Детективы

Мико выскользнула в тамбур, и первое, что она заметила — тишина. Не обычная дорожная тишина, когда гул колёс становится фоном, а что-то иное, зловещее. Слишком глубокая, слишком неестественная, словно вакуумом накрыло весь поезд. Даже ритмичный стук колёс звучал приглушённо, словно издалека, из другого измерения. Воздух в тамбуре казался спёртым, тяжёлым, с металлическим привкусом, который Мико не могла объяснить, но который заставил её инстинктивно напрячься. Она сделала несколько осторожных шагов к соседнему вагону, прислушиваясь к каждому шороху, и вдруг её взгляд упал на пол.

Охрана.

Двое мужчин, которых они наняли для прикрытия — опытные, проверенные бойцы — лежали в проходе между вагонами. Неподвижные, неестественно скрюченные, словно марионетки, у которых обрезали нитки. Мико мгновенно присела, коснулась пальцами шеи первого. Кожа была тёплой, пульс — слабый, нитевидный, но был. Живы. Просто оглушены или отравлены. Она перевернула его голову и увидела на затылке огромную гематому — удар был профессиональным, точным, рассчитанным, чтобы вырубить, но не убить. Мико выпрямилась, и в ту же секунду инстинкты, отточенные годами тренировок в залах и спаррингах не на жизнь, а на смерть, закричали об опасности так громко, что в ушах зазвенело. Она резко развернулась, но недостаточно быстро. Тяжёлый, чудовищной силы удар обрушился ей на плечо, сбивая с ног и отправляя в полёт через тамбур. Мико врезалась спиной в стену, из лёгких вышибло воздух, перед глазами поплыли разноцветные круги. Но годы тренировок сделали своё дело — тело действовало быстрее, чем мозг успевал осознать происходящее. Она упала, мгновенно перекатилась, уходя от следующего удара, который пришёлся в то место, где только что была её голова, и вскочила на ноги, встречая противника лицом к лицу. Мужчина был крупным — выше её на голову, с широкими, как лопаты, плечами и холодными, пустыми глазами наёмника, который видел слишком много смертей, чтобы они его ещё волновали. В руке у него блеснула заточка — самодельная, но от этого не менее смертоносная. Лезвие было запачкано чем-то тёмным, и Мико не хотела думать, чем именно. — な押し、自分の女の子 — оскалился он, обнажая неровные, жёлтые зубы. — なあなたを傷つけました。 は無限の可能性を感じさせるハンス. Мико не ответила. Слова были лишними. Вместо этого она плавно, почти танцевальным движением, сместилась влево, и мужчина, не ожидавший такой скорости от хрупкой с виду девушки, рубанул воздух. Заточка просвистела в сантиметре от её лица, и Мико почувствовала на щеке холодное дуновение смерти. — ああ、ん、 — удивился он, но в его голосе послышалось раздражение. Такие, как он, не любили, когда жертвы оказывались сложнее, чем казались. — 私は落ち着いた低電圧動作設計により早く… Он не договорил. Мико шагнула вперёд, уходя под его руку с грацией дикой кошки, и коротким, хлёстким ударом в солнечное сплетение заставила его согнуться пополам, выбив весь воздух из лёгких. В следующее мгновение её колено со всей силы встретилось с его лицом. Хруст — и мужчина рухнул на пол, заливая всё вокруг кровью из разбитого носа, смешанной с выбитыми зубами. Мико выпрямилась, даже не запыхавшись. Дыхание было ровным, пульс — спокойным. Она посмотрела на поверженного врага, и в её глазах не было ни торжества, ни жалости — только холодная, расчётливая пустота, которая появляется у людей, для которых насилие стало работой. Она наклонилась, подобрала заточку, вытерла её о его же одежду и уже собиралась двинуться дальше, как вдруг из соседнего вагона донёсся пронзительный, полный животного, первобытного ужаса визг.

Лоренцо.

Сердце Мико, которое не дрогнуло в схватке, на мгновение сжалось в ледяной комок. Она рванула вперёд, не разбирая дороги, перепрыгивая через тела охраны, влетела в дверь и замерла на пороге, словно наткнувшись на невидимую стену. Картина, открывшаяся ей, была достойна дантова ада. Лоренцо — вечно весёлый, неунывающий, сыплющий шутками как из пулемёта Лоренцо — сидел на полу, забившись в угол между сиденьями, и смотрел на двух мужчин, нависающих над ним, с неподдельным, животным ужасом. Его обычно смуглое лицо было белым как мел, глаза расширены до невозможности, по щекам текли слёзы. Один из бандитов держал нож у его горла — тонкое, острое лезвие уже оставило на коже тонкую алую полоску. Второй наставил пистолет прямо ему в лицо, целясь между глаз. — んしゃっ — рявкнул тот, что с пистолетом, заметив Мико. Дуло пистолета на мгновение дрогнуло, переведясь на неё, но тут же вернулось к голове Лоренцо. — ご友人の先人たちが積み重ね! んで! Мико замерла, медленно, очень медленно подняв руки в примирительном жесте. Ладони были раскрыты, пальцы расслаблены — никакой угрозы. Но её глаза, холодные, как арктический лёд, лихорадочно сканировали пространство, оценивая расстояния, углы, возможности. Метр до ближайшего бандита. Полтора до второго. Нож у горла Лоренцо — слишком близко, чтобы рисковать. Пистолет — слишком нацелен. — ンロレンツォ — позвала она тихо, и в её голосе было столько спокойствия, столько уверенной, непоколебимой силы, что даже бандиты на мгновение растерялись. — いかがですか？ — M-mico… — выдохнул Лоренцо, и в его глазах, полных слёз и ужаса, блеснула отчаянная, почти безумная надежда. — レンジャーは、両！ — рявкнул тот, что с ножом, и сильнее нажал лезвие. На шее Лоренцо выступила тонкая, ярко-алая полоска крови, и несколько капель скатились по ключице, впитываясь в воротник одежды. — 一つの言葉そもそもの私の回答のカット自身!» И в это мгновение что-то неуловимо, но разительно изменилось. Взгляд Лоренцо — испуганный, затравленный, полный слёз — вдруг стал совершенно другим. Твёрдым, холодным, расчётливым. Собранным, как лезвие ножа. За долю секунды до того, как это произошло, Мико поняла: он ждал именно этого момента. Он играл. Лоренцо рванулся в сторону с такой скоростью, что бандит с ножом не успел даже моргнуть. Лезвие полоснуло по воздуху, оставив лишь тонкий свист, и в ту же секунду рука Лоренцо метнулась к поясу, где под футболкой скрывалась кобура. Маленький, компактный, смертоносный пистолет оказался в его ладони быстрее, чем человеческий глаз мог уследить за движением. Два выстрела прозвучали почти слитно, слившись в один оглушительный грохот, от которого заложило уши. Два тела рухнули на пол вагона, заливая сиденья кровью, которая хлынула из ран тугой, пульсирующей струёй. Запах пороха мгновенно смешался с запахом крови и пота, создавая тот особенный, тошнотворный аромат смерти, который Мико знала слишком хорошо. Лоренцо вскочил на ноги, тяжело, прерывисто дыша, и посмотрел на Мико. Его лицо было бледным, но глаза горели тем особенным, бешеным огнём, который появляется только после схватки не на жизнь, а на смерть. Но рука с пистолетом даже не дрожала. — Grazie per aver distratto — выдохнул он, и в этом вздохе было столько всего — и благодарность, и облегчение, и извинение за то, что заставил её волноваться, — что Мико просто кивнула, принимая всё это. И вдруг они оба замерли, глядя друг на друга, и в их глазах одновременно вспыхнуло осознание. — Agosto! よみがえります! — выдохнули они хором и, не сговариваясь, рванули назад, в тот вагон, где оставили его одного.

***

Август стоял посреди прохода с неестественно прямой спиной, медленно, демонстративно медленно подняв руки вверх. На него были направлены сразу три ствола — двое мужчин в штатском, неприметные, как тараканы, и один в форме проводника держали его на прицеле с той профессиональной уверенностью, которая не оставляла сомнений: эти люди знают, что делать. Пассажиры, которые ещё недавно дремали или бездумно пялились в телефоны, теперь вжались в кресла, стараясь стать невидимыми, с ужасом наблюдая за происходящим сквозь щёлки прикрытых век. Кто-то тихо, надрывно плакал, уткнувшись лицом в ладони. Кто-то беззвучно шевелил губами, творя молитву. Мать прижимала к себе ребёнка, заслоняя его собственным телом. — でも、 — усмехнулся тот, что был, видимо, главным — коренастый, с короткой стрижкой и холодными, как у рыбы, глазами. — スマートしております。 ん. だけます。 В этот момент дверь вагона с оглушительным грохотом распахнулась, ударившись о стену. На пороге стояли Мико и Лоренцо. Мико — с окровавленным рукавом, забрызганным лицом и ледяным, пугающим спокойствием во взгляде. Лоренцо — с пистолетом в руке, тяжело дышащий, с бешеной, почти злой улыбкой, обнажающей зубы. — でのご滞在を皆さまれ! — рявкнул Лоренцо, обращаясь к пассажирам, но глядя при этом прямо в глаза бандитам. — 静かな滞在となくすごく痛いです。 たように静か！ Пассажиры вжались в кресла ещё сильнее, если это вообще было возможно. Мико шагнула вперёд, и в её руке, откуда-то из складок одежды, с почти неуловимым шелестом появился веер. Обычный с виду японский веер, расписанный иероглифами и цветами сакуры. Но Август знал: края этого веера заточены до бритвенной, нечеловеческой остроты. Это было оружие, с которым Мико не расставалась никогда, оружие, которое превращало хрупкую девушку в смертоносный вихрь. Главный из бандитов скосил на неё глаза, и на его лице появилась презрительная усмешка. — 何だこの玩具、う。 — хмыкнул он, и в его голосе слышалась откровенная насмешка. — 名前で親身ながらにしましたお付き合いをしている彼に個? Он не договорил. Август, почувствовав, что внимание врага на долю секунды переключилось с него на Мико, сделал своё дело. Подсечка — быстрая, жёсткая, отточенная до совершенства годами тренировок. Главный бандит рухнул на пол, выронив пистолет, и его голова с глухим стуком встретилась с полом. В следующее мгновение Лоренцо выстрелил дважды, почти не целясь — чистая интуиция и многолетний опыт. Двое оставшихся, не успев даже среагировать, осели на пол, заливая сиденья кровью. — 乗すのでぜひご覧下さいませ。 — крикнул Лоренцо, разворачиваясь к людям и указывая пистолетом на выход. — 車の車！ しあり。 Люди, подгоняемые страхом, рванули к двери, толкаясь, падая, поднимаясь и снова продолжая бег. Через несколько секунд вагон опустел, оставив только своих и поверженных врагов. Тишина, наступившая после топота ног и криков, была оглушительной. Август подобрал один из пистолетов, привычно проверил обойму, передёрнул затвор. Лоренцо держал на прицеле вход, его глаза лихорадочно бегали, оценивая обстановку. А Мико склонилась над главным бандитом, который приходил в себя и пытался подняться, мыча что-то нечленораздельное. — 言 — тихо сказала она, и в её голосе было столько стали, столько нечеловеческой, ледяной угрозы, что мужчина замер, даже не закончив движение. — の名前です。 送ったのですか？ — この商品をお… — прохрипел он, сплёвывая кровь из разбитой губы, и вдруг резко, отчаянно дёрнулся, выхватывая из-за пояса спрятанный нож. Мико даже не моргнула. Её веер мелькнул в воздухе быстрее, чем глаз успел зафиксировать движение, и бандит взвыл — нож выпал из порезанной до кости руки, заливая пол тугой алой струёй. Отчаянный крик. — いいただきま — Мико наступила ему на грудь острым носком гэта, не давая подняться, и слегка надавила, заставляя хрипеть. — および立つブログが数多くあります。 た! — 鳥… — выдохнул мужчина, глядя на неё с ужасом, понимая, что против этой женщины у него нет и никогда не было ни единого шанса. — Hör auf mit ihm, — холодно, как сама смерть, приказал Август. В этот момент дверь снова с грохотом распахнулась, и в вагон ворвались новые люди — человек пять, может, шесть, вооружённых до зубов, с холодными, решительными лицами. Подмога. Глаза их мгновенно оценили обстановку, и пистолеты вскинулись, целясь в Августа, Лоренцо и Мико. И в следующую секунду пространство взорвалось хаосом. Мико двигалась как ветер — быстрая, неуловимая, смертоносная. Её веер сверкал в тусклом свете вагонных ламп, оставляя за собой алые, кровавые росчерки. Один из нападавших схватился за горло, из которого вдруг хлынул фонтан крови, и рухнул на пол, заливая всё вокруг. Второй, целившийся в Августа, вдруг закричал диким, нечеловеческим голосом — веер Мико рассёк ему руку до самой кости, перерубив сухожилия, и пистолет с глухим стуком упал на пол. Август стрелял, прикрывая её спину, экономно, точно, каждый выстрел находил цель. Лоренцо бил, с другой стороны, отсекая нападающих от входа. Но Мико была везде. Она заслоняла Августа собой, принимая удары на свои предплечья, уводя от выстрелов, и в каждом её движении была не просто жажда победы — была яростная, бескомпромиссная, почти материнская защита. Она готова была умереть за него, и это читалось в каждом взмахе её окровавленного веера. — Posteriore! — крикнул Лоренцо, и Мико мгновенно развернулась, встречая нового противника, который уже целился в спину Августу. Веер вошёл ему в плечо по самую рукоятку, и мужчина заорал так, что заложило уши, выронив оружие. Мико с силой выдернула веер, и кровь брызнула фонтаном, заливая её лицо, её кимоно, пол, стены, сиденья. Горячая, липкая, солёная — она заливала глаза, но Мико даже не моргнула. Август выстрелил ещё дважды — ещё двое упали, сражённые наповал. Лоренцо добил последнего, целясь в голову с холодной, расчётливой жестокостью. В вагоне запахло порохом, кровью, смертью и чем-то ещё — сладковатым запахом страха и пота. Тела лежали в проходах, на сиденьях, друг на друге, забрызгивая всё вокруг алым. Кто-то из нападавших ещё слабо стонал, кто-то дёргался в предсмертных конвульсиях, кто-то уже затих навсегда, глядя в потолок остекленевшими глазами. И вдруг, так же внезапно, как и начался, хаос прекратился. Наступила тишина. Звенящая, гулкая, оглушительная тишина, в которой было слышно лишь тяжёлое, прерывистое дыхание троих выживших и мерный стук колёс, который всё это время не останавливался ни на секунду. Мико стояла посреди этого ада, этого кровавого месива, тяжело, с хрипом дыша, сжимая в руке окровавленный веер. Её одежда, была залита чужой кровью — она пропитала ткань насквозь, тяжелила её, липла к телу. Лицо было забрызгано, волосы слиплись от крови, но в глазах не было ничего — только пустота. Абсолютная, всепоглощающая пустота человека, который только что убивал и видел смерть. Август, тяжело дыша, сунул пистолет за пояс и осторожно, боясь спугнуть, коснулся её плеча. Она вздрогнула, словно от удара током, и резко обернулась, но взгляд её был по-прежнему пуст. — Miko… — тихо, очень тихо сказал он, стараясь, чтобы голос звучал как можно мягче. — Bist du in Ordnung? Она медленно, очень медленно, словно через силу, повернула голову, посмотрела на него, и в её взгляде, в самой глубине этих ледяных глаз, появилось что-то человеческое. Искра. Тепло. — ています。 — спросила она хрипло, срывающимся голосом, и в этом вопросе было столько боли, столько напряжения, столько страха за него, что у Августа сжалось сердце. — Intakt, — кивнул он, глядя прямо в её глаза. — Intakt, Miko. Dank dir. Мико выдохнула — долго, с облегчением, со всхлипом, — и вдруг покачнулась. Колени её подогнулись, и она начала оседать на пол, залитый кровью. Август мгновенно подхватил её, прижимая к себе, не давая упасть в это месиво. Лоренцо, закончивший осматривать тела и добивать раненых, подошёл к ним, тяжело, с хрипом дыша. Его лицо было бледным, на лбу выступила испарина, но глаза были ясными. — Dobbiamo andare, — сказал он, окидывая взглядом кровавую бойню. — La polizia sta arrivando. E, forse, non solo la polizia… non possiamo restare qui. Август кивнул, крепче прижимая к себе обмякшую Мико. Лоренцо подхватил её, с другой стороны, и они, перешагивая через тела, скользя по лужам крови, двинулись к выходу из этого кошмара. Малый тренировочный зал, который ещё утром гудел от энергичных движений и звонких команд Мико, сейчас напоминал зал ожидания в забытом богом аэропорту — то же томление, та же неизвестность, то же чувство, что время тянется бесконечно, резиново, издевательски медленно. Солнечный свет, ещё недавно такой радостный и бодрящий, теперь казался назойливым, он подчёркивал каждую пылинку, каждую морщинку на лицах, каждую складку на белых кимоно семерых новичков, которые сидели кто где — на скамьях, на матах, на подоконниках, — и с каждой минутой их лица вытягивались всё больше, становясь похожими на маски из театра Но. — А тренировка точно будет? — в сотый раз, наверное, спросил Лиам, ёрзая на скамье и поглядывая на дверь с таким выражением, словно ждал, что оттуда вот-вот выскочит чудовище, которое либо сожрёт его, либо объявит, что всё отменяется. — Мы уже час тут сидим. Час! Я мог бы за это время поесть, поспать, сходить в душ, наконец, перечитать всего Толстого, выучить японский и написать мемуары! А я просто сижу и смотрю, как эта дверь надо мной издевается. — Может, ребята где-то задержались? — задумчиво произнесла Мари, сидя в позе лотоса с идеально прямой спиной, которая, казалось, была готова простоять так вечность. В отличие от Лиама, она, кажется, вообще не испытывала дискомфорта от ожидания — наоборот, выглядела так, словно медитировала, достигнув нирваны. — У них же наверняка куча дел, помимо наших тренировок. Может, их Харуко вызвала. Или Генрих. Или вообще какие-то важные люди из Токио приехали. — Или что-то случилось, — нахмурился Саша, и его голос прозвучал глухо, выдавая внутреннее напряжение, которое росло с каждой минутой, как снежный ком, готовый обрушиться лавиной. Он сидел у стены, поджав под себя ноги, и нервно теребил край пояса, уже накрутив на палец такую тугую петлю, что палец начал синеть. Мысли крутились вокруг одного: Август. Август, который всегда был пунктуален до маниакальности, который появлялся ровно за минуту до начала, который никогда не опаздывал ни на секунду. Август, который говорил, что точность — вежливость королей и вообще основа всего. Где он? Что с ним? Вчерашний разговор о Сомове, о слежке, о всех этих тёмных делах — всё это всплывало в памяти яркими, болезненными вспышками, окрашивая ожидание в тревожные, почти чёрные тона. Саша видел перед глазами лицо Генриха, его чёрные очки, его спокойную, пугающую улыбку. И внутри всё сжималось от нехорошего предчувствия. — Нельзя так сидеть без дела! — Вика вскочила со скамьи так резко, что её волосы взметнулись, словно пламя костра на ветру. Глаза её горели азартным, почти бешеным огнём. — Мы что, просто будем ждать, как нашкодившие котята, которых поставили в угол? Давайте спаррингуйтесь! — Что? — Лиам поднял голову и посмотрел на неё с неподдельным ужасом, который быстро сменился обречённостью. — Ты с ума сошла? Мы после утренней тренировки еле ноги таскаем! Я сейчас даже палочки для еды держать не могу, что уж говорить о боевых искусствах! — Вот и проверим, чему научились! — Вика уже вышла в центр зала и встала в боевую стойку, глядя на Лиама с вызовом, который не оставлял сомнений — просто так она не отстанет. — Давай, Лиам, не трусь! Я буду нежной. Обещаю. — Я тебе не верю, — буркнул Лиам, но поднялся и, кряхтя, поплёлся к ней, как приговорённый к казни. — Если я сломаюсь — ты будешь меня чинить. И кормить с ложечки. И на ручках носить. И колыбельные петь. — Договорились, — усмехнулась Вика и сразу перешла в атаку. Они сошлись. Вика двигалась быстро, резко, с той особенной грацией, которая была у неё с самого начала — грацией хищницы, родившейся с инстинктом убийцы. Её удары были точными, выверенными, но в то же время в них чувствовалась сдерживаемая сила — она явно не вкладывалась в полную мощь, давая Лиаму шанс. Лиам, поначалу неуклюжий и медлительный, словно сонный медведь, только что вылезший из берлоги, постепенно входил в ритм. Его движения становились всё увереннее, всё осмысленнее. Он уже не просто отмахивался, а пытался блокировать, уходить, даже контратаковать. — Локти выше! — крикнул Оливер со скамьи, подаваясь вперёд и чуть не падая от усердия. — Лиам, локти! Ты открываешь корпус! Она тебя сейчас в печень достанет! — Сам знаю! — огрызнулся Лиам, но послушно поправил руки, и блок стал жёстче, надёжнее. — Нога! — добавила Мари, подаваясь вперёд и чуть не теряя равновесие в своей позе лотоса. — Левая нога у тебя вообще не работает! Ты на ней стоишь или танцуешь вальс? Вика сделала обманный выпад, и Лиам, попытавшись уклониться, споткнулся о собственную ногу и едва не упал, но в последний момент удержался, схватившись за воздух и сделав немыслимое кульбит, который закончился вполне устойчивой стойкой. — Неплохо! — похвалила Вика, останавливаясь и давая ему перевести дух. — Спасибо, — пропыхтел Лиам, вытирая пот со лба рукавом кимоно. — Я прямо расчувствовался от такой высокой оценки. Может, теперь я могу пойти поесть? — Нет, — отрезала Вика, но в её глазах плясали черти. — Теперь следующий. А ты отдышись и посмотри, как работают профессионалы. — Теперь моя очередь! — Мари вскочила и подбежала к ним, сияя от предвкушения. В её обычно спокойных глазах зажёгся азартный огонёк. — Вика, давай! Я хочу попробовать тот захват, который Мико показывала! Тот, через бедро! — Давай, — кивнула Вика, принимая стойку. — Только не жалуйся потом, что я тебя замучила. Они закружились в танце атаки и защиты. Мари, в отличие от Лиама, двигалась мягче, текуче, как вода, как горный ручей, но с каждым разом всё увереннее, всё точнее. Вика подстраивалась под неё, то ускоряясь, то замедляясь, давая возможность почувствовать ритм, поймать кураж, поверить в свои силы. — Хорошо! — кричал Оливер, вскакивая и начиная ходить вокруг них, как заправский тренер на ринге. — Мари, не бойся, дави! Она не стеклянная, она выдержит! Мари сделала захват, и — о чудо! — Вика позволила себя повалить, мягко опускаясь на маты и подставляя плечо, чтобы смягчить падение. Это было не просто поддавки — это был танец, где один ведёт, а другой следует, но при этом оба творят красоту. — Есть! — заорал Лиам, вскакивая и подбегая к ним. — Мари, ты гений! Ты просто монстр! Я горжусь, что знаю тебя! — Сама не ожидала, — улыбнулась Мари, помогая Вике встать и сияя от счастья, как начищенный самовар. — Это было так легко! — Обижаешь, — фыркнула Вика, но без злости, скорее с одобрением. — Ладно, теперь давай с Оливером. Оливер вышел в центр, разминая плечи. Он двигался спокойно, уверенно, без лишней суеты. Мари атаковала, но он легко уходил, блокировал, перехватывал инициативу. Их бой был красивым — плавным, текучим, почти как танец. — Хорошо идут, — заметил Лиам, подходя к Саше. — Смотри, как Оливер работает. У него прирождённое чувство ритма. — Ага, — рассеянно кивнул Саша, но мысли его были далеко. — Саш, — Лиам тронул его за плечо. — Ты как? Выглядишь так, будто призрака увидел. — Всё нормально, — соврал Саша, отводя взгляд. — Не ври, — Лиам вздохнул. — Я понимаю, ты за Августа переживаешь. Но давай так: если через час они не появятся, мы пойдём искать. Вместе. А пока — отвлекись. Иди, побейся с кем-нибудь. Это помогает. Саша посмотрел на него, на его серьёзное, непривычно сосредоточенное лицо, и кивнул. — Ладно. Давай с тобой. — Я? — Лиам попятился. — Ты же меня сделаешь! — Не сделаю, — Саша почти улыбнулся. — Ты же сам сказал — отвлечься. Они вышли в центр, и Саша встал в стойку. Лиам, собравшись, атаковал первым — резко, неожиданно, вложив в удар всю свою неуклюжую мощь. Саша ушёл в сторону, перехватил его руку, но не стал бросать — просто отпустил, давая шанс попробовать снова. — Хорошо, — сказал он. — Ещё. Лиам атаковал снова, и Саша снова ушёл, но на этот раз чуть медленнее, позволяя Лиаму коснуться себя. Тот просиял. — Я тебя достал! — Достал, — кивнул Саша. — Молодец. Они продолжили. Саша двигался почти на автомате, тело работало само, а мысли были далеко — там, где сейчас мог быть Август. Но Лиам, чувствуя его состояние, не давил, не пытался победить — просто двигался рядом, создавая иллюзию боя, давая возможность выплеснуть напряжение. — Спасибо, — тихо сказал Саша после очередной атаки. — Не за что, — так же тихо ответил Лиам. — Тренируетесь? — раздался голос от двери, и этот голос резанул по тишине, как нож по стеклу. Все обернулись. В проёме стоял Ваня — в повседневной одежде, не в кимоно, и вид у него был какой-то… странный. Напряжённый, что ли. Даже испуганный, но тщательно скрывающий этот испуг. — Ваня? — Лиам, всё ещё стоящий в центре зала рядом с Сашей, приподнял голову и уставился на вошедшего. — А ты чего тут? Тоже тренировку ждёшь? Присоединяйся, у нас весело! Ваня вошёл в зал, и Саша заметил, как он напрягся — плечи расправились, спина выпрямилась, лицо стало серьёзным, почти суровым, маска невозмутимости закрыла его, как забрало шлема. — Глава просил передать, — сказал он твёрдо и чётко, чеканя каждое слово, словно зачитывал приговор, — что ваша тренировка на сегодня отменяется.

