости. — Aufgeben, will nicht, dass Sie atmeten Tabak, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал максимально твёрдо и убедительно. Генрих приподнял бровь — точь-в-точь как Август, та же привычка, тот же жест — и усмехнулся. — Sascha, Sascha… — покачал он головой с отеческой укоризной. — Wie ich schon sagte, in seinem Büro. August liegen zum größten Teil meine Zigaretten. Und dieser Geruch durchnässt deine Kleidung, deine Haare, auch deine Haut. Ich bin in jedem Fall ist es atme, während Sie sich mit dir. Саша покраснел, чувствуя себя пойманным за руку ребёнком. — Entschuldigung, — пробормотал он, пряча глаза. — Einfach… na ja, unangenehm irgendwie… — Komm schon, — отмахнулся Генрих. — Ich dich dann eingeladen, zu fangen die kleinen Dinge und Befragungen veranstalten. Rauchst — und nun Curi. Meine Zigaretten, die übrigens sehr teuer sind. Also zeigte guten Geschmack. Он помолчал, давая Саше время прийти в себя, а потом продолжил уже другим, более мягким тоном: — Okay, ich werde dich nicht in Verlegenheit bringen. Sag besser über sich selbst. Als in der Stimmung bist, außer dass du rauchst, meine Zigaretten und warte auf meinen Neffen? Was für ein Mann bist du, Sascha? Саша расслабился, чувствуя, что разговор принимает неожиданно приятный, почти домашний оборот. Он откинулся на спинку дивана, поджал под себя ногу и задумался. — Ну… ich Liebe es zu Lesen, — начал он. — Liebe. Vor allem die Klassiker. Dostojewskij, Tolstoj, Tschechow. Und auch moderne Literatur, wenn es gut ist. — О! — оживился Генрих, и его лицо осветилось неподдельным интересом. — Dostojewski ist ein großer Schriftsteller. Das größte vielleicht. «Verbrechen und Strafe» — eine geniale Sache, ich habe es viele Male Las. Und «Der Idiot»? Kennst du «Idiot»? — Natürlich, — кивнул Саша, забывая, что Генрих его не видит. — Fürst Myschkin ist einer meiner Lieblings-literarischen Charaktere. So rein, so hell in der dunklen Welt… — Auch mein, — улыбнулся Генрих, и в этой улыбке было что-то очень личное, почти интимное. — Weißt du, ich fühle mich manchmal wie ein Fürst Мышкиным. So Fremd in dieser Welt, so unverstanden, so… überflüssig. Nur ohne seine Heiligkeit. Он вздохнул, и Саша вдруг остро осознал, сколько одиночества в этом вздохе. — Und welche Musik magst du? — спросил Генрих, меняя тему. — Unterschiedliche, — пожал плечами Саша. — Klassiker, Rock, Jazz. Der Klassiker — Beethoven, Tschaikowski, Rachmaninow. Aus dem modernen — manchmal. — Beethoven, — мечтательно протянул Генрих, и его лицо стало совсем другим — мягче, уязвимее. — Symphonie Nr. 7. Ich habe oft höre Ihr hier, in der Stille, wenn niemand sieht. Vor allem der zweite Teil. Kennst du Sie? Симфония №7. — Allegretto, — кивнул Саша. — Ja, das ist etwas unglaubliches. Solche Traurigkeit in ihm, und diese Hoffnung zugleich. Als ob alles verloren ist, aber irgendwo dort, in der Ferne, dennoch dämmert das Licht. — Genau! — воскликнул Генрих, и его лицо осветилось радостью понимания, той редкой радостью, когда встречаешь родственную душу. — Bist du wirklich fühlst. Es ist eine Seltenheit, Sasha. Sehr seltene Gabe — das Gefühl der Musik so tief. — Danke, das ist wahrscheinlich von Mama — предположил Саша, уже полностью расслабляясь — und Ihre Pflanzen? Ich bin genauso gern. — Pflanzen? Ja… Sie sind meine Freude. Ich sehe Sie nicht, aber rieche, fühle, wie Sie Leben, atmen, wachsen. Jede Orchidee Ihren Charakter. Das ist das, was Links von dir, mit weißen Blüten, — launisch, erfordert keine Besondere Pflege, Besondere Bewässerung, von einem besonderen Licht. Und das, was in der Ecke, große, grüne, — eine