Тишина.

Настоящая, густая, осязаемая тишина повисла в зале, заполнив каждый угол, каждую щель. Даже пылинки, казалось, перестали танцевать в лучах солнца, замерли в воздухе, прислушиваясь. Сердце Саши пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, бешено, отчаянно. — Что? — первой опомнилась Вика, и её голос прозвучал резко, как выстрел. — Как отменяется? Почему? У них что-то случилось? — Что случилось с Мико? — вскочила Мари, и в её голосе послышалась неподдельная тревога, смешанная с ужасом. — С Лоренцо? С Августом? — Они в порядке? — Лиам подошёл ближе, вглядываясь в лицо Вани. — С ними всё хорошо? Вопросы сыпались со всех сторон, как град, как камни, обрушивающиеся на голову. Ваня стоял, принимая этот шквал на себя, и лицо его оставалось непроницаемым, но Саша, наблюдавший за ним, заметил, как дёрнулся уголок его рта, как на мгновение дрогнули ресницы. — Мне ничего не сказали, — ответил он, и в его голосе послышались извиняющиеся нотки, смешанные с усталостью. — Честно. Просто передали, что сегодня тренировки не будет, и всё. Я не знаю больше ничего. — Но почему? — не унималась Вика, подходя к нему почти вплотную. — Они заболели? Уехали? Их вызвали куда-то? Что случилось? — Я правда не знаю, — Ваня развёл руками, и в этом жесте было столько беспомощности, что даже Вика немного отступила. — Может, какие-то срочные дела. У них же куча обязанностей помимо нас. Может, Харуко их вызвала. Я не знаю. — А Генрих? — вырвалось у Саши раньше, чем он успел подумать, раньше, чем смог остановить себя. Все обернулись к нему. Ваня посмотрел внимательно, с какой-то странной смесью понимания и настороженности, и в его взгляде Саша прочитал что-то, отчего внутри всё похолодело. — Глава просто попросил передать, — повторил Ваня, и голос его звучал глухо, как из глубокого колодца. — Больше ничего не сказал. Саша почувствовал, как внутри всё холодеет, как кровь отливает от лица, как руки становятся ледяными. Генрих. Опять Генрих. Это было связано с ним, Саша чувствовал нутром, каждой клеткой, каждым нервом. Все эти разговоры о Сомове, о слежке, о том, что Августу угрожает опасность — и вот теперь он исчез. Пропал. Растворился. — Ладно вам, — Ваня попытался улыбнуться, разрядить обстановку, но улыбка вышла натянутой, неестественной, как маска. — Может, у них правда важные дела. В конце концов, они не обязаны отчитываться перед нами. Давайте лучше вечером отдохнём? Сходим куда-нибудь, посидим, выпьем чаю, расслабимся. Отвлечёмся. — Отдохнём? — переспросил Лиам, и в его голосе послышалось сомнение, смешанное с недоверием. Ребята переглянулись. В словах Вани была логика, железная, неоспоримая логика, но Саша чувствовал, как внутри нарастает тревога, как она заполняет всё существо, не оставляя места для здравого смысла. — Может, он прав, — неуверенно сказала Мари, кусая губы. — В конце концов, они взрослые люди. У них могут быть свои дела, о которых мы не знаем. — Свои дела, — эхом повторила Вика, но в её голосе слышалось сомнение, смешанное с раздражением. — Конечно. У всех свои дела. — Ладно, — Лиам вздохнул и махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Пошли обедать. А после… посмотрим. Может, и правда отдохнём. В конце концов, голодным думается хуже. Они начали собираться, переговариваясь вполголоса, строя догадки и предположения, которые тут же рассыпались в прах. Кто-то предполагал, что у них совещание, кто-то — что они уехали в город, кто-то — что заболели. Но Саша остался стоять на месте, глядя на дверь, за которой скрылся Ваня, унося с собой свои тайны. Он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как холодный пот выступает на спине, как руки дрожат мелкой противной дрожью. Все эти разговоры о том, что «ничего страшного», «просто дела», «всё хорошо» — они не успокаивали. Только усиливали тревогу, делали её острее, невыносимее. — Саш, ты идёшь? — окликнул его Лиам уже от двери. — Да, — отозвался Саша, но не двинулся с места, прикованный к полу невидимыми цепями. — Саш? — Лиам сделал шаг обратно, вглядываясь в его лицо. — Ты как? — Иду, — выдохнул Саша и заставил себя оторваться от двери, сделать шаг, потом другой. Он пошёл за друзьями, но каждый шаг давался с трудом, словно ноги налились свинцом. В голове крутилась только одна мысль, одна картинка, одно имя. Вечер опустился на академию мягко, почти незаметно — как шёлковый платок, невесомо брошенный на усталые плечи уставшего путника, как тихий выдох после долгого напряжённого дня. Солнце уже давно скрылось за острыми вершинами гор, оставив после себя лишь багровый отблеск на горизонте — последний крик уходящего света, который медленно угасал, растворяясь в глубокой синеве ночного неба. Первые звёзды робко зажигались одна за другой, словно боясь потревожить величественный покой этого древнего места. В саду, вдоль извилистых гравийных дорожек, зажглись бумажные фонарики — их тёплый, дрожащий, живой свет создавал атмосферу уюта и покоя, так разительно контрастировавшую с тем, что творилось в душе Саши. Тени от фонарей плясали на листьях деревьев, на глади пруда, на лицах идущих, делая этот вечер почти сказочным, нереальным. Шестеро молодых людей медленно брели по дорожкам, наслаждаясь долгожданной прохладой после душного, выматывающего дня. Воздух был напоён тонкими, едва уловимыми ароматами — цветущая сакура, ночные фиалки, влажная после дневной жары земля и та особенная, ни с чем не сравнимая горная свежесть, от которой кружилась голова и хотелось дышать глубже, полной грудью. Где-то вдалеке, за поворотом, журчал ручей — его тихий, успокаивающий голос вплетался в общую симфонию вечера, навевая мысли о чём-то вечном, неизменном, умиротворяющем. — Знаете, а ведь тут красиво, — задумчиво произнесла Мари, оглядываясь по сторонам и пытаясь впитать в себя каждую деталь этого пейзажа. — Когда тренируешься, совсем не замечаешь. Только пот, боль и «дыши глубже». А сейчас… такое ощущение, что мы в другом мире. В каком-то старом японском кино. — Мы и есть в другом мире, — усмехнулся Оливер, идя рядом с ней и то и дело поглядывая на неё с той особенной теплотой, которая появляется у людей, чувствующих друг друга. — В Японии, в горах, в древней академии боевых искусств. — Я про другое, — Мари ткнула его локтем в бок, но беззлобно, скорее для порядка. — Про атмосферу. Про этот покой. Дома такого не бывает. Дома вечно куда-то бежишь, суетишься, в телефоне тонешь. А здесь… время будто застыло. — Дома у тебя интернет и пицца, — философски заметил Лиам, с хрустом откусывая огромный кусок яблока, которое умудрился стащить в столовой прямо перед уходом. — Тоже неплохо. Я бы сейчас за пиццу душу продал. — Ты вечно хочешь есть, — покачала головой Вика, но в её голосе слышалась скорее привычная насмешка, чем осуждение. — Мы только поужинали! — Это было полчаса назад! — возмутился Лиам, чуть не подавившись яблоком. — За полчаса можно снова проголодаться. Это закон природы, фундаментальный! Не я его придумал. Они рассмеялись — легко, свободно, как могут смеяться только очень молодые люди, у которых впереди ещё целая жизнь, полная открытий. Все, кроме Саши. Саша шёл чуть поодаль, намеренно держась позади компании, и его взгляд то и дело утыкался в спину Вани, который шагал впереди рядом с Викой. Ваня что-то тихо рассказывал, иногда улыбался, и в его улыбке было столько искренней доброжелательности, что Саша чувствовал себя ещё более неуютно. Ревность, сегодняшнее напряжение, бесконечные мысли об Августе — всё это сплелось в тугой, болезненный комок, который создавал невидимую, но осязаемую стену между ним и остальными. И особенно между ним и Ваней. Ваня, кажется, не замечал этого — или делал вид, что не замечает. Он был погружён в разговор с Викой, и Саша слышал обрывки фраз о каких-то тонкостях в технике, о дыхании, о предстоящих экзаменах. Нормальный, живой разговор. Но Саша всё равно не мог заставить себя подойти ближе. Мысли об Августе не отпускали ни на минуту. Они грызли изнутри, не давали покоя, отравляли каждый миг этого прекрасного вечера. Где он? Что с ним? Почему его нет? Все эти вопросы крутились в голове с навязчивостью заевшей пластинки, и чем темнее становилось небо, тем громче они звучали. — Смотрите! — воскликнула Мари, указывая куда-то в сторону. Её голос вырвал Сашу из омута мрачных размышлений. — Там пруд! И мостик! Ну точно, как в кино про самураев! — Хочешь сфоткаться? — поддел Оливер. — Поставишь подпись «Самурайский вайб». — Здесь нет связи, — напомнил Лиам с набитым ртом. — Так что придётся просто любоваться, как древние люди. Они подошли к небольшому пруду, в центре которого на крошечном островке возвышалась карликовая сосна — изогнутая ветрами, но гордая и прекрасная в своём одиночестве. Вода была тёмной, почти чёрной, и в ней, как в зеркале, отражались первые робкие звёзды, только начинающие загораться на вечернем небосводе. Мостик, перекинутый через пруд, был сделан из тёмного, почти чёрного дерева, покрытого благородной патиной времени. Казалось, он стоял здесь всегда. — Красота какая… — выдохнула Мари, и в её голосе слышалось искреннее восхищение. — Я бы тут посидела вечность. Просто смотрела на воду и ни о чём не думала. — А я бы поспал, — зевнул Лиам во весь рот. — Но красота тоже ничего. Совместил бы приятное с полезным: спал бы на мостике и любовался. — Ты бы упал в пруд, — резонно заметила Вика. — Ну и что? Вытащите, — безмятежно отозвался Лиам. Они постояли ещё немного, любуясь видом, и в этой тишине, нарушаемой лишь плеском воды и далёкими голосами ночных птиц, было что-то почти медитативное. Но Саша не мог раствориться в этой красоте — слишком много тревоги накопилось внутри. Первыми решили уйти Оливер и Мари. — Ладно, ребят, — Оливер обнял Мари за плечи, и в этом жесте было столько естественной, спокойной нежности, что Саша снова почувствовал укол зависти. — Мы, наверное, пойдём. Хотели на горячий источник заглянуть, пока он не закрылся. — Точно, — кивнула Мари, потирая плечо. — Я чувствую себя так, будто меня вчера переехало стадо слонов. Надо срочно расслабляться. — Идите, идите, — махнула рукой Вика. — Завтра увидимся. Оливер и Мари ушли, держась за руки, и в их удаляющихся фигурах, освещённых мягким светом фонарей, было столько уюта, столько тепла, столько единения, что Саша на мгновение прикрыл глаза. Им не нужно ничего скрывать. Они могут быть вместе открыто, не боясь ничьих взглядов. — А я, пожалуй, пойду медитировать, — неожиданно сказала Вика, потягиваясь так, что хрустнули суставы. — Мико говорила, что вечерняя медитация помогает закрепить дневные навыки и успокаивает ум. Надо попробовать. А то у меня в голове до сих пор все эти захваты и броски. — Ты становишься настоящим монахом, — хмыкнул Лиам. — Смотри, не улетишь в нирвану без нас. А то придётся тебя оттуда вызволять. — Не улечу, — улыбнулась Вика. — Если что, приземлюсь на тебя. Спокойной ночи. Она ушла в сторону главного корпуса, и её волосы ещё долго мелькали в свете фонарей, пока не скрылись за поворотом, оставив после себя лишь лёгкое воспоминание. — Ну а я, — Лиам зевнул так, что, кажется, челюсть едва не вывихнул, — пожалуй, пойду подушку обнимать. Сегодня был тяжелейший день. Особенно для моей бедной спины, которая, кажется, решила меня покинуть. — Иди уже, — улыбнулся Саша, впервые за весь вечер улыбнувшись искренне, по-настоящему. Усталость Лиама была какой-то заразительно-уютной. — Ты как? — Лиам вдруг остановился и внимательно посмотрел на Сашу. В его глазах мелькнуло беспокойство. — Нормально? — Нормально, — соврал Саша, отводя взгляд. — Иди. Завтра встретимся. — Ладно, — Лиам хлопнул его по плечу, чуть сильнее, чем следовало, но это было скорее проявлением дружеской заботы. — Если что — зови. Я хоть и хочу спать, но для друга всегда найду силы. Он ушёл, насвистывая какую-то незамысловатую мелодию, и вскоре его шаги затихли вдали, растворились в ночной тишине. Саша остался один. Он постоял ещё немного у пруда, глядя на отражение звёзд в тёмной воде. Мысли кружились в голове, как ночные мотыльки вокруг фонаря — бестолково, тревожно, безысходно. Он уже собрался идти к себе, в пустую комнату, где так остро будет чувствоваться отсутствие Августа, как вдруг услышал за спиной шаги. — Саш, подожди. Он вздрогнул и резко обернулся. Из тени старого клёна, которую не разгонял свет фонарей, вышел Ваня. Оказывается, он никуда не ушёл, а всё это время тихо стоял там, наблюдая за тем, как расходится компания. — Ваня? — Саша нахмурился, чувствуя, как внутри снова закипает знакомая неловкость. — Ты чего не ушёл? Я думал, ты с Викой ещё… — Нам надо поговорить, — серьёзно сказал Ваня, подходя ближе. В свете фонаря его лицо казалось необычно серьёзным, даже суровым. — Я понимаю, что ты, может, не хочешь, что тебе неловко, но… надо. Правда. Саша почувствовал, как сердце пропустило удар. — О чём? — О тебе. Обо мне. Об Августе, — Ваня вздохнул, и в этом вздохе было столько усталости, сколько Саша никогда в нём не замечал. — Я вижу, как ты на меня смотришь. И, кажется, понимаю, почему. Саша молчал, не зная, что ответить. Слова застряли где-то в горле, не желая выходить наружу. — Слушай, — Ваня подошёл почти вплотную и остановился, глядя ему прямо в глаза. В этом взгляде не было ни злости, ни обиды — только какая-то усталая мудрость. — Я хочу объясниться. Насчёт того, что ты слышал. Насчёт Августа. Потому что, между нами, какое-то напряжение, а мне это не нравится. Мы тут все в одной лодке. — Не надо, — Саша отвернулся, уставившись на тёмную воду пруда. — Ты никому ничего не должен объяснять. — Должен, — мягко, но настойчиво сказал Ваня. — Раз ты так реагируешь — значит, должен. Позволь мне сказать. Просто выслушай. Саша молча кивнул, не в силах выдавить из себя ни слова. Руки его дрожали, и он спрятал их в карманы кимоно. — Понимаешь, — начал Ваня, и в его голосе послышалась какая-то особенная, благоговейная интонация, которой Саша раньше не слышал. — Те, кто действительно учатся и живут в академии, с самого первого дня приносят клятву верности. Не просто слова, не формальность — настоящую клятву, кровью, если хочешь знать. Мы обещаем служить династии Ямамото и Майер. До последнего вздоха. Он помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил: — За то, что они дают нам дом, защиту, еду, кров и бесценные знания о боевых искусствах, которые невозможно получить больше нигде. Здесь учат не просто драться — здесь учат жить. Понимаешь? Это не просто школа, это… семья. Странная, сложная, но семья. Он замолчал, и в тишине было слышно только журчание ручья и далёкое уханье совы. — Для нас Генрих — не просто человек, — продолжил Ваня, и его голос дрогнул. — Он — глава, отец, наставник. Фигура, перед которой преклоняются. Его слово — закон. Его воля — судьба. А его племянник, Август… — Ваня покачал головой, и в этом жесте было столько искреннего, почти детского восхищения, что Саша невольно обернулся. — Ты даже не представляешь, что значит для простого ученика просто увидеть его. Поговорить с ним. Получить от него совет. Не каждому чёрному поясу, понимаешь? Не каждому, кто здесь десять лет, суждено разговаривать с Мико и Августом на равных. А я — я, простой красный пояс, который ещё вчера был зелёным — могу подойти к ним, спросить, и они отвечают. Они тратят на меня своё время. Своё драгоценное время. В голосе Вани послышалась такая неподдельная, такая искренняя гамма чувств — благоговение, радость, гордость, — что у Саши защипало в глазах. — Август для меня — недостижимая мечта, — тихо сказал Ваня, и каждое его слово падало в тишину, как камешек в глубокий колодец. — Не в том смысле, в котором ты, наверное, подумал в обед. А в смысле… ну, как для фаната — встретить кумира. Того, на кого хочешь быть похожим. Понимаешь? Я просто… я восхищаюсь им. Как мастером. Как человеком, который столько всего достиг, который столько пережил и при этом остался человеком. И когда он разговаривает со мной, когда улыбается, когда поправляет мою руку — для меня это счастье. Настоящее, детское, глупое счастье. Саша слушал и чувствовал, как внутри тает тот ледяной, колючий комок, который душил его весь день, всю эту бесконечную вечность без Августа. — Я думал… — начал он и замолчал, потому что слова казались такими ничтожными. — Я знаю, что ты думал, — усмехнулся Ваня, и в этой усмешке не было обиды — только понимание. — Вика сказала. Хотела видимо, как лучше… ты только не обижайся на неё. Саша почувствовал, как краска стыда заливает щёки, шею, даже уши, наверное, сейчас горели алым. — Она помогла разъяснить чем была вызвана твоя агрессия, — Ваня развёл руками, и в этом жесте была полная капитуляция. — Вы с Августом вместе. — И ты… — Саша не знал, как спросить, как сформулировать вопрос, который вертелся на языке. — И я ничего такого в этом не вижу, — просто сказал Ваня, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Совсем. Ничего. Для меня это просто… ну, нормально. Вы нравитесь друг другу — и хорошо. Выбираете друг друга — и замечательно. Какая разница, кто кого любит? Главное, чтобы по-настоящему. Саша смотрел на него и не верил своим ушам. После всех этих дней страха, после вечного оглядывания, после бесконечного «что скажут люди» — услышать такое просто, без пафоса, без лишних слов. — Правда? — выдохнул он. — Правда, — кивнул Ваня, и улыбка его была тёплой, почти братской. — Я в академии вырос. Здесь учатся люди со всего мира, с разными традициями, разными взглядами, разной верой. И если кто-то кого-то любит — это его дело, его счастье. Главное, чтобы человек был хороший. А Август — хороший. Лучше многих. И ты, кажется, тоже. Хотя поначалу я думал, что ты просто избалованный мажор, который приехал сюда развлекаться. Саша фыркнул, невольно улыбнувшись. Напряжение отпускало, уходило, растворялось в ночном воздухе. — Я и есть избалованный мажор, — признал он честно. — Но стараюсь это исправить. Правда стараюсь. — Старайся, — усмехнулся Ваня. — А я, если что, помогу. И тайну сохраню. Обещаю. Могила. Они помолчали, глядя на звёзды, которые теперь отражались в пруду тысячами крошечных огоньков. Тишина была уютной, почти домашней. — Вань, — тихо сказал Саша, чувствуя, что настал момент задать главный вопрос. — А что случилось с Мико, Лоренцо и Августом? Ты правда не знаешь? Скажи мне. Пожалуйста. Ваня напрягся мгновенно. Саша почувствовал это физически — как закаменело его тело, как перехватило дыхание, как изменился ритм пульса, видимый даже по биению жилки на виске. — Саш, — сказал он после долгой, очень долгой паузы, и голос его звучал глухо, — ты понимаешь, что за разглашение информации о делах клана мне могут… ну, мягко говоря, не поздоровится? Здесь не шутят. Здесь за язык могут и в прямом смысле наказать. — Понимаю, — твёрдо кивнул Саша, глядя ему прямо в глаза. — Но я должен знать. Август… он мне не просто друг, Вань. Ты же сам понял. Он для меня — всё. И если с ним что-то случится… Он не договорил — голос сорвался. Ваня смотрел на него долго, очень долго, словно решая что-то важное, судьбоносное. В его глазах боролись страх и сочувствие, долг и человечность. А потом он вздохнул — глубоко, обречённо, как человек, прыгающий в ледяную воду. — Ладно, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Слушай. Но это останется, между нами. Если кто узнает, что я рассказал… мне язык вырвут. Без шуток, без преувеличений. Просто вырвут, и всё. — Обещаю, — Саша схватил его за руку, сжал её, пытаясь передать всю серьёзность своих слов. — Никому ни слова. Клянусь. Ваня ещё раз оглянулся по сторонам, прислушался к ночным звукам, проверяя, нет ли никого поблизости, и заговорил — тихо, быстро, почти шёпотом, который звучал громче любого крика в этой напряжённой тишине: — Их вызвал Генрих. — Ваня запнулся, сглотнул. — Их вызвал глава. Они ещё после вашей тренировки уехали в Токио. Должны были вернуться как раз к вашей тренировки, но что-то произошло с ними по дороге обратно. — Что случилось? — выдохнул Саша, чувствуя, как сердце проваливается куда-то в ледяную пустоту. — Не знаю, — ответил Ваня. — Знаю только, что охрана сопровождающая их не вышла на связь. Но это от старших услышал. Мне знать много то и не положено. В голове гудело, мысли путались, сталкивались, разбивались. Перед глазами стояло лицо Августа — спокойное, готовое ко всему. — Они вернутся? — спросил он тихо, почти беззвучно. — Скажи мне, что они вернутся. Пожалуйста, Ваня. Скажи. Ваня посмотрел на него с такой жалостью, с такой болью в глазах, что Саша понял — ничего хорошего он не услышит. — Должны, — сказал Ваня, и голос его звучал твёрдо, хотя Саша чувствовал, как он дрожит. — Август — племянник Генриха. Прямой наследник, если хочешь знать. Если с ним что-то случится, это будет война. Настоящая, кровавая, без правил. Так что… скорее всего, они вернутся. Просто надо подождать. — Ждать, — эхом повторил Саша, глядя на тёмную воду, в которой дрожали отражения равнодушных звёзд. — Опять ждать. Всю жизнь только и делаю, что жду. Где-то далеко, в горах, ухала сова — тот же самый глухой, ритмичный звук, что и в его первую ночь в академии. Только теперь он не успокаивал, не убаюкивал, а только усиливал тревогу, делал её невыносимой. Ваня подошёл и положил руку ему на плечо — тёплую, живую, настоящую. — Держись, — сказал он просто, без пафоса, без лишних слов. — Они вернутся. Я верю. А ты должен верить сильнее всех. Саша кивнул, не в силах говорить. Комок в горле душил, не давал вымолвить ни слова. Они стояли так ещё долго — двое молодых людей на берегу ночного пруда, под бескрайним звёздным небом, в самом сердце древней академии, хранящей столько тайн. Вода мерцала, звёзды дрожали, сова ухала, и каждый из них думал о своём. Но в одном они были едины, в одном сходились их мысли: ждать — это единственное, что оставалось. Саша не спалось. Эта ночь была какой-то особенно тягучей, бесконечной, словно время решило над ним подшутить, растягивая каждую минуту в резиновую ленту, которая не желала рваться. Он ворочался на жёстком футоне с боку на бок, сбил тонкое одеяло в бесформенный ком, прижимал подушку то под один бок, то под другой, но сон не шёл — он прятался где-то в тени, насмехался, дразнил, но не приходил. В голову лезли ужасные, кровавые мысли. Саша видел перед глазами картинки, одну страшнее другой: Август, связанный, в каком-то тёмном подвале; Август, истекающий кровью. Сердце сжималось в тугой, болезненный комок, дышать становилось трудно, и каждый раз приходилось заставлять себя делать глубокий вдох, вспоминать дыхательные упражнения Мико. — Прекрати, — шептал он сам себе в темноту. — Прекрати себя накручивать. С ним всё хорошо. Он вернётся. Но голос разума звучал неубедительно, тонул в море тревоги и отчаяния. Саша сел на футоне, обхватив колени руками, и уставился в одну точку на стене, где лунный свет рисовал причудливые узоры. Сколько он так просидел — минуту, час, вечность? — он не знал. Время потеряло смысл. Потом взгляд упал на телефон, лежащий на низком столике. Саша потянулся к нему, включил экран. Знакомый список пропущенных вызовов — отец. Они появлялись время от времени, видимо, когда где-то в горах неожиданно появлялась связь. Сообщения от него же, короткие, с каждым разом всё более раздражённые: «Саша, возьми трубку», «Саша, это важно», «Ты не имеешь права игнорировать меня». Саша пролистывал их равнодушно, даже не читая до конца. Всё это было где-то далеко, в другой жизни, не имеющей к нему никакого отношения. Его волновало только одно — пустой список сообщений от Августа. Ни одного. Ни зелёной галочки, ни синей, ни единого знака, что тот жив, что думает о нём, что помнит. Саша закусил губу до крови, чувствуя, как к глазам подступают слёзы — злые, бессильные, отчаянные. Он смахнул их ладонью и снова уставился в стену. И вдруг вспомнил. Разговор с Генрихом. Тот день в саду, когда они столкнулись случайно, и Саша провожал слепого до западного крыла. Генрих говорил с ним так тепло, так по-человечески — о семье, о родителях, о жизни. Он не угрожал, не давил, не пытался манипулировать. Он просто… разговаривал. По сути, Генрих знал, что Саша знает о нём правду. О том, что он — мафиози, глава клана, человек с тёмным прошлым и, наверное, не менее тёмным настоящим. И при этом он вёл себя с Сашей как с равным. Может быть… может быть, он поможет? Саша замер, обдумывая эту мысль. Она казалась безумной — пойти к Генриху посреди ночи, спрашивать о его племяннике, которого, возможно, похитили люди Сомова. Но с другой стороны — кто ещё знает правду? Кто ещё может сказать, где Август и что с ним? Лоренцо и Мико уехали вместе с ним. Ваня ничего больше не знает. Ребята даже не в курсе, что случилось. Остаётся только Генрих. Саша долго лежал с этой мыслью, перекатывая её в голове, как камешек, взвешивая все «за» и «против». А вдруг Генрих рассердится? А вдруг это опасно? А вдруг он вообще не станет разговаривать с каким-то русским мальчишкой, который лезет не в своё дело? Но другой дороги не было. Саша рывком сел, отбросил одеяло и встал. Ноги дрожали, но он заставил себя двигаться. Надел кимоно — наспех, кое-как запахнув полы, сунул ноги в деревянные гэта. Выходя в коридор, он на мгновение замер, прислушиваясь к ночной тишине. Было тихо. Даже сова в горах, кажется, замолчала. Саша вышел и побрёл по длинным, бесконечным коридорам академии. Фонари горели через один — ночной режим, экономный, создающий причудливую игру теней. Саша шёл, считая повороты, стараясь запомнить дорогу, хотя в голове была только одна мысль: найти Генриха. Он миновал несколько переходов, вышел в главное здание, свернул в крыло, где, кажется, располагались кабинеты руководства. И тут, на очередном повороте, он буквально столкнулся с кем-то. — Ох! — выдохнул Саша, отшатываясь. Перед ним стоял мужчина в тренировочном костюме — один из тренеров, которых Саша видел мельком в столовой. Невысокий, коренастый, с суровым лицом и короткой стрижкой. Он смотрел на Саша с недоумением, смешанным с лёгким раздражением. — 若男, — заговорил он на японском, и голос его звучал строго, но без злости. — なぜなたに眠っているこのビール? いうことが認められていません"を巡るアカデミーです. Саша застыл столбом, хлопая глазами. Японский… от этого языка в голове была каша, и ни одного понятного слова. — Excuse me, — сказал он, низко кланяясь, как его «учили» — насколько мог, стараясь изобразить почтительность. — I don't speak Japanese well. Sorry to bother you. Он выпрямился и, тщательно подбирая слова, стараясь говорить чётко и медленно, спросил: — Could you… tell me… where to go… to see Heinrich Mayer? Японец уставился на него с непроницаемым лицом. Похоже, английский он знал ещё хуже, чем Саша — японский. — しばらく歩いたところでどう？ — переспросил он на японском, чуть наклонив голову. Саша вздохнул. Ну конечно. Он попытался снова — теперь с жестами. Показал на себя, потом на коридор, изобразил рукой, как идёт, и спросил вопросительным взглядом: — Генрих Майер? — произнёс он имя медленно, по слогам. — Где? Тренер нахмурился, но, кажется, понял. Он покачал головой и заговорил — быстро, эмоционально, активно жестикулируя. Саша уловил только несколько слов: «Генрих-сан», «ночь», «нельзя», «спать». — К Генриху Майеру сейчас нельзя, — перевёл он для себя смысл сказанного. Саша почувствовал, как отчаяние снова подступает к горлу. Он уже собрался развернуться и уйти, как вдруг его осенило. — А… — он поднял руку, привлекая внимание тренера. — Ганс Майер? — произнёс он второе имя Августа, то, под которым его знали в криминальных кругах. — Ганс Майер? Можно к нему? Мне очень нужно. Японец удивлённо приподнял бровь. Имя Ганса Майера, похоже, было ему знакомо. Он посмотрел на Сашу с новым интересом, окинул взглядом его растрёпанный вид, потом, кажется, принял какое-то решение. Кивнул. И махнул рукой — иди за мной. Саша чуть не задохнулся от облегчения. Он пошёл за тренером, который, не говоря больше ни слова, повёл его по коридорам в другое крыло — то самое, западное. Они остановились у развилки. Тренер указал рукой вглубь коридора, произнёс что-то короткое на японском — Саша понял только «прямо» и «налево» — и, ещё раз окинув его внимательным взглядом, ушёл, растворившись в темноте так же бесшумно, как и появился. Саша остался один. Он глубоко вздохнул и пошёл в указанном направлении. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели. Коридор здесь был другой — более широкий, с высоким потолком, стены украшали какие-то гобелены или картины, но в темноте было не разобрать. Света здесь было ещё меньше, чем в жилых коридорах — всего пара фонарей на всём протяжении. Саша шёл, считая шаги, чтобы не сбиться. Дверь направо, дверь налево, ещё одна… И вдруг он увидел её. Золотая табличка на двери, тускло блеснувшая в свете одинокого фонаря. На ней было выгравировано имя: «ハンス-メイヤー Hans Mayer». Саша замер. Сердце, кажется, пропустило удар. Почему здесь нет охраны? Почему никто не стоит у двери? Это показалось странным, но думать об этом не было сил. Он был здесь. Перед дверью Августа. Он подошёл ближе, поднял руку и постучал — тихо, робко, надеясь и боясь услышать ответ. Тишина. Он постучал ещё раз, громче. Снова тишина. Саша взялся за ручку, помедлил секунду и толкнул дверь. Она поддалась легко, бесшумно, и он шагнул внутрь. Комната, в которую он шагнул, оказалась большой — гораздо больше, чем его собственная, — но от этого не менее чужой и пустой. Лунный свет пробивался сквозь широкое окно, занавешенное лишь тонкой прозрачной тканью, и рисовал на полу длинные серебристые полосы. В этом призрачном освещении угадывались очертания мебели: широкий письменный стол у стены, заваленный книгами и бумагами, высокий книжный шкаф, до отказа заполненный томами в тёмных переплётах, низкая тахта, покрытая строгим тёмно-синим покрывалом. Всё было выдержано в идеальном порядке — ни пылинки, ни соринки. Каждая вещь словно знала своё место и не смела с него сдвинуться. На стене висело несколько гравюр с изображениями самураев в доспехах, и в полумраке они казались живыми, готовыми сойти с картин. В углу стояла стойка с мечами — катана и вакидзаси, их рукояти тускло поблёскивали в лунном свете. Саша сделал несколько шагов вглубь, чувствуя, как гулко стучит сердце. Воздух здесь был спёртым, неподвижным — комната давно не проветривалась. На столе лежала раскрытая книга, на подоконнике — пустая чашка. Но главное — Августа здесь не было. Саша выдохнул, чувствуя, как надежда, теплившаяся в груди, сменяется горьким разочарованием. Он уже развернулся, чтобы уйти, как вдруг услышал тихую вибрацию. Телефон. Звук доносился от окна. Саша подошёл ближе и увидел на широком подоконнике знакомый чёрный смартфон. Экран его светился в темноте, и на нём одно за другим всплывали уведомления. Саша наклонился, вглядываясь. Сообщения. От него. Те, что он отправлял Августу весь вечер, весь этот бесконечный день.

«Август, где ты?»

«Пожалуйста, ответь».

«Я волнуюсь».

«С тобой всё в порядке?»

«Август…»

Они приходили, и телефон жужжал, раз за разом, словно напоминая о том, что Саша здесь, что он ждёт, что он сходит с ума от неизвестности. Сердце пропустило удар. Если телефон здесь, значит, Август либо в академии, либо… либо не взял его с собой. Но зачем оставлять телефон? Саша протянул руку и взял смартфон. Экран погас, но когда он коснулся его, засветился снова, и в этом свете Саша увидел то, от чего кровь застыла в жилах. На боковой грани телефона, на стекле, на корпусе — тёмные, бурые пятна. Кровь. Уже подсохшая, но всё ещё различимая. Отпечатки пальцев, разводы. Саша замер, не в силах отвести взгляд. Мысли заметались в панике: что случилось? Где Август? Ранен? Жив? Кровь его или чужая? Он не успел ничего сообразить — резкий толчок в спину, и мир перевернулся. Саша рухнул на пол, больно ударившись плечом, но инстинкты, вбитые тренировками Мико, сработали мгновенно. Он перекатился, уходя от возможного удара, и тут же его прижали к стене — сильно, жёстко, не давая пошевелиться. — あけましておめでとうございま続いている? — голос прозвучал низко, злобно, сквозь зубы, на чистейшем японском. Холодное лезвие коснулось горла. Саша замер, чувствуя, как сталь давит на кожу. Адреналин взорвался в крови, дыхание перехватило. Он поднял глаза и в полумраке увидел знакомые черты, искажённые яростью и напряжением. — Август?! — вырвалось у него. Нападавший замер. Лезвие дрогнуло, чуть ослабляя нажим. — Саша?! — голос Августа изменился, в нём появилось изумление, смешанное с ужасом. — Ты что здесь делаешь?! Они оба тяжело дышали, сердца колотились где-то в горле, в висках стучала кровь. Саша смотрел на Августа, на его бледное лицо, на его тёмные глаза, расширенные от неожиданности, и не мог поверить, что он здесь, живой, рядом. Но потом его взгляд упал на нож, всё ещё приставленный к горлу. Лезвие тускло блестело в лунном свете. — Эм… ну, — Саша сглотнул, чувствуя, как кадык двигается у самого лезвия. Он осторожно, очень осторожно поднял руку и легонько отвёл нож пальцем. Август тут же отдёрнул руку, словно обжёгшись, и отбросил оружие в сторону. Нож со звоном покатился по полу, ударился о ножку стола и замер. Август провёл рукой по лицу, поправляя растрепавшиеся волосы, и тяжело выдохнул. — Прости, я… — начал он, но Саша перебил его, схватив за руку. — Август, у тебя кровь! — вскрикнул он, и в голосе его зазвенела паника. Пальцы Саши сжались на запястье Августа, и он почувствовал липкую влагу. В лунном свете он теперь ясно видел тёмные пятна на руках Августа, на его одежде — было всё в разводах, на груди, на рукавах, на брюках. — Ты весь в крови! — голос Саша сорвался. Забыв про боль в плече, он вцепился в Августа, ощупывая его, пытаясь найти рану. — Где? Где тебя ранили? Кто это сделал? Что произошло? — Саш, успокойся, — Август попытался вырвать руки, но Саша держал крепко, почти до боли. — Послушай меня, Саш! — Ты ранен?! — не успокаивался тот, и в глазах его стояли слёзы. — Я же просил тебя… я же говорил… Август! — Саша! — рявкнул Август и резко схватил его за лицо обеими руками, притягивая к себе так, что их носы едва не соприкоснулись. Ладони его были холодными и липкими от крови. — Это не моя кровь! — проговорил он медленно, чеканя каждое слово. Саша замер. Тишина повисла в комнате, нарушаемая только их тяжёлым дыханием. Он смотрел в глаза Августа, тёмные, бездонные, и постепенно до него начал доходить смысл сказанного. — Не твоя? — переспросил он осипшим голосом. — Тогда… чья? Август отпустил его лицо и сделал шаг назад, давая Саше время осознать. Его плечи поникли, в движениях чувствовалась смертельная усталость. — Я не знаю, — ответил он тихо. — Но это были плохие люди. — Люди? — Саша вскинул голову, и в его глазах мелькнул новый ужас. — То есть… нескольких человек? — он перевёл взгляд на окровавленную одежду Августа, на его руки, и в голове не укладывалось. — Твою мать, Август! Какого чёрта?! — Успокойся, — коротко бросил Август, но это прозвучало скорее как мольба, чем приказ. — Успокойся?! — Саша всплеснул руками, не в силах сдержать эмоции. — Ты пропадаешь неизвестно куда на целый день, я с ума схожу, переживаю, места себе не нахожу, а потом нахожу тебя ночью, всего в крови, с ножом в руке, и ты говоришь мне «успокойся»? Да я должен определённо успокоиться, конечно! — Прекрати истерить! — повысил голос Август, и в этом голосе впервые прорезалась та самая сталь, которую Саша слышал у него в редкие моменты настоящего гнева. — Да, я в крови, потому что на нас напали! Потому что пришлось защищаться, понимаешь? Потому что убили бы нас, если бы мы не ответили! Это прозвучало как пощёчина. Саша замер, открыв рот, и постепенно до него дошло. Адреналин схлынул, уступая место холодному осознанию. — Напали? — переспросил он тихо. — Да, напали, — выдохнул Август, проводя рукой по лицу и оставляя на нём кровавый след. — Напали, Саш. И это был не один человек. Саша смотрел на него, на его усталое, измождённое лицо, на тёмные круги под глазами, на дрожащие руки, и чувствовал, как внутри всё сжимается от боли и сочувствия. — Как ты вообще сюда попал? — спросил Август, меняя тему. — Тебя здесь не должно быть. Нижним рангам запрещено появляться в западном крыле. Саша потёр затылок, чувствуя, как щёки заливает краска. — Я переживал, — признался он. — И нашёл твою комнату. Тренер один помог, проводил. — Нижнему рангу запрещено, — повторил Август, нахмурившись. — Кто тебя провёл? Это нарушение. — Мне можно, — фыркнул Саша, неожиданно для себя самого. — Я здесь уже третий раз, между прочим. — Что? — Август уставился на него с таким искренним изумлением, смешанным с непониманием и какой-то зарождающейся злостью, что Саша даже растерялся. — Я говорю… — Нет, — перебил его Август, хватаясь за голову. — Молчи. Я не хочу сейчас об этом разговаривать. Дай мне время. Мне нужно переодеться и принять душ. Я не могу… не могу так. — Хорошо, — коротко ответил Саша, понимая, что сейчас не время для расспросов. Август щёлкнул выключателем, и комната залилась ярким светом. Саша зажмурился на мгновение, а когда открыл глаза, увидел его полностью. Одежда Августа было пропитано кровью. Тёмные, бурые пятна покрывали грудь, живот, рукава. На левом боку ткань была разорвана, и вокруг дыры тоже запеклась кровь. Руки — по локоть в багровых разводах. На шее, на скуле — мелкие брызги. Август, не глядя на Сашу, прошёл к шкафу, достал чистую одежду и полотенце, и скрылся за дверью, ведущей, видимо, в ванную. Щёлкнул замок, и через мгновение послышался шум воды. Саша остался один в залитой светом комнате. Он стоял посреди неё, чувствуя, как дрожат колени. Потом перевёл взгляд на телефон, который всё ещё сжимал в руке. На стекле, на корпусе — кровавые отпечатки его собственных пальцев. Он положил смартфон на стол, стараясь не смотреть на пятна. Нож валялся у ножки стола — обычный охотничий нож, с чёрной рукояткой, на лезвии которого запеклась кровь. На полу, там, где стоял Август, натекла небольшая лужица — свежие капли, накапавшие с его одежды. Саша смотрел на это и пытался осознать, что происходит. Мысли путались, в голове был туман. Август жив. Август вернулся. Но он весь в чужой крови. На него напали. Он убивал? Защищался? Вопросы роились, не находя ответов. Саша опустился на тахту, уставившись в одну точку, и стал ждать. Август вернулся быстро — наверное, даже быстрее, чем можно было ожидать, учитывая, сколько крови он смывал с себя, сколько напряжения уходило вместе с горячей водой, уносящей в слив следы этой ночи. Дверь ванной открылась бесшумно, выпуская облако пара, и он вышел в комнату — в белоснежном махровом халате, распахнутом на груди, открывающем бледную, почти фарфоровую кожу, на которой ещё не просохли капли воды. Они стекали по шее, прятались в ложбинке между ключиц, поблёскивали в свете лампы, словно роса на лепестках. Волосы, мокрые и тёмные, теперь отливающие синевой, он энергично растирал полотенцем, и капли разлетались во все стороны, сверкая в ярком свете, как маленькие бриллианты. Движения его были усталыми, но в них всё равно чувствовалась та особенная, текучая грация, которая была у него даже в самых простых бытовых жестах — грация хищника, вынужденного временно притворяться домашним котом. — Прости, что долго, — сказал он спокойно, вешая полотенце на спинку стула. Голос его звучал устало, но ровно — без той нервной дрожи, что была совсем недавно, когда нож был приставлен к горлу Саши. Теперь это был голос человека, который вернулся домой. Саша наблюдал за ним из угла комнаты, где сидел на тахте, поджав под себя ноги и обхватив колени руками. Он смотрел, как Август двигается по комнате — устало, но с той особенной плавностью, от которой у него всегда замирало сердце. Как он поправляет воротник халата, как проводит рукой по мокрым волосам, откидывая их назад, как останавливается на мгновение перед окном, глядя в тёмное стекло, за которым угадывались очертания гор. — Да ты не особо-то и долго, — отозвался Саша, стараясь, чтобы голос звучал легко, хотя внутри всё ещё клокотала буря эмоций. — Я и не заметил. — И прости, что напал, — Август подошёл к тому месту, где валялся нож — чёрная рукоять, тускло блеснувшее лезвие с тёмными разводами. Он наклонился, поднял его, осмотрел лезвие долгим, внимательным взглядом, будто видел его впервые, и убрал куда-то в ящик стола — движение было быстрым, почти машинальным. — И за то, что нагрубил. — Он развернулся, подошёл к тахте и тяжело опустился рядом с Сашей, почти упал, откинувшись на спинку и прикрыв глаза. — В принципе, прости за всё. За сегодня. За вчера. За то, что ты вообще во всё это ввязался. Саша посмотрел на него — на его бледное, осунувшееся лицо, на тёмные круги под глазами, ставшие ещё глубже, на то, как мелко дрожат руки, даже когда они просто лежат на коленях, стискивая край халата, — и слабо улыбнулся. Улыбка вышла кривой, усталой, но искренней. — Я не в обиде, — тихо сказал он. — Ни капли. Он поднялся, бесшумно ступая босыми ногами по прохладному деревянному полу, подошёл к тумбочке, где лежала расчёска — простая, деревянная, с редкими зубьями, явно старая, может быть, даже антикварная, — и, обойдя Августа, встал у него за спиной. Осторожно, почти невесомо, он начал расчёсывать его мокрые волосы, проводя расчёской от корней до самых кончиков, распутывая колтуны, которые набились за день. Август вздрогнул от неожиданности — всё его тело напряглось на мгновение, — но не остановил его. Только прикрыл глаза, позволяя этой ласке случиться, позволяя себе на минуту забыть обо всём и просто быть. — Так значит, — Саша говорил тихо, боясь нарушить хрупкую тишину, боясь спугнуть этот момент покоя, — вы с Мико и Лоренцо защищались от нападавших? Август вздохнул — глубоко, тяжело, как человек, который несёт на плечах непомерный груз, как атлант, держащий небо. — Да, — ответил он, и в этом одном слове слышалась такая усталость, такая бездна пережитого, что Саше захотелось обнять его и никогда не отпускать, закрыть собой от всего мира. — Нас отправили на задание. Обычная встреча, переговоры, всё должно было быть тихо и гладко. Всё проходило идеально, даже слишком идеально. А на обратном пути… — Он запнулся, подбирая слова, и Саша видел, как двигаются желваки на его скулах. — На обратном пути на нас напали. Назову их недоброжелателями. Люди Сомова. Или нанятые им. Какая, в сущности, разница. Саша замер, рука с расчёской остановилась на полпути. Сердце пропустило удар. — И вы их… убили? — спросил он тихо, боясь ответа, боясь услышать подтверждение своим самым страшным догадкам. — И мы их убили, — подтвердил Август. Голос его был ровным, почти безэмоциональным, но в нём слышалась та особенная, глухая нота, которая бывает у людей, говорящих о неизбежном, о том, что не изменить. — Потому что они хотели убить нас. — Разве нет другого решения? — с грустью спросил Саша, и в его голосе слышалась почти детская, наивная надежда на то, что мир может быть другим, что есть какой-то другой путь, что не всё так безнадёжно. — Нет. — Я не понимаю… — И не поймёшь! — Август резко выдохнул, и в этом выдохе была такая смесь отчаяния и отчаянной, почти звериной защиты, что Саша отшатнулся. — Саш, я не хочу, чтобы ты это пытался понять. Слышишь? Не хочу, чтобы ты хоть как-то в это вникал, чтобы ты приближался к этому. Я хочу оградить тебя от этого, потому что это опасно. Понимаешь? Опасно для жизни. Для твоей жизни. — Но ведь это опасно и для тебя… — возразил Саша, и в его голосе слышалась боль, смешанная с отчаянием. Август промолчал. Саша чувствовал, как напряглись его плечи, как закаменела спина под тонкой тканью халата. — С детства, — заговорил Август после долгой, бесконечной паузы, и голос его звучал глухо, как из глубокого колодца, как голос человека, рассказывающего о чём-то очень далёком и очень болезненном, — сколько мы с Мико и Лоренцо здесь находимся, нас учили убивать. Не защищаться — убивать. Не обороняться — нападать первыми. Потому что даже если перед нашим врагом ребёнок, он не посмотрит на то, что ты беззащитен. Он убьёт. Убьёт тебя, убьёт твоих близких, убьёт всех, кто тебе дорог. Он помолчал, сглатывая комок в горле, и Саша видел, как двигается его кадык. — И я не хочу, чтобы ты в это совал свой нос. Поэтому я так не хотел, чтобы мы ехали в Токио. Поэтому я рвал и метал, когда Харуко сказала, что вы летите с нами. Если бы мы втроём остались здесь, всё было бы проще. Гораздо проще. Я не знаю, зачем Генрих это сделал, зачем отправил нас именно сейчас. Знаю только, что ему нужно решить проблему с Сомовым, и на это у меня есть две недели. Точнее… уже меньше. Саша молчал, переваривая услышанное, пытаясь уложить это в голове. Расчёска выпала из ослабевших пальцев и с тихим стуком упала на пол, откатившись под тахту. — Прости, что создаю проблем ещё больше, — сказал он с горечью, отводя взгляд, чувствуя себя виноватым в том, в чём не был виноват. Август резко повернулся к нему. В его глазах мелькнуло что-то — не гнев, а скорее отчаяние, смешанное с нежностью. — Саш! — Он схватил его за руки, притягивая к себе с такой силой, что Саша едва не потерял равновесие. — Ты не создаёшь проблемы. Ты вообще ни при чём. Слышишь? Ни при чём! — Он обнял его, прижимая к себе так крепко, словно боялся, что тот исчезнет, растворится в воздухе. — Ты просто хочешь слышать правду. А правда жестокая, грязная, мерзкая, кровавая. А я… я идиот, который хочет, чтобы ты не разочаровывался в этом мире. Ведь у тебя есть светлые мечты — стать детективом, помогать людям, искать справедливость. Я не хочу, чтобы ты видел ту грязь, в которой живу я. Саша отпрянул немного, чтобы видеть его лицо, но руки не убрал — обнял в ответ, чувствуя, как под тонкой тканью халата бешено колотится его сердце. — Разве ты этого не хочешь? — спросил он тихо, глядя прямо в эти тёмные, бездонные глаза. — Той же справедливости? — Моё место здесь, — твёрдо сказал Август, и в его голосе не было сомнений. Только усталая, выстраданная обречённость человека, который давно принял свою судьбу. — Здесь, в этой грязи, в этой крови. Чтобы такие, как ты, могли жить в чистоте. — Но… универ? — Саша опешил, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Стой. Ты что… ты не вернёшься с нами в Россию? — Я не знаю, — Август покачал головой, и в его глазах мелькнула такая боль, такая мука, что у Саши сердце разрывалось на части. — Давай не будем об этом. Пожалуйста. Я не хочу сейчас об этом думать. Не сегодня. Саша нахмурился, хотел возразить, хотел потребовать ответа, но сдержался. Не время. Не сейчас. Сейчас важно только то, что Август здесь, живой, рядом. — Тебя не ранили? — перевёл он тему, снова окидывая Августа взглядом, ища следы ран. Белый халат, уже почти высохшие волосы, бледная кожа — ни следа повреждений, только усталость, въевшаяся в каждую клеточку. — Точно? Ни царапины? Август усмехнулся — впервые за весь этот долгий, тяжёлый, выматывающий разговор. — Хах, ещё бы меня ранили, — сказал он с наигранной бравадой, выпрямляясь и принимая горделивую позу, расправляя плечи. — Я же лучший в академии. Непобедимый и неуязвимый. — Он тут же сдулся, плечи поникли, и добавил с тёплой, усталой усмешкой: — После Мико, конечно. Она сегодня была просто шикарна. — Как они? — спросил Саша, и в его голосе слышалась искренняя, неподдельная забота. Он переживал за Мико, несмотря на её вечную холодность, и даже за Лоренцо — тот был дурашливым, порой невыносимым, но своим, частью этого странного мира. — Лоренцо в полном порядке, — ответил Август, и в его голосе послышалась тёплая нотка. — Он как кошка — всегда на лапы приземляется, сколько ни падай. Уже через час после… всего… он шутил и требовал ужин. А Мико… — Он помолчал. — Она давно не брала оружие в руки. Не в таких масштабах. Ей нужен отдых, чтобы прийти в себя. — Он помолчал ещё. — Не переживай за них. Они опытные телохранители. — Телохранители? — удивился Саша, вскидывая брови. Это слово никак не вязалось с Мико, которую он видел на тренировках, и с Лоренцо, вечно паясничающим. — Ну да, — Август пожал плечами, словно это было само собой разумеющимся, как восход солнца. — По факту они защищают меня как будущего главу. Это их основная функция здесь. Мико изначально была представлена мне с детства как защита. Её родители планировали родить ещё ребёнка, желательно мальчика, чтобы сравнять ранги. А после того, как мы стали не разлей вода, они подумывали нас обручить. — Он скривился, как от лимона. — Но тогда бы клан Ямамото полностью перешёл Майерам, да и мы с Мико были категорически против. Даже думать об этом не хотели. — А она знает, что ты… — начал Саша, но Август перебил его резким жестом. — Нет, — сказал он твёрдо, даже жёстко. — Об этом знает и знал только Лоренцо, и то по чистой случайности. Конечно же, Вейма. И мой отец. — Голос его дрогнул, стал глуше. — Он негативно к этому относится. Списывает на юношеский максимализм, на гормоны. Говорит, что это пройдёт, что я просто не встретил ту самую девушку. — А Генрих? — тихо спросил Саша, чувствуя, как внутри всё сжимается от этого вопроса. Август покачал головой, и в этом жесте была такая усталость. — Не знаю. Скорее всего, нет. Отец и дядя не общаются с того момента, как Генрих сказал ему, что я пойду по его стопам. С тех пор — ни слова, ни встречи, ничего. Полный разрыв. Саша погрустнел. Вспомнился тот разговор в кабинете — как Генрих говорил о семье, о сестре, об отце. С такой теплотой, с такой болью, с такой тоской в голосе. — Они больше не общаются? — переспросил он, хотя уже знал ответ. — Нет, — коротко ответил Август. И, заметив выражение лица Саши, нахмурился. — Ты чего? — Просто… — Саша задумчиво посмотрел куда-то в сторону, на пляшущие тени от лампы. — Он так дорожит семьёй. Не общаться с Вильгельмом, наверное, ему тяжело далось. Тишина. Такая густая, такая тяжёлая тишина повисла в комнате, что Саша физически ощутил её вес на плечах. Воздух, казалось, загустел, стал вязким, как мёд. Он поднял голову и увидел ошарашенный, почти испуганный взгляд Августа, устремлённый на него. — Что ты сказал? — переспросил Август медленно, чеканя каждое слово. Голос его звучал тихо, но в этой тишине он казался оглушительным. Саша сглотнул. Он давно не видел Августа таким — лицо побелело, глаза расширились, в них закипала какая-то страшная, ледяная ярость, смешанная с неверием. — Я имел в виду… — начал Саша, пятясь, чувствуя, как спина упирается в спинку тахты. — То есть я предположил, просто… — Так вот почему ты так легко бродишь по западному крылу! — Август вскочил с тахты так резко, что та качнулась, и его голос сорвался на крик, в котором слышалась боль и предательство. — Пока меня нет, пока я там, с ними, ты за моей спиной любезничаешь с моим дядей?! — А что в этом такого? — Саша тоже встал, чувствуя, как внутри закипает ответная злость, обида, несправедливость. — Он просто человек! — Я тебе говорю, мой дядя опасен! — Август заметался по комнате, как тигр в клетке, сжимая и разжимая кулаки. — И что ты делаешь, идиот?! Обсуждаешь с ним семью? Мою семью? Водишь его по академии под ручку, как слепого беспомощного инвалида? Наверное, ещё чаи любезно попиваете и делитесь секретами, да?! — Да, попиваем! — Саша тоже перешёл на крик, чувствуя, как обида и злость захлёстывают его, как волна. — И он не такой плохой, как ты о нём отзываешься! Он нормальный человек! — Ты ничего о нём не знаешь! — Август подлетел к нему, сжимая кулаки, и Саша на мгновение испугался — таким чужим, таким страшным было его лицо. — Ты понятия не имеешь, что он сделал, что он делает каждый день! Он манипулятор, он убийца, он… — Он