einfache, aber starke, robuste. Wie die Menschen. Саша слушал и чувствовал, как тает лёд недоверия, как уходят последние страхи. Генрих говорил о растениях с такой любовью, с такой нежностью, с таким знанием дела, что невозможно было не проникнуться. — Sie wirklich lieben, Leben, — тихо сказал Саша. — Liebe, — просто ответил Генрих. — Liebe. Und Liebe Menschen. Vor allem seine Familie. Ich habe es ein kleines, aber das ist alles, was ich habe. Саша перевёл взгляд на фотографии. Они манили, притягивали, обещали ответы на вопросы, которые он боялся задать напрямую. — Генрих, — решился он, чувствуя, как сердце снова начинает биться быстрее, — darf ich es sehen? Bilder, die ich meine? Können? Генрих улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, столько разрешения, столько доверия, что Саша почувствовал, как расслабляется окончательно. — Natürlich Sascha. Nimm, Sieh mal. Das ist alles, unsere, Familie. Ich habe nichts dagegen. Aber wenn Sie wollen sehen alles der Reihe nach, von Anfang an, in meinem Schließfach hat ein Familien-Album. Dort sind alle Bilder mit der Geburt unserer Familie. Саша удивился. — Im Safe? — переспросил он, округляя глаза. — Wahrscheinlich, Dokumente, Geld, einige wichtige Papiere… Und Sie mir so einfach sagen? Vertrauen? — Und warum nicht? — пожал плечами Генрих с той простотой, которая была самым большим доказательством его искренности. — Du bist ein Freund August. August ist dir vertraut. Bedeutet, und ich vertraue. Alles ist einfach. Он указал рукой в сторону стены: — Safe da drüben, hinter dem Gemälde mit Pfau. Code — 20**, Geburtsjahr August. Komm, nimm es, nicht schüchtern sein. Саша подошёл к картине — огромному полотну с изображением павлина, распустившего хвост, — осторожно отодвинул её в сторону и увидел массивную металлическую дверцу с цифровой панелью. Набрал код. Замок тихо щёлкнул, дверца открылась. Внутри действительно лежали стопки документов, перевязанные лентами, пачки денег в банковской упаковке, несколько пистолетов — чёрных, блестящих, страшных. И среди всего этого, в самом центре, — большой кожаный альбом с тиснёным золотым иероглифом на обложке. А рядом, в маленькой серебряной рамке, — фотография. Мальчик и девочка, лет пяти-шести. Девочка серьёзная, с косичками, в строгом платьице, мальчик улыбающийся, с вихрами на голове, в матросском костюмчике. — Dies haben wir mit Greta, — раздался голос Генриха за спиной, полный такой нежности, что у Саша мурашки побежали по коже. — Unser erstes gemeinsames Foto. Ich sechs, Ihr fünf. Meine Mutter führte uns in einem Fotoladen ausdrucken lassen, und wir sind da also eine ganze Stunde, weil Greta konnte nicht aufhören zu lachen. Саша взял альбом, прижимая его к груди, вернулся на диван и осторожно, почти благоговейно, открыл. Первая страница. Старинные, пожелтевшие фотографии, наклеенные на плотный картон. Мужчина и женщина в строгих костюмах — он во фраке, она в длинном платье с кружевами. — Meine Eltern, — прокомментировал Генрих, прислушиваясь к шороху страниц. — August und Elise. Er — der industrielle, der Besitzer der Fabriken, Sie — die Tochter eines Diplomaten, aufgewachsen in den besten Traditionen. Heirateten am 19**-M. Er war streng, sogar streng, aber gerecht. Es — gut, sehr gut. Es war eine schöne Zeit. Schwierig, aber gut. Саша перевернул страницу. Молодой Генрих, стройный, подтянутый, с тёмными, ещё не тронутыми сединой волосами, в военной форме, с саблей на поясе. Рядом — девушка, удивительно похожая на Августа, с такими же тёмными глазами и гордой осанкой, в простом, но элегантном платье. — Greta, — сказал