твой дядя! — перебил Саша, не отступая, глядя прямо в эти бешеные глаза. — Он заботится о тебе! Он хочет тебя защитить! Может, просто делает это по-своему, так, как умеет? — Защитить?! — Август рассмеялся — страшным, надломленным, почти истерическим смехом, от которого у Саша мурашки побежали по коже. — Он втянул меня во всё это с детства! Он не спрашивал, хочу ли я! Он просто решил, что я буду продолжать его дело, его грязное кровавое дело! И ты… ты, кого я люблю, ты, ради кого я готов на всё, водишь с ним дружбу у меня за спиной?! — А что мне делать?! — Саша чувствовал, как слёзы подступают к глазам, душат, не дают дышать. — Тебя нет, ты пропал, исчез, я схожу с ума от страха, я места себе не нахожу! А он — единственный, кто может знать, где ты! Я пошёл к нему, потому что боялся за тебя, идиот! Потому что люблю тебя! Август замер, тяжело дыша. Его кулаки дрожали, в глазах метались молнии, но что-то в них изменилось — ярость начала уступать место пониманию. — Ты… — начал он, но голос сорвался, превратившись в хрип. — Что я? — Саша шагнул к нему, сокращая расстояние. — Что я, Август? Я тебя люблю, понимаешь? Люблю до дрожи, до боли, до умопомрачения! Люблю так, что готов на всё! И когда ты исчезаешь, я готов на всё, чтобы найти тебя! Даже пойти к твоему страшному дяде, даже выслушивать его истории, даже дружить с ним, если это поможет мне узнать, что ты жив! Он замолчал, чувствуя, как слёзы всё-таки текут по щекам, горячие и солёные. — А ты… ты орёшь на меня, обвиняешь бог знает в чём, вместо того чтобы просто… просто обнять. Просто сказать, что ты жив. Август смотрел на него, и постепенно ярость в его глазах угасала, сменяясь чем-то другим — болью, пониманием, отчаянием, бесконечной нежностью. — Саш… — выдохнул он и шагнул вперёд. — Нет! — Саша отступил, вытирая слёзы тыльной стороной ладони, как ребёнок. — Ты всегда так! Всегда решаешь за меня, что мне можно знать, а что нельзя, с кем общаться, а с кем нет! Я не твоя собственность, Август! Я человек! — Я знаю, — тихо сказал Август, делая ещё один шаг, приближаясь медленно, как к раненому зверьку. — Я знаю, Саш. Прости. Прости меня, пожалуйста. Он протянул руку и осторожно, почти невесомо коснулся его щеки, вытирая слезу большим пальцем. Движение было таким бережным, таким нежным, что Саша всхлипнул. — Я просто… я так испугался. — Голос Августа дрожал. — Я разозлился не потому, что ты с ним говорил. Я разозлился, потому что боялся за тебя. Он опасен, Саш. Правда опасен. Даже если с тобой он был мил и любезен. Это его метод. Так он втирается в доверие. Саша всхлипнул, но не отстранился. Позволил этим рукам обнимать себя, позволил этой близости случиться. — Я просто хотел найти тебя, — прошептал он, уткнувшись носом ему в плечо. — Я так боялся. Думал, что никогда больше тебя не увижу. — Я знаю, — Август притянул его к себе, обнимая крепко, до хруста, до боли, словно хотел сделать их одним целым. — Я знаю, любимый. Прости меня. Я идиот. Самый настоящий идиот. — Идиот, — эхом отозвался Саша в его плечо, но руки его обвили талию Августа, прижимаясь ещё сильнее, ещё крепче. — Я больше не буду так делать, — сказал Август в его волосы, целуя макушку. — Не буду орать. Не буду решать за тебя. Обещаю. Просто… будь осторожен. Ради меня. Очень осторожен. — Буду, — кивнул Саша, чувствуя, как напряжение уходит, растворяется в этом объятии, в этом тепле. — И ты будь. Ради меня. Очень. Август чуть отстранился, заглянул в его заплаканные, покрасневшие глаза и улыбнулся — той самой тёплой, кривоватой, бесконечно родной улыбкой, от которой у Саши всегда таяло сердце, даже в самые трудные моменты. — Я люблю тебя, — сказал он просто, без пафоса, без лишних слов. — Очень. — И я тебя, — ответил Саша. — Дурака такого. Август наклонился и поцеловал его — нежно, бережно, осторожно, смахивая губами остатки слёз с его щёк. Саша ответил, прижимаясь ближе, чувствуя, как внутри разливается тепло и долгожданный покой. Поцелуй углублялся, становясь жарче, отчаяннее, словно они пытались наверстать все потерянные дни, все часы страха и неизвестности, все минуты отчаяния. Руки Августа скользили по спине Саши, прижимая к себе, гладя, успокаивая. Саша запустил пальцы в его уже почти высохшие, мягкие волосы, перебирая пряди. — Останься, — прошептал Август между поцелуями, прижимаясь лбом к его лбу. — Пожалуйста. Не уходи. — Хорошо, — выдохнул Саша. — Я никуда не уйду. Они повалились на тахту, не размыкая объятий, и долго ещё лежали, прижавшись друг к другу, чувствуя биение сердец, дыхание, тепло тел. Слова были не нужны — они говорили без слов, касаниями, взглядами, тишиной. Потом, когда дыхание выровнялось, а веки отяжелели от долгожданной усталости, Август натянул на них обоих плед, укрывая Сашу, и прижал его к себе, уткнувшись носом в его макушку, вдыхая знакомый, родной запах. — Спи, — прошептал он. — Я рядом. Я здесь. Никуда не денусь. Саша вздохнул, чувствуя, как сон наконец приходит, мягкий и долгожданный, укутывая его в свои объятия. — Только не исчезай больше, — пробормотал он сквозь дрёму, цепляясь за край его халата. — Пожалуйста. — Никогда, — пообещал Август, хотя оба знали, что это обещание он не сможет сдержать, что мир жесток и непредсказуем. — Спи. Я буду здесь. И Саша уснул — впервые за долгое время спокойно, без кошмаров, без тревожных снов, чувствуя рядом тепло любимого человека, слыша его дыхание, ощущая его сердцебиение. За окнами ухала сова, где-то далеко в горах шумел ветер, и ночь обнимала академию своим тёмным крылом. А они лежали, обнявшись, в маленькой комнате западного крыла, и мир вокруг перестал существовать. Были только они. Только этот момент. Только это тепло. И этого было достаточно. Пока что — вполне достаточно. Утро ворвалось в комнату тонкими золотистыми лучами, пробивающимися сквозь щели в плотных шторах, словно любопытный ребёнок, заглядывающий в запретную комнату. Они рисовали на полу длинные, причудливые полосы света, в которых танцевали тысячи крошечных пылинок, кружась в медленном, завораживающем вальсе, подвластном только им одним. Эти лучи наполняли помещение тем особенным, интимным полумраком, который бывает только ранним утром, когда мир ещё не проснулся, но уже готовится к новому дню, затаив дыхание в ожидании чуда. Воздух в комнате был напоён запахами прошедшей ночи — тонким ароматом их тел, смешанным с едва уловимым благоуханием старой мебели и бумажных свитков, которые лежали на полках. Где-то далеко, за стенами академии, просыпались птицы, и их первые робкие трели вплетались в тишину, создавая неповторимую утреннюю симфонию. Саша открыл глаза не сразу — сначала почувствовал, что чего-то не хватает. Тепла. Того самого, родного тепла, которое согревало его всю ночь, к которому он привык, как к собственной коже. Рука, брошенная на соседнюю подушку, нащупала лишь пустоту и прохладу ткани. Сердце на мгновение сжалось в привычном уже страхе — неужели опять исчез? Он повернул голову и увидел Августа. Тот сидел на краю тахты, обхватив голову руками, и смотрел куда-то в стену невидящим, отсутствующим взглядом. Его спина была напряжена, словно струна, готовая лопнуть, плечи поникли, и во всей его фигуре читалась такая глубокая, всепоглощающая усталость, что у Саши защемило сердце. Лицо его было серьёзным, почти суровым, и в мягком утреннем свете особенно отчётливо виднелись тёмные круги под глазами, синеватые тени на впалых щеках — следы бессонной ночи, наполненной кошмарами, от которых не спасали никакие объятия. — Доброе утро, — произнёс Саша хрипловато со сна, переворачиваясь на бок и сонно улыбаясь, стараясь придать голосу лёгкость, которой совсем не чувствовал. Август вздрогнул всем телом, словно выныривая из глубокого, тёмного омута своих мрачных мыслей. Он медленно повернул голову, и его лицо мгновенно преобразилось — словно солнце выглянуло из-за тяжёлых грозовых туч. Напряжение спало, глаза потеплели, и он наклонился, чтобы поцеловать Сашу — коротко, нежно, в самые губы, задерживаясь на мгновение дольше, чем обычно. — Доброе, — ответил он тихо, и в этом одном слове слышалось столько всего — и усталость, и нежность, и благодарность за то, что Саша здесь, рядом. — Какое-то оно не очень доброе, — подметил Саша, хмурясь и вглядываясь в его лицо. Сон сняло как рукой — он слишком хорошо знал это выражение, эту напряжённость в плечах, этот отсутствующий взгляд, эту маску, которую Август надевал, когда пытался спрятать боль. — Кошмары, — коротко отозвался Август, отводя глаза, словно стыдясь своей слабости. Саша не стал расспрашивать — не сейчас. Он просто протянул руку и осторожно коснулся его щеки, поглаживая большим пальцем острую скулу, спускаясь ниже, к подбородку. Ласка была такой бережной, такой бесконечно нежной, что Август невольно прикрыл глаза, поддаваясь, позволяя этой ласке проникнуть в самые тёмные уголки души. А потом Саша притянул его к себе, и немец послушно, как ребёнок, опустился обратно в объятия, прижимаясь к тёплому телу, пряча лицо в изгибе шеи, вдыхая знакомый, родной запах. — Это из-за вчерашнего? — тихо спросил Саша, гладя его по спине широкими, успокаивающими движениями, чувствуя, как под ладонью постепенно расслабляются каменные мышцы. — Да, — выдохнул Август ему в ключицу, и его дыхание обожгло кожу. — Перенервничал. Просто… слишком много всего. Он помолчал, и Саша чувствовал, как двигаются его губы, касаясь кожи. — Саш, — заговорил Август, и голос его звучал глухо, сдавленно, — пожалуйста, больше не общайся с Генрихом. Я не хочу переживать ещё больше за тебя. Я не выдержу, если с тобой что-то случится. Понимаешь? Саша на мгновение задумался, чувствуя тяжесть этих слов, всю ту боль, что стояла за ними. А потом вдруг отстранился, рывком сел на тахте и, смешно растопырив руки, изобразил боевую стойку — неуклюжую, нелепую, но с таким серьёзным выражением лица, с такой напускной важностью, что это выглядело уморительно. — Ну, теперь я тоже знаю парочку приёмчиков, — заявил он с напускной важностью, пытаясь придать голосу суровости. — Так что пусть только сунутся. Я им покажу, где раки зимуют. Раз — и в глаз, два — и с ног долой. Август уставился на него, и вдруг уголки его губ дрогнули, поползли вверх, и он рассмеялся — тихо, удивлённо, но искренне, словно не ожидал от себя самого этой реакции. — Ох, да вы, я смотрю, настоящий мастер, Александр, — сказал он, приподнимаясь на локте и делая наигранный поклон, насколько это позволяло положение лёжа. — Простите великодушно, что сразу не признал в вас великого воина, достойного древних самураев. — Зови меня воин дракона, — важно поправил Саша, пытаясь сохранить серьёзное лицо, но глаза его уже смеялись, выдавая с головой. — Это что-то из разряда кунг-фу? — Август уже откровенно смеялся, запрокинув голову, и от его ночной мрачности не осталось и следа — словно солнце растопило лёд. — Не покажете ли мастер-воин-дракон пару приёмчиков недостойному ученику? Я был бы крайне признателен за такой бесценный урок. — Конечно, — Саша хитро прищурился, и в его зелёных глазах заплясали знакомые чертики. Он подался вперёд и, глядя прямо в глаза Августу, легонько потянул за пояс его халата, развязывая узел одним ловким движением. — С превеликим удовольствием. Обещаю, это будет незабываемый урок. Практическое занятие, так сказать. Август замер на мгновение, глядя на него снизу вверх, и в его тёмных глазах мелькнуло что-то — удивление, смешанное с желанием, и глубочайшее, безграничное доверие, от которого у Саши перехватило дыхание. А потом он улыбнулся — той самой тёплой, открытой, абсолютно счастливой улыбкой, которую Саша так любил и ради которой готов был на всё. — Я весь во внимании, сэнсэй, — прошептал он, откидываясь на подушки и полностью открываясь, расслабляясь, позволяя Сашу вести, доверяя ему самое сокровенное. Саша навис над ним, опираясь на локти, и посмотрел в эти тёмные, бездонные глаза, в которых плескалось столько чувств — любовь, доверие, желание, нежность, — что у самого захватывало дух и сердце готово было выпрыгнуть из груди. Он осторожно провёл ладонью по груди Августа, чувствуя, как под пальцами бешено колотится сердце — часто, сильно, взволнованно. — Ты как? — тихо спросил он, вглядываясь в его лицо, готовый остановиться в любой момент, если увидит хоть тень сомнения. — Нормально? — Лучше не бывало, — выдохнул Август и, приподняв голову, сам потянулся за поцелуем, вкладывая в него всю ту благодарность, которую не мог выразить словами. Их губы встретились — сначала нежно, почти робко, словно они всё ещё боялись спугнуть этот хрупкий, драгоценный момент. Но постепенно поцелуй углублялся, становился жарче, откровеннее, и руки Саши заскользили по телу Августа, изучая, лаская, дразня, вспоминая каждую линию, каждый изгиб, каждый шрам. Халат давно распахнулся, не представляя больше никакой преграды, и Саша мог видеть всего Августа — бледную кожу, которая сейчас покрывалась лёгким, нежным румянцем, напряжённые мышцы живота, вздрагивающие от каждого прикосновения, грудь, вздымающуюся в неровном ритме. Он провёл пальцами по длинному шраму на боку — старому, давнему, оставшемуся от какой-то схватки много лет назад, — и Август вздрогнул, но не от боли, а от неожиданной, пронзительной нежности этого жеста. — Я люблю тебя, — прошептал Саша, целуя его в ключицу, чувствуя солоноватый вкус кожи, спускаясь ниже, к груди, к соску, заставляя Августа выдыхать и выгибаться навстречу. — Слышишь? Очень. Безумно. До потери пульса. — Слышу, — выдохнул Август, запрокидывая голову и прикрывая глаза, отдаваясь этим ощущениям полностью, без остатка. Его руки гладили спину Саши, перебирали его рыжие волосы, сжимали плечи, оставляя на коже следы. — И я тебя. Ты даже не представляешь, как сильно. Саша целовал его живот, чувствуя, как под губами дрожит кожа, как напрягаются мышцы, как сбивается дыхание, становясь всё более частым и прерывистым. Он наслаждался каждым мгновением, каждой секундой этой близости, этой возможности быть рядом, чувствовать, любить, дарить наслаждение. — Ты хочешь? — спросил он, поднимая глаза и встречаясь взглядом с Августом. В его взгляде был вопрос, но в нём уже читался ответ. Тот смотрел на него — с такой открытостью, с таким доверием, с такой бесконечной, всепоглощающей нежностью, что у Саши перехватило дыхание. — Хочу, — просто ответил Август. Голос его звучал хрипло, низко, проникновенно. — Тебя хочу. Август потянулся к тумбочке, где в ящике лежала смазка. Саша проследил за его движением взглядом, после получил трофей в руки означающий, что всё в его руках, переведя взгляд от флакончика на Августа он получил кивок и в этом кивке было столько разрешения, столько безоговорочного согласия, столько доверия, что Саша почувствовал себя самым счастливым человеком на земле. Он действовал медленно, осторожно, постоянно следя за реакцией Августа, за каждым его вздохом, каждой тенью на лице, каждым движением бровей. Он не хотел причинить боль — только дарить наслаждение, только показывать, как сильно любит, только сделать этот момент идеальным. — Всё хорошо? — шептал он, целуя его в висок, в скулу, в уголок губ, в закрытые веки. — Скажи мне, если что не так. Если захочешь остановиться. — Всё хорошо, — выдохнул Август, прижимаясь к нему, обвивая его руками и ногами, стараясь стать как можно ближе. — Не останавливайся. Пожалуйста. И когда они наконец стали одним целым, когда тела слились в едином ритме, когда не осталось ничего, кроме этого момента, кроме этих ощущений, кроме этого невероятного, всепоглощающего чувства единения, — Саша почувствовал, как слёзы наворачиваются на глаза. От счастья. От полноты чувств. От того, что этот невероятный, сильный, сложный, израненный жизнью человек доверился ему так полностью, так безоговорочно, так беззащитно. — Август… — шептал он в такт движениям, целуя влажную от пота шею, плечи, грудь, чувствуя солёный вкус кожи. — Август, я… — Я знаю, — отзывался тот, вцепившись в его спину, выгибаясь навстречу, двигаясь в одном ритме, забывая обо всём на свете. — Я тоже. Я тоже, Саш. Я тоже. Время потеряло смысл. Исчезло понятие «до» и «после». Был только этот ритм, это дыхание, эти взгляды, эти шёпоты, эти стоны. Был только они вдвоём — Саша и Август, — и весь мир за пределами этой маленькой комнаты, за пределами этих объятий, за пределами этого сплетения тел перестал существовать. А когда всё закончилось, они лежали, тесно прижавшись друг к другу, покрытые тонкой испариной, тяжело дыша, чувствуя, как бешено колотятся сердца, пытаясь успокоиться, прийти в себя. Но внутри разливалось такое тепло, такое счастье, такое умиротворение, что слова были совершенно не нужны. Саша гладил Августа по волосам, убирая с лица прилипшие пряди, заправляя их за уши, и смотрел в его расслабленное, умиротворённое, абсолютно счастливое лицо. — Кошмары ушли? — тихо спросил он, касаясь губами его лба. Август улыбнулся — той самой сонной, тёплой, блаженной улыбкой, которая предназначалась только ему, только Саше, и больше никому на свете. — Ушли, — ответил он, проводя ладонью по Сашиной щеке, ловя его взгляд. — Ты их прогнал. Ты всё плохое прогоняешь. — Значит, моя работа сэнсэя выполнена, — довольно хмыкнул Саша, пытаясь придать голосу важность, но получалось плохо — слишком счастливым он был. Август фыркнул и ткнул его кулаком в плечо — легонько, почти невесомо, с той особенной нежностью, которая бывает только у по-настоящему любящих людей. — Идиот, — сказал он, но в этом слове было столько любви, что оно звучало как самое красивое признание. — Твой идиот, — поправил Саша, целуя его в нос, в кончик, в переносицу. — Мой идиот, — согласился Август, прижимаясь к нему ещё теснее, словно боялся, что Саша может исчезнуть. За окнами уже вовсю светило солнце, заливало комнату золотистым светом, прогоняя последние тени. Где-то в академии слышались приглушённые расстоянием голоса, звон посуды, шаги по деревянным коридорам — начинался новый день, полный забот, тренировок, новых испытаний. Где-то там, в этом большом мире, их ждали друзья, враги, опасности и тайны. Но здесь, в этой маленькой комнате, на этой узкой тахте, они лежали, обнявшись, и никуда не спешили. Потому что были вместе. Потому что любили. Потому что этот момент принадлежал только им, и никто не имел права его у них отнять. Саша закрыл глаза, чувствуя, как ровно и спокойно бьётся сердце Августа в унисон с его собственным. — Знаешь, — прошептал он, — я бы хотел, чтобы всегда было так. — Будет, — так же тихо ответил Август, целуя его в макушку. — Обязательно будет. Мы всё для этого сделаем. И Саша верил. Верил, несмотря ни на что. Потому что, когда есть любовь, всё остальное — просто препятствия, которые можно преодолеть. Тренировочный зал встретил их привычным запахом старого дерева, въевшегося в пол пота и тонким, едва уловимым ароматом ладана, который, казалось, пропитал сами стены этого древнего здания. Но воздух сегодня казался каким-то другим — тяжёлым, вязким, словно перед грозой. Солнечный свет по-прежнему лился сквозь высокие окна, щедро рисовал на отполированном до зеркального блеска полу длинные золотые прямоугольники, в которых танцевали бесчисленные пылинки, но даже он не мог разогнать ту особенную, гнетущую атмосферу, которая повисла в зале с самого утра, оседая на плечах невидимым грузом. Ребята сидели на деревянных скамьях обескураженные, то и дело переглядывались, но не решались заговорить первыми, словно боясь нарушить хрупкую тишину. Мари нервно теребила край белого кимоно, накручивая ткань на палец, и то и дело бросала тревожные взгляды в сторону Мико. Лиам, обычно неумолкающий, вечно сыплющий шутками и комментариями, сегодня молчал, уставившись в пол и, кажется, пытаясь разглядеть там ответы на все вопросы. Оливер сидел рядом с Мари, машинально поглаживая её по плечу — жест поддержки, который сейчас был нужен всем, даже ему самому. Вика, вопреки обыкновению, не пыталась командовать, подкалывать или шутить — она просто ждала, внимательно наблюдая за происходящим своими острыми, всё подмечающими глазами. Мико стояла в центре зала, и вид у неё был такой, словно она вообще не ложилась спать. Тёмные круги под глазами, провалились, придавая лицу болезненное, измождённое выражение. Кожа приобрела нездоровый сероватый оттенок, напоминающий пергамент, и даже её идеально выглаженное чёрное кимоно с золотым драконом не могло скрыть той внутренней дрожи, которая, казалось, сотрясала всё её тело мелкой, едва заметной вибрацией. Она держалась прямо, с обычным для неё достоинством, но каждое движение давалось ей с видимым усилием, словно она поднимала тяжести. Лоренцо стоял в углу, прислонившись плечом к стене, скрестив руки на груди, и вид у него был получше, чем у Мико, но тоже далёкий от привычного. Обычно весёлый, жестикулирующий, вечно лезущий обниматься и рассказывать байки, сегодня он был молчалив и чем-то глубоко обеспокоен. Он не сводил взгляда с Мико, и в этом взгляде читалось такое беспокойство, такая смесь тревоги и сочувствия, что даже со стороны было понятно — между ними что-то произошло, что-то, о чём они не говорят, но что тяжелым камнем лежит на сердце. Август стоял рядом с Мико, чуть позади, и держался так же холодно и отстранённо, как всегда. Идеальная осанка, каменное лицо, непроницаемый взгляд. Но Саша, знавший его лучше других, видел то, что было скрыто от остальных, — мелкую, едва заметную дрожь в пальцах, которую Август тщетно пытался скрыть, сжимая их в кулаки до побелевших костяшек; напряжённую, как струна, линию челюсти; взгляд, который то и дело уходил куда-то в сторону, в пустоту, в свои мысли, полные кошмаров. — Извините, что вчера не смогла провести тренировку, — начала Мико, и голос её звучал глухо, с непривычной хрипотцой, словно она сорвала связки. — Обстоятельства сложились не самым лучшим образом. — Она сделала паузу, собираясь с силами, и Саша видел, как вздымается её грудь. — Сегодня мы проведём спарринги, после чего вы будете заниматься с Лоренцо. Он покажет вам работу с центром и базовые уходы от захватов. — Мико, — не выдержала Мари, подаваясь вперёд, и голос её дрожал от беспокойства, — с тобой точно всё хорошо? Ты выглядишь… ну, не очень. Совсем не очень. Мико перевела на неё взгляд — холодный, отстранённый, но в самой его глубине мелькнуло что-то тёплое, похожее на благодарность за эту заботу. — Да, — коротко ответила она, поправляя воротник чёрного кимоно. Её пальцы на мгновение задержались на золотой вышивке, изображавшей дракона, кусающего собственный хвост. — Начнём. Август и Лоренцо будут судить. Правила спарринга стандартные: бой до первого падения или броска, без ударов в голову и пах, контролировать силу. Всем всё ясно? Август кивнул и вышел в центр, вставая напротив Мико. Лоренцо же, отлепившись от стены, уселся на скамью рядом с ребятами. — Кто первый? — спросил Август, обводя взглядом шеренгу новичков. Голос его звучал ровно, без эмоций, но Саша слышал в нём напряжение. Вика вскочила первой, расправляя плечи. На её лице сияла привычная уверенная улыбка, но Саша, наблюдавший за ней, заметил, как внимательно она смотрит на Мико, как оценивает её состояние, как подмечает каждую мелочь. — Ох, я вчера основательно подготовилась, чтобы не подвести тебя, дорогая, — сказала Вика, выходя в центр и становясь напротив Мико. В её голосе слышалась та особенная, тёплая интонация, которая появлялась у неё только в редкие минуты искренней симпатии и поддержки. Мико улыбнулась в ответ — едва заметно, всего лишь тень улыбки дрогнула в уголках её губ, но всё же улыбнулась, и от этой мимолётной улыбки в зале словно стало чуть светлее, чуть теплее. — Надеюсь на это, — ответила она тихо, отводя взгляд, но в этом коротком ответе слышалось столько всего — и усталость, и благодарность, и какая-то особенная, только им двоим понятная связь, возникшая за эти дни тренировок. — Правила спарринга, — начал Август, выходя в центр и вставая между ними. Голос его звучал ровно. — Бой начинается по моей команде. Разрешены броски, захваты, удушающие и болевые приёмы, но с обязательным контролем силы. Запрещены удары в голову, пах и позвоночник. Бой заканчивается, когда один из противников касается пола спиной или лопатками, либо когда я или Лоренцо останавливаем поединок по соображениям безопасности. Всем понятно? — Да, — синхронно ответили Вика и ребята. — Тогда поклон. Мико и Вика синхронно поклонились друг другу — традиционный японский поклон, выражающий уважение перед боем. Вика сделала это с грацией, которая была у неё с самого начала, с естественной пластикой танцовщицы, Мико — с той особенной, отточенной годами тренировок точностью, которая отличала настоящих мастеров от простых учеников. — Начинайте! — скомандовал Август, и голос его щёлкнул, как удар хлыста. Вика атаковала первой — быстро, резко, используя свою природную скорость и гибкость. Она попыталась провести захват запястья, но Мико ушла в сторону одним текучим, почти невесомым движением, которое, казалось, не стоило ей никаких усилий. Вика не отступала — она атаковала снова и снова, заставляя Мико двигаться, уходить, блокировать, вкладывая в каждое движение всю свою страсть. Но Саша, наблюдавший за ними со скамьи, видел то, что, возможно, было скрыто от других: Мико двигалась не так, как обычно. В её движениях не было той идеальной экономии, той абсолютной, почти сверхъестественной точности, которая всегда поражала. Она словно экономила силы, двигалась чуть медленнее, чем могла, и это было заметно только потому, что Саша знал, какой она бывает в лучшей форме, какой она была ещё вчера утром. Вика тоже это чувствовала. Она не пыталась добиться победы любой ценой — она словно давала Мико возможность размяться, войти в ритм, не напрягаясь слишком сильно, почувствовать себя в своей тарелке. Их бой был красивым, почти танцевальным — Вика атаковала, Мико уходила, и в этом движении была своя, особая, завораживающая гармония. Наконец Мико сделала резкое, концентрированное движение, перехватила руку Вики и мягко, почти невесомо, опрокинула её на маты. Вика коснулась спиной пола, но на её лице сияла довольная, даже счастливая улыбка. — Неплохо, — сказала Мико, помогая ей встать и задерживая руку в своей чуть дольше, чем требовалось. — Очень неплохо. — Стараюсь, — улыбнулась Вика, отряхивая кимоно. — С таким тренером нельзя иначе. Спасибо тебе. Она вернулась на скамью под одобрительные возгласы ребят, и следующим вышел Лиам. Лиам, обычно неуклюжий, вечно жалующийся на боль в мышцах и отсутствие таланта, сегодня был собран и серьёзен, как никогда. Он вышел в центр, поклонился Мико с непривычной для него торжественностью, даже с каким-то благоговением, и занял стойку. — Начинайте! — скомандовал Август. Лиам атаковал неуклюже, но с какой-то отчаянной, почти звериной решимостью. Он явно старался применить всё, чему научился за эти дни, — захваты, броски, уходы. Мико уходила от его атак, но Саша видел, как тяжело ей даётся каждое движение. Она дышала чаще обычного, на лбу выступила испарина, руки дрожали. — Лиам, центр тяжести! — крикнул Лоренцо, вскакивая со скамьи. — Не теряй центр, ты как берёза на ветру качаешься! Лиам послушно поправил стойку и снова пошёл в атаку. Он продержался дольше, чем можно было ожидать — целых две минуты, прежде чем Мико, сделав резкий выпад, опрокинула его на маты. — Хорошо, — выдохнула она, помогая ему встать и сжимая его плечо в знак одобрения. — Ты молодец. Лиам расплылся в довольной улыбке и вернулся на место, потирая ушибленный бок, но сияя от гордости, как начищенный самовар. Оливер вышел третьим. Он двигался спокойно, уверенно, без лишней суеты, с той особенной грацией, которая была у него от природы. Его бой с Мико был самым долгим — почти пять минут они кружили по залу, обмениваясь захватами и уходами, словно танцуя сложный, завораживающий танец. Оливер явно чувствовал ритм, предугадывал движения, и Мико приходилось прикладывать колоссальные усилия, чтобы удерживать инициативу. — Отлично! — закричал Лоренцо, вскакивая и начиная ходить вокруг них. — Оливер, ты как рыба в воде, чудесно! Мико, не давай ему дышать, дави! Мико сделала резкий рывок, перехватила Оливера за пояс и мягко, но уверенно опрокинула на маты. Оливер коснулся спиной пола, но на его лице не было разочарования — только глубокое уважение и благодарность за этот бой. — Ты был великолепен, — сказала Мико, помогая ему встать и заглядывая в глаза. — Чувство ритма — твой конёк. Развивай его. Оливер улыбнулся и вернулся к Мари, которая смотрела на него с гордостью и обожанием. Мари вышла четвёртой. Она была самой робкой из всех, но сегодня в её движениях чувствовалась какая-то новая, доселе невиданная уверенность. Она поклонилась Мико, заняла стойку и атаковала первой — неожиданно резко, заставив Мико уйти в сторону. — Мари, молодец! — закричала Вика со скамьи, вскакивая. — Давай, жми! Покажи ей! Мари атаковала снова и снова, и Мико приходилось уходить, блокировать, перехватывать инициативу. Было видно, как тяжело ей даётся этот бой — дыхание сбилось, стало прерывистым, движения потеряли точность. Но она держалась, стиснув зубы, не позволяла себе сдаваться, показывая пример настоящего воина. Наконец, собрав остатки сил, Мико сделала бросок, и Мари мягко приземлилась на маты. — Ты молодец, — выдохнула Мико, помогая ей встать и обнимая за плечи. — Правда. Очень смело. Я горжусь тобой. Мари зарделась от похвалы и вернулась к Оливеру, который тут же обнял её, шепча что-то ободряющее на ухо. Лоренцо поднялся со скамьи и вышел в центр, вставая перед новичками. Его лицо, обычно веселое и беззаботное, сейчас было серьёзным. — Ну что ж, — сказал он, обводя взглядом каждого из ребят. — Вы все сегодня показали себя очень достойно. Да, никто из вас не выиграл бой, это факт. Но посмотрите на это с другой стороны: вы продержались без падений по несколько минут. Каждый из вас. Вика — три минуты, Лиам — две, Оливер — пять, Мари — почти четыре. А это, поверьте моему опыту, — он подмигнул, и в глазах его мелькнула теплая искорка, — очень хороший результат для новичков. Спарринг можно считать успешным. Вы молодцы. Ребята заулыбались, расслабились, плечи опустились. Только Саша сидел, сжавшись в комок на краю скамьи, и ждал своей очереди, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Саша, — позвал Август, и голос его прозвучал как-то особенно — мягко, но с металлическими нотками. — Твоя очередь. Саша поднялся, чувствуя, как дрожат колени и холодный пот выступает на спине. Он вышел в центр зала, чувствуя на себе десятки взглядов, поклонился Мико, стараясь вложить в этот поклон всё уважение, которое испытывал к этой уставшей, но несгибаемой девушке. — Начинайте, — скомандовал Август, и в его голосе Саша услышал что-то особенное — может быть, предупреждение, может быть, надежду, а может, просто любовь. Мико атаковала первой — быстро, но не так быстро, как обычно. Её движения были чуть замедленны, чуть менее точны. Саша ушёл в сторону, вспоминая уроки Августа, его слова о воде, о текучести, о том, что иногда лучшая атака — это уход. Он не атаковал — он уклонялся, двигался по кругу, заставляя Мико тратить последние силы. — Саша, что ты делаешь? — крикнул Лоренцо, вскакивая. — Атакуй, не давай ей передышки! Но Саша не слушал. Он видел, как тяжело дышит Мико, как вздымается её грудь, как дрожат руки, как она с каждым движением тратит всё больше и больше сил. И он продолжал уклоняться, уходить, заставлять её двигаться за ним, как вода обтекает препятствия. Мико злилась. Это было видно по тому, как сжались её губы в тонкую линию, как сузились глаза, как побелели костяшки сжатых кулаков. Она атаковала снова и снова, но Саша, словно вода, словно ртуть, утекал сквозь пальцы, не давая ей зацепиться, поймать ритм. — Да стой же ты! — выдохнула она, делая очередной отчаянный выпад. Саша ушёл, и Мико, потеряв равновесие от собственной инерции, едва не упала сама. Она выпрямилась, тяжело, хрипло дыша, и в её глазах мелькнуло что-то новое — удивление, смешанное с уважением и, кажется, даже с благодарностью. — Хорошо, — выдохнула она. — Очень хорошо. Ты понял. Но теперь — моя очередь. Она собрала последние силы, всю свою волю в кулак и бросилась в атаку — быстро, резко, отчаянно, как загнанный зверь. Саша едва успел уйти, но Мико перехватила его руку мёртвой хваткой, пытаясь провести бросок. Он пошатнулся, но устоял, используя её же инерцию против неё самой, как учил Август. И тут случилось то, чего никто не ожидал. Мико, вымотанная до предела, потеряла последнее равновесие. Саша, сам не понимая, как это произошло, повинуясь какому-то внутреннему, животному инстинкту, перехватил инициативу, дёрнул её на себя и — опрокинул. На одно бесконечное мгновение он увидел её лицо — удивлённое, почти испуганное, увидел, как она летит спиной на жёсткий, беспощадный пол. И в тот же миг, подчиняясь не разуму, а сердцу, он рванулся вперёд, подхватил её сильными руками, не давая упасть, и аккуратно, почти нежно, как самую дорогую ношу, опустил на маты. Тишина. Абсолютная, звенящая, оглушающая тишина повисла в зале, заполнив каждый угол, каждую щель. Даже пылинки, казалось, перестали танцевать в лучах солнца. Все замерли в немом оцепенении — Лоренцо с открытым ртом и выпученными глазами, Август с расширенными зрачками, в которых плескалось изумление, Вика, прижавшая руки к губам, Лиам, вскочивший со скамьи и застывший в нелепой позе. Мико лежала на матах, глядя на Сашу снизу вверх широко распахнутыми глазами, и в их глубине читалось такое изумление, словно она впервые видела этого рыжего парня. Словно мир перевернулся. — Ты… — выдохнула она, и голос её дрожал. — Ты меня победил. Саша отпустил её и отшатнулся, чувствуя, как бешено колотится сердце, готовое выпрыгнуть из груди. Его трясло. — Я… прости, — выпалил он, запинаясь на каждом слове. — Я не хотел… я просто… ты чуть не упала, и я испугался, что ты ударишься, я… Мико медленно, очень медленно поднялась, отряхивая идеальное чёрное кимоно. Она смотрела на Сашу долгим, пронзительным, изучающим взглядом, и в этом взгляде не было ни злости, ни разочарования — только глубокое уважение и какое-то новое, доселе невиданное выражение, похожее на зарождающееся восхищение. — Не извиняйся, — сказала она тихо, но твёрдо, и голос её звучал в тишине как удар колокола. — Ты победил честно. Я выдохлась, а ты использовал мою усталость против меня. Это правильная тактика. Ты понял главное. Она протянула ему руку. Саша, всё ещё не веря происходящему, всё ещё чувствуя, как земля уходит из-под ног, пожал её. — Ты молодец, — сказала Мико и, повернувшись к остальным, добавила: — Все сегодня молодцы. Тренировка окончена. Она направилась к выходу, чеканя шаг, но на пороге остановилась и медленно обернулась. Её взгляд нашёл Сашу. — Саша, — позвала она, и в голосе её слышалась непривычная теплота. — Спасибо. И вышла, оставив за собой только лёгкий шлейф ладана и тишины. В зале повисла пауза, а потом все заговорили разом, словно прорвало плотину: — Ты видел?! — заорал Лиам, подбегая к Саше и хлопая его по плечу так, что тот едва устоял на ногах. — Ты её сделал! Ты сделал Мико! Чёрный пояс! Легенду! — Это было невероятно! — вторила Мари, хлопая в ладоши и подпрыгивая на месте. — Ты как вода! Как Август! — Молодец, рыжий, — Лоренцо подошёл и с чувством хлопнул его по второму плечу, чуть не сбив с ног окончательно. — Я в тебя верил. Ну, может, не совсем верил, но теперь буду верить. Только Август молчал. Он стоял у стены, скрестив руки на груди, отрешённый от всеобщей суеты, и смотрел на Сашу. В его тёмных, бездонных глазах было столько гордости, столько любви, столько нежности, столько всего, что слова были не нужны, они бы только испортили этот момент. Саша поймал этот взгляд через всю комнату, через весь этот шум, и улыбнулся — той самой улыбкой, предназначенной только для него одного. День после утренней тренировки тянулся как резиновый — медленно, тягуче, но при этом наполненный событиями, которые, казалось, хотели уместиться в несколько часов, сжаться до предела, чтобы взорваться эмоциями к вечеру. Ребята, ещё не остывшие от спаррингов, возбуждённо переговаривались, пережёвывая каждую деталь своих поединков, и даже обычная теория с Ваней не могла остудить их пыл. Адреналин всё ещё бурлил в крови, заставляя сердца биться быстрее, а руки — непроизвольно сжиматься в кулаки, вспоминая захваты и броски. В классе, где проходили лекции, стоял привычный запах старой бумаги, смешанный с ароматом полированного дерева и лёгкой затхлостью, которая бывает в помещениях с бумажными стенами. Солнечные лучи пробивались сквозь сёдзи, рисуя на полу размытые золотые пятна, в которых танцевали пылинки, и эти пятна медленно ползли по деревянному покрытию, отмечая течение времени. Ваня, как всегда, стоял у доски с указкой, объясняя тонкости работы центра тяжести при захватах, но его голос тонул в общем гуле, разбиваясь о возбуждённые голоса, как волна о скалы. — …и поэтому важно не просто переносить вес, а чувствовать точку опоры, чувствовать, как земля откликается на каждое ваше движение… — монотонно вещал он, но его никто не слушал. — А потом Мико как сделает подсечку, а я — бац! — и уже лежу! — размахивал руками Лиам, обращаясь ко всем сразу, едва не сбивая стопку тетрадей на краю стола. — Но я продержался две минуты! Две! Это мой личный рекорд! Вы понимаете? — Тише, Лиам, — шикнула на него Мари, но сама тут же добавила, не в силах сдержать гордость: — А я её почти достала! Она еле ушла от моего захвата! Я чувствовала, как она напряглась! — Оливер вообще пять минут кружил, как настоящий самурай, — вставила Вика, кивая в сторону довольного Оливера, который с улыбкой слушал эту перепалку. — Я считала. Пять минут против чёрного пояса! Это почти подвиг. Оливер скромно пожал плечами, но в его глазах светилось удовлетворение. Ваня отложил указку и с улыбкой посмотрел на эту кутерьму. В его взгляде читалась искренняя радость за ребят — они явно прошли через что-то важное, через тот рубеж, который отделяет новичков от начинающих бойцов. — Похоже, теория сегодня может подождать, — сказал он, и его голос, спокойный и уверенный, перекрыл общий шум. — Рассказывайте, что у вас произошло? Я хочу знать все детали. И понеслось. Наперебой, перебивая друг друга, они в красках описывали каждый бой, каждое движение, каждый захват. Ваня слушал, кивал, иногда задавал уточняющие вопросы, и в его глазах горел тот же азарт, что и у них. Он словно сам участвовал в этих схватках, переживал каждое падение и каждый успех. Саша сидел в углу, положив голову на сложенные руки на парте, и периодически проваливался в дрёму. Ночь давала о себе знать — кошмары Августа, его собственное напряжение, а потом долгие часы объятий и разговоров, когда они шептались о важном и неважном, боясь потерять друг друга даже во сне… Организм требовал отдыха, требовал тишины и покоя, но мысли не давали расслабиться до конца. Он то открывал глаза, когда кто-то слишком громко восклицал, то снова проваливался в полусон, где перед глазами проплывали вчерашние картины: кровь на руках Августа, его усталое, измождённое лицо, нож, отброшенный в сторону со звоном, и тот миг, когда они смотрели друг на друга, не веря, что всё закончилось. — Саш! Ты спишь? — ткнул его в бок Лиам, и тычок был довольно чувствительным. — А? Нет, — встрепенулся Саша, выныривая из полузабытья. — Всё нормально, слушаю. Очень внимательно. — Ага, слушаешь, — хмыкнула Вика, и в её глазах заплясали чертики. — Ты храпел. Прямо как старый дед на лавочке. — Я не храплю! — возмутился Саша, чувствуя, как краска заливает щёки. — Ну, почти, — примирительно сказал Оливер, улыбаясь. — Было тихо, но выразительно. Ваня только покачал головой, пряча улыбку в кулак, и вернулся к доске, но было видно, что ему тоже весело. Обед в столовой был таким же, как всегда: длинные низкие столы из тёмного дерева, отполированные до блеска тысячами локтей; мягкие подушки, на которых нужно было сидеть с прямой спиной; аромат свежесваренного риса, жареной рыбы и маринованных овощей, смешанный с терпким запахом зелёного чая. Солнце за окнами стояло высоко, заливая зал золотистым светом, и в этом свете всё казалось мирным и уютным. Ребята расположились на своих привычных местах. Лоренцо пришёл один, без Мико, и это сразу бросилось в глаза, как отсутствие привычной детали на знакомой картине. — А где Мико? — спросил Лиам, оглядываясь по сторонам, словно надеясь, что она просто спряталась за чьей-то спиной. — Она будет обедать? Или она вообще сегодня не придёт? Лоренцо, который обычно был душой компании, душой любого разговора, сегодня выглядел задумчивым и каким-то… притихшим. Он уселся на подушку, поправил воротник кимоно, провёл рукой по волосам и коротко ответил: — Она отсыпается. Ей нужно восстановиться. — Ого, — удивилась Мари, округлив глаза. — Прямо среди дня? Она заболела? Может, ей чай принести или ещё что? — Нет-нет, всё в порядке, — Лоренцо отмахнулся, но жест получился слишком поспешным, и он тут же перевёл тему, обращаясь к Вике с чуть наигранным интересом: — А ты сегодня отлично выглядела в спарринге. Этот захват, когда ты пыталась её достать, — он изобразил движение руками, — где ты этому научилась? Сама придумала? Вика с готовностью включилась в разговор, но Саша заметил, как