Генрих, и в его голосе послышалась боль, не утихшая за десятилетия. — Meine kleine Schwester. Nur ein Jahr jünger, aber ich habe immer das Gefühl, Ihr Beschützer, Ihr älterer Bruder, Ihre Stütze. Sie war so zerbrechlich, ist so empfindlich, so weich… Und Wilhelm. Саша посмотрел на следующую фотографию. Молодой мужчина, светловолосый, с открытым, добрым лицом и весёлыми глазами, в форме полицейского. Рядом с ним — Грета, уже взрослая, счастливая, с букетом полевых цветов, сияющая той особенной, внутренней красотой. — Wilhelm Werner, — продолжил Генрих. — Mein lieber Freund und Genosse. Wir waren zusammen im Gymnasium, wir waren zusammen, haben viel durchgemacht zusammen. Und dann verliebte er sich in Greta, und Sie liebte ihn. Ich war glücklich für Sie. Stimmt, freut mich. Er ist ein guter Mensch. Саша перевернул ещё страницу. Маленькая девочка, лет трёх, с серьёзным, почти взрослым лицом, в кружевном платьице, с бантом в волосах. — Weima, — улыбнулся Генрих, и в его голосе появились тёплые, светлые нотки. — Meine kleine freche Vie. Tochter Grete und Wilhelm. Sie war so frech, so lebendig, so… unbändige geriet Ständig in der Geschichte, immer etwas zu erfinden, ständig lachte. Ich liebte es. Саша смотрел на фотографию и чувствовал, как щиплет в глазах. Девочка на фото улыбалась — нет, не улыбалась, сияла, лучилась счастьем. И наконец, последние страницы. Маленький мальчик, тот самый, с огромного портрета. Август. Первая фотография — младенец на руках у Греты, завёрнутый в кружевное одеяльце. Генрих стоит рядом, склонившись, и смотрит на малыша с таким обожанием, с таким благоговением, что невозможно ошибиться в чувствах. — Seine ersten Geburtstag — тихо сказал Генрих, и голос его дрогнул. — Ich kam speziell aus Berlin, warf alles. Hielt ihn in meinen Armen, so klein, warme Klumpen, und er… er lächelte mich an. Zum ersten mal. Bewusst. Wie ich damals dachte: dieser junge wird für mich der teuerste Mann der Welt. Дальше — Август растёт на глазах. Вот ему три года, он стоит в песочнице с лопаткой, серьёзный, сосредоточенный. Вот пять лет — в маленьком кимоно, с чёрным пояском, с тем самым выражением лица, которое Саша так хорошо знал. Вот семь — с книгой в руках, такой углублённый в чтение, что не замечает ничего вокруг. — Er war immer ernst, — прокомментировал Генрих. — Seit Ihrer kindheit. Selten gelacht, selten eröffneten, selten gewagt, ein Kind zu sein. Ich habe versucht, ihn zu rühren, erfinden Spiele, Spielzeug gekauft, aber er… Er viel zu früh erwachsen wurde. Саша перевернул страницу. Подросток Август, лет тринадцати, в компании Генриха на фоне гор. Оба улыбаются — искренне, по-настоящему, беззаботно. — Wir haben dann fuhren Sie in die Berge, in die Schweiz, — вспомнил Генрих, и голос его согрелся. Последние страницы — взрослый Август. Выпускной, университет, какие-то официальные мероприятия, совместные фотографии с Генрихом. И везде — подписи красивым каллиграфическим почерком, выведенные тушью: «Greta — mein kleines Schwesterchen ». «Wilhelm — mein lieber Freund und Genosse ». «Weima — meine kleine freche Vie ». «August — mein Liebster Neffe, mein Schatz ». Саша закрыл альбом и поднял глаза на Генриха. Тот сидел, откинувшись на спинку дивана, и улыбался — той самой улыбкой, которая была на всех фотографиях. Тёплой, немного грустной, бесконечно любящей. — Danke, — тихо сказал Саша, и голос его дрогнул. — Das ist… das ist unglaublich. Habe ich noch nie gesehen. August so. Klein, fröhlich, unbeschwert… Er ist immer so ernst, so zusammengebaut, und hier… — Er ist jetzt glücklich, — сказал Генрих просто, но с