Лоренцо украдкой бросил быстрый взгляд в сторону двери, словно проверяя, не войдёт ли Мико, не появится ли её стройная фигура в проёме. Саша наклонился к Августу, сидевшему рядом, и прошептал почти в самое ухо, касаясь губами мочки: — Ей так плохо? Из-за вчерашнего? Август чуть повернул голову, отвечая так же тихо, одними губами: — Не совсем. Просто истощение, это нормально после такого. Она сильная, но не железная. Ей нужно время, чтобы перезагрузиться. Нервы, адреналин… это выматывает похлеще любой драки. — А Лоренцо почему такой дёрганый? — Саша кивнул в сторону итальянца, который через слово поглядывал на дверь. — Переживает. Они с детства вместе, почти неразлучны. Когда Мико страдает, он страдает вместе с ней. Это такая… сиамская связь, — Август говорил спокойно, но Саша чувствовал, как под столом его рука сжалась в кулак, а потом расслабилась. В этот момент Август вдруг замер, его взгляд упёрся в дальний конец стола, где царила своя атмосфера. Саша проследил за ним и увидел Ваню, который сидел рядом с Викой. Ваня смотрел прямо на них — на Августа и Сашу, склонившихся друг к другу в интимном полушепоте. Встретившись взглядом с Августом, он густо покраснел, заливаясь краской до корней волос, и поспешно отвернулся к Вике, делая вид, что безумно заинтересован её рассказом о захватах. — Странный он какой-то сегодня, — тихо заметил Август, не сводя глаз с Вани. — Смотрит на нас… и краснеет. Как школьница на первом свидании. — М? — Саша тоже посмотрел на Ваню. Тот уже увлечённо кивал Вике, но уши у него горели алым, выдавая его с головой. — Да вроде нет, нормальный. Может, просто устал? — Саш, — Август перевёл взгляд на него, и в глазах его мелькнула тень подозрения, смешанная с чем-то похожим на ревность или, скорее, настороженность, — ты об этом что-то знаешь? Саша замялся. Он понимал, что рано или поздно придётся рассказать, но не ожидал, что это случится вот так, за обедом, в окружении людей. Он наклонился ещё ближе, касаясь губами уха Августа, чтобы никто не услышал, и заговорил быстро, почти скороговоркой: — Ну… Помнишь, я тебе говорил, что ревновал тебя к Ване? Ну, тогда, когда вас не было, то есть вчера, мы разговаривали, и я приревновал, что он тебя чуть ли не обожествляет, и, в общем, я на него рявкнул, а потом Вика влезла, потом мы гуляли вечером у пруда, он подошёл и сам всё объяснил… И выяснилось, что Вика случайно проболталась про нас. Так что… Он знает. — Что значит «знает»? — Август резко повернул голову, и их лица оказались в сантиметре друг от друга, почти соприкасаясь носами. — Знает о нас? — Тише ты, — зашипел Саша, испуганно оглядываясь, но ребята были увлечены историей Лоренцо. — Да, знает. Но он нормально отреагировал, сказал, что ничего такого в этом не видит, и вообще он восхищается тобой как мастером, а не как… ну, ты понял. Мы поговорили, он обещал сохранить тайну. — Как он узнал? — перебил Август, и в его голосе послышались металлические нотки, которые Саша так не любил. — Вика рассказала? Зачем? — Ну, она думала, что помогает, потому что я его обидел и она хотела извиниться. А он удивился, но отнёсся с пониманием. Мы потом поговорили наедине, всё хорошо. Правда. — Всё хорошо? — Август прищурился, и в его глазах мелькнуло что-то опасное. — Ты обсуждал наши отношения с посторонним человеком без меня? — Я не обсуждал! — возмутился Саша, но понизил голос. — Он сам подошёл! И вообще, это ты вечно твердишь, что надо быть осторожными, а тут человек сам проявил инициативу, пришёл и сказал, что всё понимает и поддерживает. Август открыл рот, чтобы возразить, но не успел — его рука, сжатая в кулак, вдруг расслабилась, и он легонько, почти невесомо, стукнул Сашу по затылку. Это было больше похоже на ласку, чем на наказание. — Ай! — Саша схватился за голову, но скорее для вида — удара он почти не почувствовал. — Ты чего? — Чтобы не обсуждал меня за моей спиной, — буркнул Август, но в его глазах уже плясали знакомые тёплые искорки, которые Саша так любил. — В следующий раз буду бить сильнее. И не только по затылку. — Это был подзатыльник? — усмехнулся Саша, потирая затылок. — Слабо. Я думал, ты умеешь бить. — Хочешь проверить? — Хочу, но не здесь, — Саша стрельнул глазами в сторону ребят, которые, к счастью, были увлечены своей беседой и не обращали на них внимания. — И не сейчас. Может, вечером? Август фыркнул и отвернулся, но Саша заметил, как уголки его губ дрогнули в улыбке, той самой, предназначенной только для него. — Ладно, — сказал Август уже спокойнее. — Потом мне всё расскажешь. Подробно. Со всеми деталями. — Обязательно, — пообещал Саша и под столом нашёл его руку, сжав пальцы в коротком, но выразительном пожатии. Ваня, сидевший через несколько человек, краем глаза видел эту короткую сцену. Он снова покраснел, но на этот раз улыбнулся — тепло, почти по-братски, с лёгкой завистью к их близости. И, встретившись взглядом с Сашей, чуть заметно кивнул, подмигнул и едва заметно показал большой палец под столом, словно говоря: «Я всё понимаю, не волнуйтесь, ваш секрет в надёжных руках». Саша кивнул в ответ и почувствовал, как внутри разливается спокойствие, такое нужное и долгожданное. Да, не всё гладко, да, впереди ещё много проблем — Сомов, Генрих, неизвестность с возвращением в университет, возможная разлука. Но здесь, за этим столом, с этими людьми, было хорошо. Было правильно. И это стоило того, чтобы бороться. Лоренцо тем временем оживился и начал рассказывать какую-то историю из своего детства в Неаполе, жестикулируя так, что едва не опрокинул чашку с чаем. Лиам хохотал, запрокидывая голову, Мари зажимала уши, притворяясь, что ей больно от его громких жестов, а Оливер спокойно доедал свой рис, изредка вставляя комментарии, которые заставляли компанию смеяться ещё громче. — …и тогда мой папа сказал: «Лоренцо, если ты ещё раз принесёшь домой кота, я сделаю из него рагу!» А я принёс уже третьего за месяц! — разорялся Лоренцо. Жизнь продолжалась. За окнами светило солнце, где-то в горах пели птицы, и этот день, со всеми его тревогами и радостями, был просто ещё одним днём в их общей истории. Истории, которая только начиналась. После обеда компания начала потихоньку распадаться, как утренний туман над горным озером, который сначала сгущается, а потом медленно, почти незаметно тает под лучами восходящего солнца. Мари и Оливер, держась за руки с той особенной, непринуждённой близостью, которая бывает только у людей, полностью доверяющих друг другу, направились в сторону сада — Мари хотела показать ему тот самый пруд с карликовой сосной, который они видели вчера вечером при свете фонарей. Оливер, как всегда спокойный и уравновешенный, кивал, слушая её восторженные рассказы, и в его взгляде читалось такое умиротворение, что даже со стороны было понятно — эти двое созданы друг для друга. Лиам, зевая во весь рот так, что, казалось, челюсть сейчас вывихнет, и жалуясь на непроходящую, въевшуюся в кости усталость, поплёлся в свою комнату — досыпать то, что не доспал за ночь. Он шёл, пошатываясь, как былинка на ветру, и бормотал что-то про «жестокий мир, который не даёт человеку выспаться». Вика проводила его насмешливым взглядом, но в этом взгляде читалась и тёплая, почти сестринская забота. Вика задержалась на мгновение, перекинулась парой быстрых фраз с Ваней, и они вместе ушли в сторону библиотеки — Вика хотела разобрать какие-то сложные моменты из теории, которые никак не укладывались в голове, а Ваня, как опытный наставник, вызвался помочь. Саша заметил, как они склонились друг к другу, обсуждая что-то, и в этом жесте было что-то новое, появившееся только сегодня — может быть, зарождающееся взаимопонимание, а может, просто усталость от долгого дня. Саша уже собрался идти к себе, в свою маленькую комнату, где его ждал футон и, возможно, пара часов спокойного сна, как вдруг заметил, что Август не двинулся с места. Он стоял, прислонившись плечом к деревянной колонне у выхода из столовой, скрестив руки на груди в своей привычной, немного вызывающей позе, и смотрел на Сашу с тем особенным, интимным выражением, которое появлялось у него только в редкие минуты, когда они оставались наедине. Но сейчас они были не одни. Рядом с ним, переминаясь с ноги на ногу с видом человека, который очень спешит, но из вежливости дожидается окончания разговора, стоял Лоренцо. Итальянец тоскливо поглядывал на выход, явно стремясь куда-то по своим делам, но дисциплина и, видимо, какое-то поручение удерживали его на месте. — Не хочешь со мной сходить в одно укромное место? — без тени смущения спросил Август, и в его голосе послышались те самые кошачьи, мурлыкающие нотки, от которых у Саши всегда подкашивались колени, а внутри разливалось тёплое, тягучее томление. Саша почувствовал, как краска мгновенно, горячей волной заливает щёки, шею, даже уши — они, наверное, сейчас горели алым, как сигнальные огни. Он бросил быстрый, испуганный взгляд на Лоренцо, который стоял рядом и, кажется, даже не думал отворачиваться или делать вид, что не слышит. — Ты чего? — зашипел Саша, подходя ближе и понижая голос до едва слышного шёпота, в котором слышалась паника. — Тут же люди! Лоренцо стоит! Август усмехнулся, и в этой усмешке было столько довольства, столько кошачьей грации и уверенности в своей власти над ситуацией, что Саша готов был провалиться сквозь землю прямо здесь, у этой колонны. — Здесь русский знаете только вы, — напомнил Август, лениво растягивая слова, словно смакуя каждое из них. Он наблюдал за тем, как бегают глаза Саши — то на него, то на Лоренцо, то в сторону выхода, — и явно наслаждался его смущением, как кот наслаждается игрой с пойманной мышью. — А Лоренцо всё равно на наши отношения. Ему глубоко плевать, чем мы занимаемся. — Да хоть здесь присовывайте друг другу, — нахмурился Лоренцо, и в его голосе послышалось откровенное нетерпение человека, который опаздывает на важную встречу. Он переступил с ноги на ногу, бросил быстрый, почти отчаянный взгляд на выход и добавил, обращаясь к Августу: — Я, вообще-то, спешу. Ты уверен, что я не понадоблюсь тебе? — Нет, можешь идти к своей любимой, — усмехнулся Август, и в его голосе послышалась такая многозначительная интонация, что Лоренцо мгновенно понял — его не просто отпускают, его буквально выпроваживают. — А ты можешь насладиться членом своей рыжей красотки, — подмигнул Лоренцо, натягивая на лицо самую обаятельную из своих улыбок — ту самую, которая обычно располагала к себе даже самых суровых людей. Он уже развернулся, чтобы уйти, но напоследок бросил через плечо, обращаясь к Саше: — Он всю дорогу вчера пел серенады о тебе. Честное слово, я думал, у меня уши завянут от этой романтики. «Саша то, Саша сё, ах, какой у него рыжий цвет волос, ах, как он улыбается, ах, какие у него глаза…» — Вали давай! — Август нахмурился, но в его голосе не было ни капли злости — только привычная уже, усталая снисходительность к бесконечным подколам итальянца, который не мог пройти мимо возможности подшутить над другом. — Как прикажете, глава! — Лоренцо вытянулся в струнку, отдал шутовской салют, приложив два пальца к воображаемому козырьку, и, развернувшись, рванул к выходу со скоростью спринтера на стометровке. Август, не долго думая, сделал молниеносную подсечку, но Лоренцо, словно ожидая этого, ловко подпрыгнул, перепрыгнул через его ногу с грацией кошки и, заливаясь счастливым, заразительным смехом, выбежал из столовой. Его удаляющийся хохот ещё долго был слышен в коридоре, отражаясь от деревянных стен и создавая причудливое эхо. Саша проводил его взглядом и медленно повернулся к Августу. Тот стоял, всё так же прислонившись к колонне, и смотрел на него с той самой улыбкой, от которой у Саши внутри всё таяло, превращаясь в тёплую, сладкую лужицу. — Так что за укромное место? — спросил Саша, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, хотя сердце уже колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. — Мой кабинет, — с гордостью заявил Август, и в его глазах мелькнул довольный, почти мальчишеский огонёк. — Там очень уютно. И, главное, никто не придёт без стука. Никто не посмеет. Я тебе покажу кое-что интересное. Уверен, тебе там понравится. — Да я там был, — ляпнул Саша, не подумав, под воздействием какого-то странного импульса, и тут же понял, что сболтнул лишнее. Повисла пауза. Такая густая, такая тяжёлая, что её можно было резать ножом. Август замер, его глаза расширились, а потом в них мелькнуло что-то сложное, многослойное — удивление, смешанное с обидой и каким-то почти детским, трогательным возмущением. — Ты и там уже всё вынюхал?! — воскликнул он, и в его голосе послышались нотки настоящей, хоть и шутливой, обиды. — Ты что, решил обыскать всю академию в моё отсутствие? Он шагнул к Саше и легонько, но выразительно, пнул его ногой по голени — скорее для порядка, для сохранения лица, чем для того, чтобы сделать больно. — Ай! — Саша отскочил, потирая ушибленное место, но на лице его расплывалась виноватая, извиняющаяся улыбка. — Ну, прости! Я же не знал, что это секрет! Я искал тебя, места себе не находил… Я просто зашёл и посмотрел. Честное слово, ничего не трогал! — Просто зашёл и посмотрел, — передразнил Август, но в его глазах уже плясали знакомые тёплые искорки, которые Саша так любил. — А потом, значит, сидел в моём кресле, листал мои личные бумаги, пил мой чай, читал мои книги? — Чай не пил, — честно признался Саша, поднимая руки в примирительном жесте. — И в кресле не сидел. Я вообще постоял пару минут, огляделся и ушёл. Честное-пречестное слово. Даже к столу не прикасался. Август смотрел на него, и постепенно его шутливое возмущение таяло, сменяясь чем-то другим — глубинной теплотой, бесконечной нежностью и тем особенным, голодным желанием, которое появлялось у него, когда они оставались наедине. — Ладно, — сказал он наконец, и голос его звучал мягко, почти мурлыкающе. — Прощаю. Но в качестве компенсации ты должен пойти со мной сейчас и посмотреть на это место уже в моём присутствии. Я тебе экскурсию проведу. Со всеми подробностями. — Экскурсию? — усмехнулся Саша, чувствуя, как напряжение отпускает. — И что там такого интересного, чего я не видел? — Увидишь, — загадочно ответил Август и, взяв его за руку — просто, естественно, как нечто само собой разумеющееся, — потянул за собой. Они вышли из опустевшей столовой и направились по длинным, извилистым коридорам в западное крыло. Их шаги гулким эхом отдавались от деревянного пола, и это эхо сопровождало их, как верный спутник. Саша шёл, чувствуя тепло его ладони, ощущая, как большой палец Августа поглаживает его кожу, и думал о том, что, несмотря на все тревоги, несмотря на Сомова и Генриха, на кровь и страхи, на неопределённость будущего — именно такие моменты, такие простые и одновременно бесконечно сложные, делали всё это стоящим. Ради этого стоило просыпаться по утрам, стоило бояться и надеяться, стоило жить. — Август, — тихо сказал Саша, когда они подходили к знакомой двери с золотой табличкой «Ганс Майер», на которой играли тёплые, дрожащие блики от масляных ламп, разгоняя полумрак бесконечного коридора западного крыла. Где-то вдали слышались приглушённые шаги охраны, но здесь, в этом укромном углу, было тихо и спокойно. — А под «любимой» ты имел в виду Мико? Август, уже взявшийся за массивную бронзовую ручку, замер на мгновение, а потом усмехнулся — той самой кривоватой, понимающей усмешкой, которая означала, что Саша попал в точку, и, кажется, даже рад, что тот догадался сам. — А кого ж ещё? — ответил он, толкая дверь внутрь. — Входи давай, чего застыл. Он сделал какой-то едва уловимый жест двум охранникам, стоявшим по обе стороны двери. До этого момента они стояли как статуи, даже не моргая, словно были частью интерьера. Те синхронно кивнули — одно движение на двоих, отточенное годами службы — и бесшумно удалились, растворившись в темноте коридора, словно их и не было. — Лоренцо нравится Мико? — Саша переступил порог и сразу направился к знакомому дивану, обитому тёмно-синей тканью, на котором уже сидел однажды. Мысль эта мелькала у него и раньше — слишком уж по-особенному итальянец смотрел на Мико, слишком трепетно к ней относился, слишком явно переживал, когда ей было плохо, когда она уставала, когда она злилась. — С детства, — улыбнулся Август, прикрывая за ними тяжёлую дубовую дверь. Щелчок замка прозвучал как финальный аккорд, отрезающий их от остального мира, от всех тревог и опасностей, оставляя только их двоих в этом уютном, безопасном пространстве. — Сколько я себя помню, Лоренцо всегда был рядом с ней. Сначала как друг, потом как телохранитель, потом как… ну, ты понял. Он таскается за ней хвостиком уже прилично давно. — И она не знает? — Саша устроился на диване поудобнее, закинув ногу на ногу, и с искренним, живым интересом уставился на Августа, который уже колдовал у резного шкафчика в углу. — Не знает, — Август достал оттуда два тяжёлых хрустальных бокала, которые заманчиво сверкнули в свете настольной лампы, и бутылку тёмного стекла без этикетки, с сургучной печатью на горлышке. — Лоренцо боится, что если признается, то разрушит нашу дружбу. А Мико… она с детства воспринимает его как брата, как часть семьи, как надоедливого, но родного человека. Он не уверен, что она сможет посмотреть на него иначе. Боится, что она просто не поверит, или хуже — поверит, но отвергнет. Саша вздохнул, принимая из рук Августа бокал, наполненный тёмно-рубиновой жидкостью, которая пахла терпко и сладко, обещая долгое, тягучее послевкусие с нотками вишни и дуба. — Тяжело, — сказал он, делая небольшой, пробный глоток. Вино обожгло горло приятным теплом. — Любить кого-то столько лет и бояться даже сказать. Жить рядом, видеть каждый день и не иметь возможности прикоснуться так, как хочется. Август опустился рядом с ним на диван, почти касаясь бедром, и отпил из своего бокала, задумчиво глядя куда-то в сторону книжного шкафа. — Тяжело, — согласился он. — Но Лоренцо предпочитает эту боль — боли потерять её навсегда. Он говорит, что быть рядом, даже просто другом, лучше, чем не быть вообще. Хотя я вижу, как иногда у него глаза горят, когда она улыбается. Или как он отворачивается, чтобы она не заметила. — Глупо, — Саша покачал головой, но в его голосе не было осуждения — только грусть и какое-то щемящее понимание. — Хотя… наверное, я бы тоже боялся. Если бы не знал наверняка. Август посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, от которого по коже побежали мурашки. В этом взгляде было столько тепла, столько нежности, столько обещания, что Саше захотелось провалиться в него с головой. — Ты? Боялся? Ты, который ворвался в мою комнату посреди ночи, нашёл меня всего в крови и не сбежал? Ты, который не боится водить по саду под ручку самого опасного азиатского мафиози? Ты, который раскрыл преступление, не имея никакого опыта? — Август говорил тихо, но каждое слово падало в тишину комнаты, как камень в воду, расходясь кругами. — Это другое, — Саша смущённо уставился в свой бокал, рассматривая игру света в рубиновой глубине. — Там был адреналин, страх за тебя, злость, отчаяние… А в любви всё сложнее. Там нужно быть уязвимым. Открытым. — Сложнее, — эхом отозвался Август. — Но ты не боишься. Я это вижу. Ты просто делаешь. Не думая о последствиях. И это… это прекрасно. Они помолчали, наслаждаясь тишиной и терпким вкусом вина. Где-то за окнами, в темноте гор, ухала сова — тот самый глухой, ритмичный звук, который Саша слышал в свою первую ночь в академии. Но теперь он не пугал, а убаюкивал, создавая ощущение дома, уюта, безопасности. — Знаешь, — нарушил молчание Саша, чувствуя, как вино расслабляет мышцы и развязывает язык, — я никогда не думал, что окажусь в такой ситуации. Что буду сидеть в кабинете парня, которого люблю, пить дорогое вино и обсуждать чужие сердечные драмы. Месяц назад я даже представить такого не мог. — А что ты думал? — Август чуть повернул голову, и в тёплом свете настольной лампы его тёмные глаза казались почти золотыми, с хищным, завораживающим блеском. — Не знаю. — Саша пожал плечами, отпивая ещё глоток. — Что буду расследовать преступления, ловить преступников, искать справедливость. Как в книгах, которые я читал в детстве. Сидеть в уютном кабинете с чашкой кофе и раскладывать улики по полочкам. А вместо этого… — Вместо этого ты сидишь в кабинете преступника, пьёшь краденое вино и обсуждаешь любовные драмы его телохранителей, — усмехнулся Август, но в этой усмешке не было злости — только тёплая, понимающая ирония. — Ты и расследуешь, — усмехнулся Август. — Мои преступления, например. Мои тайны. Мои страхи. Мои слабости. — Твои тайны, — Саша улыбнулся в