такой убеждённостью, что Саша не мог не поверить. — Mit dir. Ich sehe es. Nicht mit den Augen, natürlich, aber ich sehe. Du machst ihn glücklich, Sasha. Wirklich glücklich. Und ich bin dir dafür dankbar. Sehr dankbar. Саша почувствовал, как слёзы подступают к глазам — горячие, солёные, совсем не мужские. Он моргнул, прогоняя их, и улыбнулся — той самой улыбкой, которую берег только для самых близких. — Ich Schätze Sie, — сказал он просто, не скрывая, не стесняясь. — Ich weiß, — кивнул Генрих. Они сидели в тишине, в окружении фотографий, растений, теней от масляных ламп. И Саша впервые за долгое, очень долгое время чувствовал себя… дома. Не в том доме, где вырос, с вечными ссорами, непониманием, холодом и требованиями. А в настоящем доме, где его принимают таким, какой он есть, где не надо притворяться, где можно быть просто собой. Где-то вдалеке ухнула сова. За окнами сгущались сумерки. А Саша сидел на мягком диване, рядом с человеком, которого ещё утром боялся до дрожи, и чувствовал себя в безопасности. Настоящей, глубокой, всеобъемлющей безопасности.

***

Поезд мерно покачивался на рельсов, и этот ритмичный, убаюкивающий стук колёс, смешиваясь с приглушённым гудением двигателей и далёкими гудками встречных составов, создавал ту особую симфонию дороги, которая действует на уставших путников сильнее любого снотворного. За окном проносились бесконечные японские пейзажи — аккуратные, словно вычерченные по линейке, рисовые чеки, сменяющиеся пологими горными склонами, густо поросшими вековыми лесами, крошечные деревушки с традиционными черепичными крышами, мелькающие и исчезающие так быстро, что глаз не успевал ухватить ни единой детали. Солнце уже почти коснулось линии горизонта, окрашивая небо в густые, насыщенные оранжево-розовые тона, и этот уходящий свет проникал в вагон, играя тёплыми бликами на пластиковых сиденьях, полированных поручнях и редких пассажирах, задремавших в ожидании конечной станции. Август сидел у окна, прижавшись виском к прохладному стеклу, и его взгляд, казалось, был устремлён куда-то вдаль, сквозь мелькающие пейзажи, вглубь собственных мыслей, где сейчас роились десятки вариантов, просчётов и тревог. Чёрная медицинская маска скрывала нижнюю часть лица, делая его и без того непроницаемое выражение ещё более отстранённым, почти безжизненным, а кепка с длинным козырьком была надвинута низко на лоб, бросая густую тень на глаза, в которых читалась постоянная, въевшаяся в подкорку настороженность. Каждые несколько минут он машинальным, почти неуловимым движением поправлял то маску, то кепку, и его взгляд скользил по вагону — цепкий, быстрый, оценивающий, как у хищника, контролирующего свою территорию. Он сканировал каждого пассажира: пожилую японку в аккуратном пальто, задремавшую через два ряда; парня в наушниках, увлечённо тыкающего в экран смартфона; семью с маленьким ребёнком, который капризничал и не хотел сидеть на месте. Никто не вызывал явных подозрений, но Август знал лучше, чем кто-либо: именно такие, неприметные, никакие, и представляют главную опасность. Лоренцо, сидевший напротив, зевнул так широко и заразительно, что даже Август на мгновение отвлёкся от своих мрачных размышлений. Итальянец прикрыл рот ладонью, с хрустом потянулся, разминая затёкшие после многочасового сидения мышцы, и откинулся на спинку кресла, с неподдельной тоской глядя в пластиковый потолок вагона. — Orrore, — протянул Лоренцо, и голос его звучал так, словно он только что совершил одиночное восхождение на Эверест и теперь мечтал только об одном — упасть лицом вниз и забыться спасительным сном хотя бы на пару часов. — Io adesso mi addormento. Proprio qui. E lasciate che mi risvegliano solo quando avrà inizio l'apocalisse. E poi — prima di dare dormire, e poi l'apocalisse. — Schlaf, — фыркнул Август, даже не повернув головы. Голос его звучал глухо из-под маски. — Wer dich nicht gibt? Der Wagen fast leer, da ist noch Platz. Obwohl auf dem Boden leg dich hin. — Non posso, — простонал Лоренцо с таким драматизмом, что даже ребёнок через несколько рядов перестал капризничать и уставился на него с любопытством. Он с тяжёлым вздохом рухнул головой на откидной столик, раскинув руки в стороны, словно изображая распятого мученика, готового принять смерть ради великой цели. — Miko non già dieci minuti! Dieci! Non riesco a dormire senza di lei! E ' il mio portafortuna, la mia fortuna, il mio cuscino e la coperta in una sola persona! Август закатил глаза — жест, который в последние дни он отрабатывал на итальянце с завидной регулярностью и, кажется, достиг в нём абсолютного совершенства. — Du bist wie die unbändige Kind, das nicht schlafen kann ohne das Lieblings-Spielzeug, — проворчал он, но в голосе его послышались нотки усталой снисходительности. — Immer mit der Ruhe schon. Sie wird bald zurück sein. — Che c'è, — Лоренцо с видимым усилием, словно поднимая многотонную плиту, оторвал голову от стола, опёрся на локоть и ухмыльнулся той самой своей обезоруживающей, хулиганской, неотразимой ухмылкой, которая, кажется, действовала даже на каменные статуи. — 章です。 Август дёрнулся, словно от пощёчины. Его пальцы, расслабленно лежавшие на колене, мгновенно сжались в кулак так, что побелели костяшки. — Nennen Sie mich nicht so, — отрезал он жёстко, металлическим, режущим тоном, от которого даже Лоренцо на мгновение перестал улыбаться и чуть заметно напрягся. — Ich meine es ernst, Lorenzo. Nicht hier und nicht jetzt. — E tu non vestitevi come stalker, — не сдавался итальянец, игнорируя предостерегающие нотки в голосе друга. Он резко, как кошка, протянул руку через столик и, прежде чем Август успел среагировать, стянул с его лица маску, а следом и кепку. — In treno nessuno, tranne noi e un paio di innocue vecchiette. Più siamo quasi arrivati, difficilmente per noi coda. Rilassati, il capo. Togliti l'armatura per un minuto. Август провёл рукой по волосам, взъерошив их, и посмотрел на Лоренцо долгим, тяжёлым, изучающим взглядом, в котором смешивались раздражение, усталость и, где-то глубоко, благодарность за эту дурацкую, но такую необходимую нормальность. — Hast du überprüft? — спросил он, и в его голосе слышалось не столько недоверие к Лоренцо, сколько въевшаяся в кровь привычка перепроверять всё семь раз. — Ragazzi, — подмигнул Лоренцо, надевая маску на себя и корча смешную рожицу, от которой даже стены вагона, казалось, дрогнули бы от смеха, будь у них такая возможность. — Tanto più che davanti e dietro — la nostra protezione. Essi, naturalmente, rilassato, ma se reagiscono. Mi fido di loro. Beh, quanto ci si può fidare di gente con le pistole. — Trotzdem irgendwie nicht ruhig, — Август покачал головой и снова уставился в окно, но было совершенно очевидно, что проплывающие мимо пейзажи его не интересуют. Он снова ушёл в свои мысли, просчитывал варианты, анализировал каждую мелочь прошедшего дня. Лоренцо хмыкнул, откинулся на спинку и снова уставился на Августа с той особенной, кошачьей хитрецой в глазах, которая обычно предвещала какую-нибудь провокацию. — Questo perché i tuoi capelli rossi bellezza è qui — усмехнулся он, и в его голосе послышались мечтательные нотки. — Ti manca? Ti preoccupi? Pensi che, come sta senza di te? Ora arriviamo all'orario di chiusura nella sua stanza e… Договорить он не успел. Рука Августа, двигавшаяся с той же неуловимой, смертоносной быстротой, что и в спаррингах, звонко, но без особой силы шлёпнула его по голове. — Halt die Klappe! — прошипел Август, но в его голосе не было злости — только смущение пополам с раздражением и, кажется, лёгким румянцем, проступившим на щеках. — Fa male lo stesso! — возмутился Лоренцо, театрально потирая ушибленное место, но глаза его сияли довольством кота, только что слопавшего хозяйскую сметану. — は、サンロレンツォろ頃。 — раздался знакомый, спокойный, чуть насмешливый голос сзади. Оба обернулись. В проходе стояла Мико с тремя бутылками в руках — банка газировки, картонный пакет шоколадного молока и прозрачная бутылка воды. Её лицо, как всегда, было непроницаемо, но в уголках глаз мелькнула тень улыбки, когда она увидела, как Лоренцо с обиженным видом трёт голову, а Август поспешно принимает независимый вид. — Nein — Август сел прямее, поправляя воротник кимоно. — Sagt einfach alles, was mir in den Kopf vzbredet. Ich musste Sie daran erinnern über die Unterordnung. — Oh-oh-oh, — Лоренцо скорчил рожицу. — Subordinazione lui. Il capo si chiama. Lui stesso si comporta come… — Wo sind Sie hin? — перебил его Август, обращаясь к Мико, чтобы избежать продолжения опасной темы. — Zehn Minuten Weg. — キューの先頭のバイキングは、 — пожала плечами девушка, грациозно опускаясь на своё место рядом с Лоренцо. Она протянула Августу банку с газировкой, Лоренцо — шоколадное молоко, а себе открыла бутылку воды и сделала маленький, аккуратный глоток. — Tu sei un miracolo! — Лоренцо тут же прижался к её плечу, как довольный, сытый кот, и расплылся в блаженной, почти детской улыбке. — Sei la mia salvezza! La mia musa! La mia stella polare! La mia… — ことになるが、 — оборвала его Мико тоном, не терпящим возражений, но плечо не убрала, позволяя ему так и сидеть, прижавшись. Август взял банку, покрутил в руках, изучая этикетку с японскими иероглифами, но открывать не торопился. Он снова посмотрел на Мико тем своим особенным, цепким, пронзительным взглядом, от которого даже у самых стойких мурашки бежали по коже. — Niemand verdächtiges bemerkt? — спросил он тихо, почти шёпотом, чтобы не привлекать внимания случайных пассажиров. Мико на мгновение задумалась, припоминая каждую деталь своего похода в буфет. — いいえ、 — ответила она кратко, но в её голосе послышалось едва уловимое напряжение, которое Август уловил моментально. — とか？ だいています。 — Alles ist leicht zu, — Август покачал головой, и его взгляд снова ушёл в окно, в темнеющие пейзажи. — Wir haben diese Dokumente ohne ein einziges Problem. Zu glatt. Som ist kein Mann, der einfach so gehen lassen Beute. Er wird bis zum Ende kämpfen. — Sei paranoico, — закатил глаза Лоренцо, отхлёбывая молоко и довольно жмурясь. — Oh, oh, io sono in bagno! — Он резво, с неожиданной для его расслабленного состояния ловкостью, перепрыгнул через Мико и, прежде чем кто-то успел сказать слово, скрылся за дверью в конце вагона. Мико проводила его взглядом и повернулась к Августу. Её лицо, и без того серьёзное, стало ещё более сосредоточенным. — Hm、 — протянула она задумчиво. — あり、しかも簡単です。 