ответ, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло от вина и близости любимого человека. — Их много. Я даже не уверен, что узнал и десятую часть. — Хочешь узнать ещё одну? Саша вопросительно поднял бровь, чувствуя, как любопытство закипает в крови, смешиваясь с вином. Август поставил бокал на низкий столик, поднялся с дивана и подошёл к стене, где висело несколько старинных гравюр с изображением самураев в доспехах, замерших в боевых позах. Он снял одну из них — ту, что висела в центре, — и за ней открылась небольшая, искусно скрытая ниша, о существовании которой Саша даже не подозревал. — Подойди, — позвал Август, и голос его звучал как-то по-особенному — гордо, но с оттенком уязвимости, словно он открывал самую сокровенную часть себя. Саша встал, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее от предвкушения. Он подошёл к Августу и заглянул в нишу. Там, на мягкой бархатной подкладке тёмно-бордового цвета, рядами лежали ножи. Много ножей — десятка два, не меньше, — разных размеров, форм, стилей. От маленьких метательных звёздочек-сюрикенов до внушительных боевых клинков с гардами и без. Лезвия тускло поблёскивали в мягком свете лампы, на некоторых была затейливая гравировка, другие были идеально гладкими, почти зеркальными, отражающими лица. — Это моя коллекция, — тихо сказал Август, и в его голосе слышалась та особенная, бережная интонация, с которой говорят о самом дорогом. — Начал собирать, когда мне было двенадцать. Первый нож — вот этот, маленький, с костяной рукояткой — подарил Генрих. Сказал, что мужчина должен уметь владеть не только кулаками. Саша с благоговением рассматривал коллекцию. Его взгляд перебегал с одного клинка на другой, отмечая изящество линий, смертоносную красоту заточки, тщательность, с которой каждый нож был уложен в своё гнездо. — Красиво, — выдохнул он, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — И страшно. Как у твоего дяди? Ты как-то говорил, что он коллекционирует… — Огнестрельное, — кивнул Август, протягивая руку и осторожно касаясь одного из клинков. — Да, у Генриха огромная коллекция оружия. Пистолеты, винтовки, пулемёты, даже пара гранатомётов есть, кажется. Целый арсенал. А я почему-то потянулся к холодному. Наверное, в этом больше… личного. Когда убиваешь ножом, ты чувствуешь каждое движение, каждое сопротивление плоти, каждую вибрацию стали. Это не как нажать на курок. Это… интимно. Саша поёжился от этих слов, но не отшатнулся. Он уже привык к тому, что Август — часть этого мира, мира, где убийство — не абстракция, а реальность, где кровь на руках — не метафора, а быт. И, странное дело, это его не отталкивало. Только делало Августа более… настоящим, что ли. — Можно? — спросил он, указывая на один из ножей — небольшой, с изящной резной рукояткой, на которой был вырезан какой-то замысловатый узор. Август кивнул, и Саша осторожно, стараясь дышать через раз, взял нож в руки. Тот оказался тяжелее, чем он ожидал — хороший, качественный металл, — и идеально сбалансированным. Лезвие холодило пальцы даже сквозь тепло кожи. — Осторожно, — предупредил Август, инстинктивно делая шаг ближе. — Он острый как бритва. Я точу их сам. — Я заметил, — Саша повертел нож в руках, любуясь игрой света на полированной стали. Лезвие переливалось, словно живое. Потом он аккуратно, с сожалением, положил его обратно в бархатное гнездо и перевёл взгляд дальше, на другие сокровища этой маленькой, но впечатляющей коллекции. Его внимание привлёк небольшой ящичек в самом низу ниши, стоящий отдельно от остальных, на отдельной полочке. Не запертый, просто стоящий там, словно на самом видном месте, что было странно — всё остальное было тщательно скрыто. — А это что? — Саша потянулся к нему и, не дожидаясь ответа, открыл крышку. В ящичке, на тёмном бархате, почти чёрном, лежал пистолет. Небольшой, компактный, с коротким стволом и тёмной деревянной рукояткой, на которой была вырезана замысловатой вязью какая-то надпись на немецком. Он выглядел… ухоженным. Любимым. — Ого, — Саша взял пистолет в руки, не глядя на Августа. Тот был тяжёлым и холодным, пахло от него оружейным маслом и ещё чем-то неуловимо опасным, металлическим. — А ты говорил, что не коллекционируешь огнестрельное. — Это не из коллекции, — Август пожал плечами с видом человека, которого ничем не удивить. — Это рабочее. Для… непредвиденных ситуаций. Знаешь, на всякий пожарный. — На всякий пожарный, — эхом повторил Саша, всё ещё рассматривая пистолет. — И часто у тебя бывают эти… непредвиденные ситуации? — Достаточно, — спокойно ответил Август, и в его голосе не было ни капли бравады — только усталая констатация факта. Саша повертел пистолет в руках, рассматривая его со всех сторон. Тот был тяжёлым, непривычно тяжёлым, и от этого веса по телу разливалось странное, тревожное ощущение. — Слушай, — Саша вдруг хитро прищурился, и на его лице появилось то самое дурашливое, мальчишеское выражение, которое Август так любил и которое всегда появлялось, когда Саша собирался сделать какую-нибудь глупость. — А можно я побуду мафиози? Прямо как в кино. — Он отставил бокал с вином на столик, встал в пафосную, театральную позу, вытянул руку с пистолетом вперёд и, нахмурив брови, пробасил, стараясь подражать голосам гангстеров из старых фильмов: — Ну что, козлы, допрыгались? Я вас всех закопаю! Ща я вам покажу, где раки зимуют! Август смотрел на это представление, и уголки его губ неудержимо ползли вверх. Саша был так уморителен в этой позе — рыжие волосы взлохмачены, глаза горят дурацким азартом, на щеках румянец от вина, а палец уже небрежно лёг на спусковой крючок. — Саш, — начал Август, пытаясь сохранить серьёзное лицо, но голос предательски дрогнул, а в уголках губ уже затаилась улыбка, — может, не надо? Положи на место, а? Это не игрушка. — Не мешай, я в образе! — перебил Саша, входя в раж с той особенной, мальчишеской бесшабашностью, которая появлялась у него только в редкие минуты полного расслабления. Он повернулся к воображаемым врагам — пустому креслу в углу, обитому тёмно-зелёным бархатом, — и продолжил, размахивая пистолетом с грацией заправского гангстера из плохого кино: — Я самый страшный мафиози в этом городе! Я — Александр Великий! Трепещите, жалкие черви! Молитесь, пока я добрый! — Саш, — уже не пытался остановить его Август, откидываясь на спинку дивана и с неподдельным интересом наблюдая за этим представлением. Вино делало своё дело, разгоняя остатки дневной напряжённости, и сейчас он был готов смотреть на этого сумасшедшего рыжего мальчишку бесконечно. — Стой на месте! — Саша резко развернулся и направил пистолет прямо на Августа. Глаза его горели дурацким азартом, рыжие волосы взлохмачены, на щеках — неровный румянец от выпитого вина. — Руки вверх! И не вздумай дёргаться, Вернер! Сегодня ты встретишь свою судьбу! Август медленно, с театральной обречённостью, поднял руки вверх, изображая покорность судьбе. В его глазах плясали бесенята. — О нет, пощадите, великий гангстер! — произнёс он дрожащим голосом, старательно разыгрывая жертву, которая вот-вот лишится жизни. — Только не убивайте меня, я всё отдам! У меня есть деньги, драгоценности, коллекционные ножи! — Вы заплатите сполна, Август Вернер! — Саша сделал шаг вперёд, всё ещё держа пистолет нацеленным, и в его голосе послышались нотки злодейского удовлетворения. — За все ваши преступления! За то, что посмели появиться в моём городе! Август не выдержал. В одно мгновение он перестал изображать жертву, уверенно шагнул вперёд, перехватил руку Саши с пистолетом и, прежде чем тот успел что-либо сообразить, прильнул к его губам лёгким, дразнящим поцелуем. Саша замер, чувствуя это мимолётное прикосновение, и когда Август отстранился, в его глазах всё ещё плескалось удивление. — Не пытайтесь меня соблазнить, Вернер, — фыркнул Саша, пытаясь вернуть себе образ крутого гангстера, но голос предательски дрожал от смеха. — У вас это не выйдет! Я неприступен! Он отошёл в сторону, сунул пистолет за пояс, подошёл к небольшому столику, где лежала пачка папирос, закурил одну с видом бывалого мафиози и с чувством полного превосходства уселся в хозяйское кресло Августа — большое, кожаное, с высокой спинкой, настоящий трон. — Ну что, Вернер, — произнёс он, выпуская колечко дыма и жмурясь от удовольствия, — теперь ты понимаешь, кто здесь главный? Это моё кресло. Мой кабинет. Мои правила. Август смотрел на это представление, и чувство реальности потихоньку покидало его. Саша в его кресле, с его пистолетом за поясом, с папиросой в зубах, изображающий крестного отца — это было настолько абсурдно и настолько прекрасно, что Август просто не мог сдерживаться. Он расхохотался — громко, искренне, запрокинув голову. — Ты невыносим! — выдохнул он сквозь смех. — Ты просто невыносим! Александр Великий, мафиози, твою мать! — А ты не смейся над боссом! — Саша вскочил с кресла, возмущённый такой реакцией. — Я тебе покажу! Я — король этого города! Он вскочил на стул — чтобы казаться выше, и, размахивая руками, продолжил свою пламенную речь: — Я буду править железной рукой! Все будут трепетать при моём имени! Я… Стул под ним жалобно скрипнул, качнулся и с грохотом рухнул на пол. Но Саша не упал. В последнюю долю секунды он успел спрыгнуть, приземлившись на ноги с грацией кошки, и теперь стоял, гордо выпрямившись, рядом с поверженным стулом, делая вид, что так и было задумано. — Аккуратней! — Август с дивана наблюдал за этим цирком, и слёзы смеха уже текли по его щекам. Он держался за живот, сотрясаясь от хохота. — Осторожнее, король, а то потеряешь корону! — Вам никто не давал слова, Август Вернер! — Саша выхватил пистолет из-за пояса и снова направил его на Августа, сверкая глазами. — Молчать, когда говорит босс! Или я… Он не договорил. В пылу очередного театрального жеста его палец, всё ещё лежавший на спусковом крючке, непроизвольно дёрнулся. Грохот выстрела разорвал тишину кабинета, как удар грома. Саша даже не успел испугаться — просто замер, глядя, как бутылка вина, стоявшая на столике в полуметре от Августа, с громким хлопком взрывается фонтаном тёмно-рубиновых брызг. Осколки стекла со звоном разлетелись по комнате, вино залило столик, ковёр, брызги долетели даже до дивана, где сидел Август. Август не дрогнул. Даже бровью не повёл. Он сидел, всё так же откинувшись на спинку дивана, с бокалом в руке, и смотрел на то, как драгоценная жидкость тонкими струйками стекает со стола на пол, смешиваясь с осколками стекла. На его лице не отразилось ни страха, ни удивления — только лёгкое, философское сожаление. — ОН ЗАРЯЖЕН?! — заорал Саша, и голос его сорвался на визг. Рука с пистолетом дёрнулась, и он выронил оружие, которое с глухим стуком упало на ковёр. — Конечно, — спокойно ответил Август, делая маленький глоток из своего бокала. Он перевёл взгляд с лужи вина на полу на Сашу и чуть заметно улыбнулся. — А зачем мне незаряженный пистолет? — ТЫ С УМА СОШЁЛ?! — Саша стоял, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а руки мелко дрожат. — ТЫ ДЕРЖИШЬ ЗАРЯЖЕННЫЙ ПИСТОЛЕТ В ЯЩИКЕ, КОТОРЫЙ МОЖЕТ ОТКРЫТЬ КТО УГОДНО?! — Кто угодно — это только ты, — поправил Август, ставя бокал на подлокотник дивана и поднимаясь. — Охрана никого не пустит. А ты у меня — исключение из всех правил. Саша смотрел на него, и в голове не укладывалось: только что пуля пролетела в полуметре от Августа, а он стоит и улыбается, как ни в чём не бывало. — Ты… ты даже не вздрогнул, — выдохнул Саша, проводя дрожащей рукой по лицу. — Ты вообще человек? — Мой дядя мафиози, — пожал плечами Август, подходя ближе. — Я и не такое видал. — А если бы я в тебя попал?! — Но не попал, — мягко сказал Август, останавливаясь в шаге от него. — Ты стрелял не в меня. Ты вообще не целился. Просто размахивал пистолетом, как ребёнок погремушкой. — Я чуть не убил тебя, — прошептал Саша, и в его глазах блеснули слёзы — то ли от пережитого ужаса, то ли от облегчения. — Но не убил, — Август протянул руку и осторожно коснулся его щеки, вытирая большим пальцем несуществующую слезу. — Всё хорошо. Я жив. Ты жив. Вино, к сожалению, нет, но это поправимо. Саша уткнулся в макушку Августа и глубоко, судорожно вздохнул. — Ты невозможен, — пробормотал он. — Ты просто… невозможен. — Знаю, — усмехнулся Август, обнимая его и прижимая к себе. — Но теперь у меня есть лишнее доказательство, что тебе нельзя доверять оружие. — Заткнись, — буркнул Саша, но в его голосе уже слышались нотки смеха. — Просто… дай мне минуту. — Сколько угодно, — Август погладил его по спине, чувствуя, как постепенно успокаивается бешеный стук его сердца. — Сколько угодно, Саш. Я никуда не спешу. Стук в дверь разорвал повисшую в кабинете тишину — резкий, настойчивый, требовательный, он вонзился в воздух, как раскалённая игла. За дубовой створкой послышались встревоженные японские голоса, говорившие быстро и взволнованно, перебивая друг друга, создавая какофонию звуков, от которой по спине побежали мурашки. Саша не понимал ни слова, но интонации были ясны без перевода: люди спрашивали, всё ли в порядке, что за выстрел, нужна ли помощь, не случилось ли чего с господином Майером. Август досадливо поморщился — это было заметно по тому, как дёрнулся уголок его рта, как напряглись скулы. Он отстранился от Саши и, подойдя к двери, распахнул её ровно настолько, чтобы просунуть голову. То, что он сказал, прозвучало резко, властно, с лёгким оттенком раздражения — несколько коротких фраз на японском, которые подействовали как ушат холодной воды. Голоса за дверью стихли мгновенно, послышался удаляющийся топот ног, и снова воцарилась тишина — глубокая, почти осязаемая, нарушаемая только мерным капаньем вина со стола на пол. Август обернулся и посмотрел на Сашу — с тем особенным выражением, в котором смешивались усталость, бесконечная нежность и наигранный, почти отеческий упрёк. В свете настольной лампы его глаза казались тёмным золотом, а тени от ресниц ложились на скулы, делая лицо ещё более выразительным. — Наделал шума, — сказал он, медленно приближаясь. Его шаги были бесшумными по толстому ковру, но каждый из них отдавался в груди Саши глухим эхом. — Пол академии напугал. Теперь все будут судачить, что у меня в кабинете стрельба, что я развлекаюсь с огнестрельным оружием. Завтра мне придётся давать объяснения Харуко. Саша, всё ещё стоявший посреди огромной лужи вина, которая расползалась по ковру тёмно-рубиновым пятном, виновато почесал затылок, чувствуя, как щёки заливает краска стыда — горячая, нестерпимая. — Прости, — пробормотал он, опуская глаза в пол и рассматривая носки своих гэта, уже мокрые и липкие от вина. — Я правда не хотел. Оно само как-то… Я даже не понял, как палец нажал. Он наклонился и поднял с ковра пистолет — тот самый, который выронил в приступе паники, когда до него дошло, что он только что натворил. Оружие было тяжёлым, холодным и теперь казалось особенно опасным, почти живым в его дрожащих руках. Металл неприятно холодил пальцы, напоминая о том, как близко они только что были к катастрофе. — Не знаю, — продолжил Саша, рассматривая пистолет с горькой, кривой усмешкой, в которой смешивались самоирония и настоящее отчаяние, — как я буду работать детективом, если с оружием обращаться не умею. Позор просто. Смех, да и только. Буду преступников ловить, а сам от своего же пистолета шарахаться. Август подошёл, мягко, но уверенно забрал пистолет из его рук, разрядил его одним привычным, отточенным движением — вытащил обойму, передёрнул затвор, выловил выскочивший патрон, проверил патронник и лишь потом, убедившись, что оружие безопасно, убрал всё обратно в тайник за гравюрой. Движения его были спокойными, почти медитативными, словно он занимался этим каждый день по сто раз. — Ты просто игрался, — сказал он, возвращаясь к Саше и останавливаясь в шаге от него. — Не надо быть к себе таким строгим. Это была случайность. Дурацкая, нелепая, но случайность. — Я не про сейчас, — Саша нахмурился, и в его зелёных глазах мелькнула тень давней, незажившей боли, которая, кажется, никогда не пройдёт до конца. — Я про тот раз. Когда мы были в подвале с Джефферсоном. Август замер, внимательно глядя на него. Воздух между ними, казалось, загустел. — Я же направил на него пистолет, — продолжил Саша, и голос его звучал глухо, с горечью, которую невозможно было скрыть. — У меня был шанс. Он стоял прямо передо мной. Преступник, который убивал студентов. Который чуть не убил тебя и Вику. Который смеялся нам в лицо. А я… я не смог выстрелить. Палец просто не нажал на курок. Я стоял и смотрел на него, как дурак, и думал: «Он же человек.». И в этот момент он чуть не убил тебя. Август молчал, давая ему выговориться, зная, что это нужно — выпустить пар, выпустить эту боль, которая грызла Сашу изнутри. — Что со мной не так? — Саша поднял на него глаза, и в них плескалось такое отчаяние, такая беспомощность, что у Августа сжалось сердце. — Почему я не могу защитить тех, кого люблю? Почему в самый важный момент у меня руки трясутся, мысли путаются, а в голове — пустота? Я же хочу… я так хочу быть сильным. Для тебя. Для всех. — Саш, — тихо сказал Август, делая шаг вперёд и кладя руки ему на плечи. Ладони были тёплыми, и это тепло проникало сквозь ткань кимоно, успокаивая. — Послушай меня внимательно. То, что ты не выстрелил тогда — это не слабость. Это не трусость. Это человечность. Ты увидел в нём человека, даже когда он был чудовищем. — Человечность, которая чуть не стоила вам жизней, — горько усмехнулся Саша, отводя взгляд. — Но не стоила, — твёрдо сказал Август, и его пальцы чуть сильнее сжали плечи Саши, заставляя смотреть на себя. — Мы справились. Все живы. Даже Джефферсон, в конце концов, получил по заслугам. А ты… ты не убийца, Саш. И это нормально. Это правильно. Не каждый может взять и выстрелить в другого человека, даже если тот абсолютное зло. Это не заложено в тебе. — А ты можешь, — возразил Саша, и в его голосе не было осуждения — только констатация факта, смешанная с горечью. — Могу, — спокойно согласился Август. — Потому что меня с детства учили, что иногда это единственный выход. Потому что я вырос в мире, где если ты не выстрелишь первым — выстрелят в тебя, в твоих близких, в тех, кто тебе дорог. Меня ломали, чтобы я мог. А ты — другой. Ты цельный. И я не хочу, чтобы ты становился таким, как я. — Но я хочу защищать тебя, — почти выкрикнул Саша, вырываясь из его рук и начиная ходить по комнате, прямо по лужам вина, не замечая этого. — Понимаешь? Я хочу быть уверен, что если на нас нападут, я смогу… смогу сделать то, что нужно. А не стоять столбом, не дрожать, не сомневаться. Я хочу быть твоим щитом. Август смотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом кивнул — медленно, принимая какое-то важное, выстраданное решение. — Хорошо, — сказал он. — Я научу тебя стрелять. Саша замер на полпути, не веря своим ушам. Он резко обернулся, и в его глазах мелькнуло изумление, смешанное с надеждой. — Что? — переспросил он. — Я научу тебя стрелять, — повторил Август, и голос его звучал твёрдо, без тени сомнения. — По-настоящему. Держать оружие, целиться, нажимать на курок. Чувствовать его как продолжение руки. Чтобы ты знал, что делать, если придётся защищать себя или тех, кого любишь. — Ты… серьёзно? — Саша смотрел на него с удивлением, смешанным с надеждой и неверием. — Ты правда будешь учить меня? — Абсолютно, — кивнул Август. — У нас в академии есть тир. Небольшой, подземный, звукоизолированный — для таких вот случаев. Для обучения и для практики. Я покажу тебе всё — от азов до… ну, до того уровня, который тебе нужен. До уровня, на котором ты перестанешь бояться. Саша стоял, переваривая услышанное, и постепенно на его лице расцветала улыбка — сначала робкая, неуверенная, а потом всё более широкая, тёплая, благодарная. — Спасибо, — выдохнул он, и в этом слове было столько всего, что никакими, другими словами, не выразить. — Правда. Спасибо тебе. — Не за что, — усмехнулся Август, и в его глазах заплясали тёплые искорки. — Но учти, я буду строгим учителем. Будешь плохо стрелять — буду заставлять стоять в стойке часами, пока руки не отсохнут. Буду придираться к каждому движению, к каждому вздоху. — Договорились, — Саша протянул руку, и они обменялись крепким рукопожатием, которое тут же перетекло в объятие — горячее, благодарное, полное той особенной близости, которая бывает только между по-настоящему родными людьми. Август обнял его крепко, прижимая к себе так, словно боялся потерять, и прошептал в макушку, в рыжие, пахнущие вином и порохом волосы: — Всё будет хорошо. Ты справишься. Саша уткнулся носом ему в плечо и глубоко вздохнул, чувствуя, как отступает тяжесть, давившая на сердце все эти долгие