だったので必ずその後になり、そういうものです… Она не договорила. Из-за дверей вагона, раздался какой-то шум — глухой, тяжёлый удар. Август мгновенно напрягся, его тело подобралось, как у хищника перед смертельным прыжком. Вся усталость, вся расслабленность исчезли в одно мгновение, сменившись холодной, расчётливой готовностью. — Unter uns die Ratte, — выдохнул он одними губами, и в этом выдохе было всё: и понимание, и принятие, и ледяная ярость. Мико, не сказав ни слова, встала и спокойно, с той особенной, текучей, почти нечеловеческой грацией, которая не покидала её даже в моменты смертельной опасности, направилась в сторону звука. Она открыла дверь и выглянула в тамбур. Там стояла привычная охрана — двое мужчин в штатском, которых они видели уже не раз за эту поездку. Один из них курил, пуская дым в открытую форточку, второй безучастно смотрел в телефон. Всё было абсолютно, пугающе спокойно. — せんは、 — вернулась Мико, но в её глазах застыла тревога, которую невозможно было скрыть. Она посмотрела в противоположную сторону, туда, где скрылся Лоренцо. — いっちょうらしているということだった. ないと思います。 それにしても不愉快な話だ。 Она быстро, но по-прежнему бесшумно, как тень, пошла по проходу и скрылась за следующей дверью, ведущей в соседний вагон. Август остался один. Поезд мерно покачивался, ритмично стучали колёса, за окном уже почти совсем стемнело, и только узкая полоска багрового заката ещё тлела на горизонте. В вагоне было тихо — слишком тихо, как вдруг показалось Августу. Пассажиры, которые были, казались спящими или погружёнными в свои дела, но теперь в этой тишине чувствовалась какая-то неестественная, гнетущая фальшь. Август опустил руку в сумку, стоявшую у его ног. Пальцы нащупали знакомую папку с документами — то, ради чего они ехали на другой конец столицы, то, из-за чего был весь этот риск, все эти манёвры, всё это напряжение последних дней. Он вытащил её, раскрыл, пробежал глазами по знакомым строчкам, колонкам цифр, подписям и печатям. Всё было на месте. Всё выглядело именно так, как должно было выглядеть. Но чувство тревоги не отпускало. Оно росло, пульсировало где-то в затылке, набатом било в висках. Что-то было не так. Что-то неуловимое, но критически важное. Он убрал документы обратно в сумку, застегнул молнию и тяжело вздохнул, прикрыв глаза на секунду. Усталость давала о себе знать — последние дни были слишком напряжёнными, слишком выматывающими, слишком похожими на бег с препятствиями. Он потянулся к банке с газировкой, которую дала Мико, нашёл пальцами алюминиевое колечко, дёрнул. Знакомое, такое обыденное «пшык» — и шипучая жидкость готова. Август поднёс банку к губам, уже чувствуя на языке кисловато-сладкий привкус лимонада, как вдруг в ту самую миллисекунду, когда банка коснулась губ… Холодный, твёрдый, неумолимый металл коснулся виска. — 急激の運動 — произнёс тихий, абсолютно спокойный, лишённый всяких эмоций голос прямо над самым ухом. Дуло пистолета упёрлось в висок с той уверенной, профессиональной, не терпящей возражений точностью, которая не оставляла ни малейших сомнений: этот человек знает, что делает. Делал это не раз, не два, и не дрогнет в последний момент. Август замер. Рука с банкой остановилась на полпути ко рту, застыла в воздухе, как муха в янтаре. Сердце на мгновение словно пропустило удар, провалилось в ледяную пустоту, а затем забилось ровно и спокойно — сказались годы тренировок, годы контроля, годы умения выключать эмоции в критический момент. Он медленно, очень медленно, настолько медленно, насколько это вообще было возможно, повернул голову, насколько позволяло дуло, неумолимо упирающееся в висок. Перед ним стоял человек в форме проводника — неприметный, обычный, каких сотни, тысячи в японских поездах. Среднего роста, неброская внешность, униформа сидит мешковато. Но глаза… эти глаза были не глазами проводника. Холодные, пустые, как у рыбы на прилавке, глаза человека, для которого насилие и смерть — просто рутинная работа, не вызывающая ни эмоций, ни сомнений. — ハンス-メイヤー, — произнёс человек, и в его голосе не было вопроса — только ледяное, не терпящее возражений утверждение.