месяцы, как тает комок страха и неуверенности, который душил его. — Но, — Август отстранился и посмотрел на старинные напольные часы в углу, с маятником, мерно отсчитывающим секунды, — этим мы займёмся позже. Может быть, завтра вечером или послезавтра. Потому что сейчас, — он вздохнул, и в этом вздохе слышалась усталость человека, который привык всё контролировать, — у тебя тренировка с Лоренцо. И опаздывать нельзя — он этого не прощает. Он, конечно, добрый, но пунктуальность для него святое. — Ой, чёрт! — Саша подскочил на месте, вспоминая о времени, и чуть не поскользнулся в луже вина. — Я совсем забыл! Сколько уже? — Минут двадцать осталось, — Август уже направлялся к двери. — Не торопись. Если опоздаем, я скажу Лоренцо, что ты задержался по уважительной причине. — По какой? — усмехнулся Саша. — Скажу, что помогал мне расследовать одно важное дело, — подмигнул Август. — Связанное с международным заговором и похищением дорогого алкоголя. Он не полезет в детали. Лоренцо уважает государственные тайны. Саша фыркнул, но спорить не стал. Через несколько минут они вышли из кабинета и направились по длинным, извилистым коридорам в сторону тренировочного зала. Масляные лампы горели тускло, отбрасывая причудливые тени на стены, и эти тени плясали вокруг них, словно провожали в путь. Тренировочный зал встретил их привычным запахом старого дерева, въевшегося в пол пота и тонким ароматом ладана, который, казалось, пропитал сами стены этого древнего здания. Солнечные лучи лились сквозь высокие окна, вычерчивая на отполированном полу длинные золотые прямоугольники, в которых танцевали пылинки, но сегодня атмосфера в зале была совершенно иной. Вместо строгой, непроницаемой фигуры Мико, обычно застывшей в центре с каменным лицом, здесь возвышался Лоренцо — руки на поясе, ноги на ширине плеч, на лице широченная, почти зловещая улыбка, предвещающая что-то недоброе. Его чёрное кимоно было распахнуто на груди, открывая смуглую кожу, а чёрный пояс с золотым пламенем был завязан чуть небрежно, но в этой небрежности чувствовалась особая, разбойничья элегантность. Рядом, у стены, на низкой деревянной скамье уже расположился Август, скрестив ноги в позе лотоса и сложив руки на груди. Его лицо было непроницаемо, но в глазах, тёмных и глубоких, поблёскивали лукавые искорки. Он явно пришёл не тренироваться, а наблюдать — и выражение его лица не предвещало ничего хорошего для новичков. Он был здесь как зритель в первом ряду партера, готовый наслаждаться представлением. — А где Мико? — осторожно спросила Мари, оглядываясь по сторонам, словно надеясь, что та вот-вот выйдет из тени, из-за колонны, из-за спины Лоренцо. В её голосе слышалась тревога — Мико, при всей её суровости, была понятной и предсказуемой. Лоренцо же был тёмной лошадкой. — Мико отдыхает, — жизнерадостно объявил Лоренцо, потирая ладони с таким видом, словно готовился к любимому развлечению. — Восстанавливается после вчерашнего. А я сегодня ваш любимый тренер. Можно называть меня «ваше величество» или «повелитель боли». Или просто «бог». Кому как удобнее. Лиам сглотнул так громко, что это было слышно, наверное, даже в соседнем крыле. — Это шутка? — с надеждой спросил он, и в его глазах читалась мольба. — Абсолютно, — кивнул Лоренцо, и его улыбка стала ещё шире, обнажая белые зубы. И тут же, без предупреждения, он рявкнул так, что, кажется, дрогнули стены: — Двадцать приседаний! Живо! И чтобы я видел спины, а не то, как вы ковыряетесь в носу! Ребята засуетились, принимая стойку. Лоренцо ходил между ними, как надзиратель в тюрьме, комментируя каждое движение с садистским удовольствием: — Мари, ты не приседаешь, ты танцуешь! Это фитнес, а не дискотека в девяностых! Лиам, если ты упадёшь, я тебя, конечно, подниму, но будет больно, очень больно! Оливер, молодец, ты единственный, кто делает правильно, но не расслабляйся, я до тебя ещё доберусь! Вика, ты как всегда прекрасна, но приседай ниже, ниже, я сказал! Я хочу видеть, как ты страдаешь, а не как ты позируешь для обложки! Саша старался изо всех сил, чувствуя, как горят мышцы, как пот заливает глаза. Он считал про себя, пытаясь не сбиться, но Лоренцо, проходя мимо, ловко, почти небрежно щёлкнул его по пятой точке. Щелчок был звонким и чувствительным. — Ай! — Саша подпрыгнул, едва не потеряв равновесие, и возмущённо уставился на итальянца. — Ты чего?! — Проверяю тонус ягодичных мышц, — невозмутимо ответил Лоренцо, даже не думая извиняться. — У тебя неплохо, упруго, но можно и лучше. Ещё десять! И не хмурься, а то морщины будут! В этот момент тяжёлая дверь зала приоткрылась, и в щель проскользнул Ваня. Он тихонько, стараясь быть незаметным, присел рядом с Августом на скамью, кивнув ему как старому знакомому. На нём была повседневная одежда, явно не для тренировок — видимо, зашёл просто посмотреть. — Что пропустил? — шепнул он, с интересом оглядывая поле боя. — Цирк, — так же тихо ответил Август, и уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке. — Самый разгар. Только началось, но обещает быть грандиозным. Ваня уставился на происходящее, и его глаза расширились от удовольствия. Лоренцо тем временем заставил всех лечь на пол и делать «лодочку» — одновременно поднимать руки и ноги, лёжа на животе. — Оливер, ты похож на дохлую рыбу, которую выбросило на берег! — комментировал Лоренцо, прохаживаясь вдоль рядов. — Шевелись активнее, ты должен трепетать, как флаг на ветру! Лиам, не стони, это только начало, только цветочки! Саша, если ты сейчас лопнешь от натуги, кто будет смешить Августа вечерами? Кто будет рассказывать ему глупые шутки? Саша, пыхтя и краснея от напряжения, выдавил сквозь зубы: — С чего ты взял, что я его смешу? — Я всё знаю, — таинственно протянул Лоренцо, театрально закатывая глаза и подмигивая Августу. — Я — всевидящее око, я — великий инквизитор, я — тень, что следует за вами по пятам. Август лишь закатил глаза, но в его взгляде мелькнуло что-то тёплое — эта дурацкая болтовня Лоренцо была ему, кажется, даже приятна. Ваня прыснул, прикрывая рот ладонью, чтобы не рассмеяться в голос. — Он всегда такой? — спросил он у Августа, косясь на разошедшегося итальянца. — Сегодня он ещё добрый, — спокойно ответил Август, скрещивая руки на груди. — Обычно, когда у него плохое настроение, он ещё и матом ругается на двух языках одновременно. Итальянский и японский. Это впечатляет. Ваня засмеялся уже громче, не в силах сдерживаться, но Лоренцо, обладавший, кажется, слухом летучей мыши, мгновенно обернулся и погрозил ему пальцем: — Ваня, ты в зале? Значит, будешь тренироваться! А ну, марш в строй, хватит прохлаждаться! Посмотреть они пришли! — Я просто посмотреть! — запротестовал Ваня, но уже поднимался со скамьи, понимая, что спорить бесполезно. — Смотреть будете потом на видео, когда я сниму ваши мучения и буду показывать на общих собраниях! — отрезал Лоренцо. — А ну, живо встал в ряд! Ваня, вздыхая с комической обречённостью, поднялся и встал рядом с остальными, приняв стойку. Август остался один на скамье, и теперь его улыбка стала чуть шире, чуть заметнее — представление обещало быть захватывающим. Лоренцо заставил всех отрабатывать захваты и броски. Особенно, с каким-то особенным, почти злым удовольствием, доставалось Саше. Итальянец то и дело подходил к нему, поправлял положение рук, корректировал стойку, а потом, когда Саша на мгновение терял концентрацию, неожиданно делал подсечку, отправляя его на пол. — Стойка! — орал он, нависая над поверженным Сашей. — Ты как берёза на ветру! Центр тяжести держи! Ты должен чувствовать землю пятками, а не думать о том, что будешь есть на ужин! Саша, красный от натуги, мокрый от пота, поднимался и снова принимал стойку. Лоренцо снова его ронял. — Да что ж такое! — взмолился Саша после пятого падения, глядя на итальянца с отчаянием. — Ты надо мной издеваешься? — Тренировка! — жизнерадостно ответил Лоренцо, ничуть не смущаясь. — В бою тебя тоже жалеть не будут. Враги не будут спрашивать, устал ты или нет, хочешь есть или спать. Они просто будут бить. Скамья откровенно веселилась. Ваня, уже забыв, что сам в строю, то и дело прыскал от смеха, утирая слёзы. А Август, хоть и пытался сохранить невозмутимость истинного аристократа, то и дело прятал улыбку в кулак, и плечи его мелко подрагивали. Наконец, после очередной подсечки — особенно коварной и неожиданной, — Саша рухнул на маты и не встал. Он просто лежал, раскинув руки в стороны, уставившись в высокий потолок, где плясали солнечные зайчики. — Всё, — выдохнул он, и голос его звучал как у умирающего лебедя. — Я труп. Я умер. Хороните меня здесь, прямо на этом месте. Поставьте памятник с надписью: «Здесь лежит Саша, замученный садистом-итальянцем». Лоренцо навис над ним, довольно улыбаясь, сверкая глазами. — Вставай, труп, тренировка ещё не закончена. У нас ещё уходы от захватов и отработка падений. — Если бы здесь была Мико, — буркнул Саша, не поднимаясь, глядя куда-то в потолок, — ты бы был добрее. Лоренцо замер. Повисла тишина. Такая внезапная, такая густая и тяжёлая, что даже пылинки, казалось, перестали танцевать в лучах солнца. Ваня перестал смеяться, открыв рот. Лиам застыл с поднятой ногой. Мари прижала руки к груди. Оливер замер, не закончив движение. Все уставились на Лоренцо. И тут случилось невероятное — то, чего никто из них никогда не видел и, возможно, уже не увидит. Смуглая кожа Лоренцо, обычно отливающая золотистым загаром, приобрела отчётливый, яркий розовый оттенок. Сначала щёки — они вспыхнули алым, как маки. Потом уши — они загорелись так, что, казалось, вот-вот задымятся. Потом шея, и даже, кажется, кончик носа. Он стоял столбом, открыв рот, и не мог вымолвить ни слова. Его руки, только что уверенно лежавшие на поясе, безвольно повисли. Ребята переглянулись. В их взглядах читалось полное, абсолютное недоумение. — Лоренцо? — осторожно позвала Мари, делая шаг вперёд. — Ты чего? Тебе плохо? — Я? — голос итальянца дрогнул, сорвался, стал каким-то чужим, писклявым. — Ничего! Всё нормально! — Он замахал руками, как ветряная мельница. — Просто… жарко! Да, жарко! Тренировка интенсивная! Кровь прилила! Он провёл рукой по лицу, пытаясь согнать краску, но она только усилилась, расползлась по всей коже. Август на скамье приподнял одну бровь — идеально выгнутую, — и в его глазах мелькнуло такое понимание, такая глубина, что Саша, взглянув на него, мгновенно понял: Август знает. Знает, в чём дело. — Ты покраснел, — констатировал Лиам с неподдельным, почти научным интересом. — Прямо как рак. Или как помидор. Или как светофор. — Ничего я не покраснел! — рявкнул Лоренцо, но голос его сорвался на петушиный фальцет, что вызвало новый, уже совершенно неконтролируемый приступ смеха у Вани. Ваня заржал в голос, запрокинув голову, и слёзы потекли по его щекам. — Ладно, — Лоренцо резко, почти по-военному, развернулся и направился к стене, делая вид, что его безумно интересует спортивный инвентарь — ровно разложенные макивары, аккуратно висящие верёвки. — Перерыв пять минут! Пейте воду! Все! Он стоял спиной к ним, и было видно, как его уши — два алых маяка — всё ещё горят, не желая тухнуть. Плечи его были напряжены, и казалось, он что-то шепчет — может быть, итальянские ругательства, может быть, молитву. Ребята перешёптывались, недоумевая. — Что это с ним? — шепнул Оливер, подходя ближе к Мари. — Может, заболел? — предположила Мари, с сочувствием глядя на красную спину тренера. — Температура, или аллергия, или… — Да нет, — Вика, как всегда, оказалась проницательнее всех. Она хитро прищурилась, глядя на Лоренцо, и в её глазах заплясали знакомые бесенята. — Тут что-то другое. Какая-то тайна. Скелет в шкафу. Саша, всё ещё лежащий на полу, перевёл взгляд на Августа. Тот сидел на скамье, невозмутимый, как статуя Будды, но чуть заметно кивнул — всего один раз, едва уловимо. И Саша понял. Дело в Мико. Его догадка, мелькнувшая ещё в кабинете Августа, подтвердилась полностью. Лоренцо наконец справился со своим смущением — или, по крайней мере, сумел взять его под контроль. Он повернулся к ним, и лицо его, хоть и сохраняло лёгкий розовый оттенок, было уже почти обычным. Он старался не смотреть никому в глаза, особенно Саше, и рявкнул, пытаясь вернуть себе власть над ситуацией: — Отдых закончен! Строимся! Отрабатываем уходы от захватов! И чтобы я видел старание! Тренировка продолжилась, но Лоренцо стал заметно мягче. Он уже не валил Сашу с прежней охотой, не щёлкал его по разным местам, не комментировал каждое движение с садистским удовольствием. А когда подходил поправлять стойку, делал это осторожно, почти не касаясь, словно боялся снова услышать имя Мико. В конце занятия он собрал всех в кружок и, глядя куда-то в сторону, на колонну, на окно, на пылинки в воздухе, произнёс: — Вы сегодня молодцы. Правда. Особенно… — он запнулся, сглотнул, — особенно Саша. Хорошо держался. Упорно. И добавил, совсем тихо, почти шёпотом: — Не надо было мне так тебя гонять. — Всё нормально, — Саша улыбнулся, глядя на него с пониманием. — Я понимаю. Лоренцо бросил на него быстрый, благодарный взгляд — всего на секунду, но в нём было столько всего, что слова были не нужны. И тут же отвернулся, снова пряча глаза. — Всем душ и отдыхать! Завтра снова! И не опаздывать! Ребята разошлись, обсуждая странное поведение тренера, строя догадки и предположения. Ваня, уходя, хлопнул Августа по плечу и шепнул, всё ещё посмеиваясь: — Ну и дела у вас тут творятся. Цирк, да и только. Я теперь точно буду приходить на каждую тренировку. Август только улыбнулся в ответ той самой сдержанной, таинственной улыбкой и подошёл к Саше, который всё ещё сидел на матах, переводя дух. — Жив? — спросил он, протягивая руку. — Вроде, — Саша принял помощь и поднялся, чувствуя, как ноют все мышцы. — Но, если бы не твой намёк, я бы, наверное, ещё лежал. Или уже полз до комнаты. — Ты был великолепен, — усмехнулся Август, и в его глазах светилась гордость. — Заставил его покраснеть. Это надо было видеть. Я такого не видел… никогда, наверное. — Я не специально, — Саша вздохнул, проведя рукой по мокрым волосам. — Просто сорвалось. Я уже не соображал, что говорю. Думал, он меня убьёт на месте. — Не убьёт, — Август обнял его за плечи, притягивая к себе. — Он теперь тебе по гроб жизни благодарен. Ты даже не представляешь, как ты ему помог. Сам того не зная. — Помог? — удивился Саша. — Чем? — Увидишь, — загадочно ответил Август. — Со временем. А пока — пойдём, я провожу тебя до комнаты. Тебе нужно отдохнуть. Они вышли из зала, оставив Лоренцо одного. Тот стоял у стены, прислонившись к ней лбом, и смотрел на дверь, за которой скрылась компания. На его губах блуждала странная улыбка — смущённая, растерянная и одновременно немного счастливая. Ночь прошла для всех как одно мгновение — провалилась куда-то в бездну, не оставив после себя ничего, кроме смутных обрывков снов и тяжёлого, свинцового тела, которое отказывалось просыпаться. Саша открыл глаза и понял, что мышцы, о существовании которых он даже не подозревал, теперь напоминали о себе с беспощадностью опытного палача. Каждое движение давалось с трудом, каждый вздох отдавался болью где-то в рёбрах, а попытка сесть на футоне превратилась в настоящий квест, достойный самурайских хроник. Он лежал, глядя в потолок, где утренние лучи солнца уже рисовали золотистые узоры, и пытался вспомнить, как называются части тела, которые отказывались слушаться. Руки — вроде бы руки, ноги — вроде бы ноги, но ощущение было такое, будто их приделали к нему чужеродными протезами. Когда он наконец, кряхтя и матерясь сквозь зубы, добрался до столовой, картина там открылась до боли знакомая. Ребята сидели за длинным столом, и все они — от Мари до вечно бодрого Лиама — напоминали группу инвалидов, которых выпустили из палаты на прогулку. Мари сидела, неестественно выпрямив спину, и каждое её движение было осторожным, выверенным, словно она боялась потревожить спящего внутри неё зверя. Она медленно, сантиметр за сантиметром, подносила чашку к губам, и каждое её движение было похоже на акробатический этюд. Оливер пытался поднять свою чашку с зелёным чаем, но рука его дрожала так, что зелёная жидкость плескалась на стол, образуя маленькие озёра, которые тут же впитывались в деревянную поверхность. — Боже, у меня рука не шевелится, — вздохнул Оливер, глядя на свою конечность с таким выражением, словно она принадлежала кому-то другому. — Я не могу даже чай донести до рта. Это какой-то кошмар. Лоренцо садист. — Не рука, а культя, — мрачно согласился Лиам, сидевший напротив и с трудом удерживающий палочки для еды. Он откинулся на спинку стула и смотрел в потолок с видом философа, постигшего тщету бытия. — Я вообще не понимаю, как мы ещё живы. Должно быть, он просто не успел нас добить. — Лоренцо, ты не человек, — начала Вика, грозно глядя на итальянца, который с довольным видом потягивал свой чай, явно наслаждаясь плодами своих трудов. В её голосе слышалось праведное возмущение. — Ты… — Ты чёрт, — продолжил Лиам, подхватывая тему. — Сатана во плоти. Исчадие преисподней. Агент тьмы. И как тебя только Мико терпит? Как она вообще может находиться рядом с таким монстром? — Хах, благодарю, — улыбался Лоренцо, ничуть не смущаясь. Он сидел, развалившись на стуле, закинув ногу на ногу. — Я старался. Надеюсь, вы оценили мою педагогическую методику. Боль — лучший учитель, как говорят в Неаполе. А вы, я смотрю, учитесь очень хорошо. — В твоём Неаполе, наверное, все психи, — проворчала Мари, осторожно массируя плечо и морщась от каждого прикосновения. — Мы же не железные. У нас есть предел. — А вы и не железные, — парировал Лоренцо, подмигивая с таким видом, словно говорил о чём-то само собой разумеющемся. — Вы — воины. А воины должны быть сильными. Я всего лишь помог вам открыть в себе эту силу. — Открыть силу? — Лиам фыркнул так, что чуть не подавился рисом. — Я сегодня утром не мог даже рубашку застегнуть. Я полчаса боролся с пуговицами, как с врагами рода человеческого. — Зато мышцы растут, — философски заметил Лоренцо, откусывая онигири с таким видом, словно вручал им величайшую награду. — Красота требует жертв. А вы становитесь красивее с каждым днём. — Мы становимся больнее, — возразила Вика, но в её голосе уже слышались нотки примирения. В этот момент Мари, которая смотрела куда-то в сторону входа, вдруг округлила глаза, выронила палочки, и выдохнула с таким облегчением, словно увидела ангела-спасителя: — Ох, там же Мико! Все разом обернулись, и даже боль, кажется, отступила на мгновение. В проёме двери стояла Мико — в безупречном чёрном кимоно, с ровной, как струна, спиной и спокойным, умиротворённым лицом. Выглядела она значительно лучше, чем вчера — тени под глазами исчезли, цвет лица стал ровным, кожа снова обрела здоровый оттенок, а в движениях чувствовалась та самая, знакомая всем грация, которая завораживала с первого взгляда. Только лёгкая, едва уловимая бледность напоминала о том, что она пережила. Её чёрные волосы были аккуратно собраны в пучок, и ни одна прядь не выбивалась из идеальной причёски. Мико присела к столу, и ребята, как по команде, подвинулись, освобождая для неё самое лучшее место — рядом с Августом и напротив Лоренцо. — Доброе утро, — улыбнулась Мико, и в этой улыбке было что-то новое, чего раньше они не замечали. Тёплое. Почти домашнее. Такое, от которого сразу становилось легче. — Как ты? — спросил Август, внимательно осматривая её. В его глазах читалось неподдельное беспокойство — как у старшего брата, который наконец дождался возвращения младшей сестры из долгого и опасного путешествия. — Уже лучше, — успела ответить девушка, но договорить не дали. Сзади к ней бесшумно подкрался Лоренцо — и через секунду Мико оказалась заключена в крепкие, почти удушающие итальянские объятия. Он прижимал её к себе так, словно боялся, что она снова исчезнет, растворится в воздухе, как призрак, как утренний туман. — Ох, Мико! — воскликнул Лоренцо, и в его голосе слышалось столько искренней, неподдельной, почти детской радости, что даже самая чёрствая душа растаяла бы. — Мы так переживали за тебя! Ты выглядишь лучше, чем вчера! Нет, ты выглядишь великолепно! Как всегда, неотразима! Как утренняя заря! Как сакура в цвету! Как… — Лоренцо, — мягко остановила его Мико, но в её глазах светилась благодарность. Он наконец отпустил её, но ненадолго — тут же протянул ей онигири, самый лучший, с рыбой, который приберёг специально для неё, выбирая из всей стопки. Мико смущённо улыбнулась, принимая подношение, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Лоренцо отдёрнул руку, словно обжёгшись, и быстро отвернулся, делая вид, что ему безумно интересно содержимое чайника. — Спасибо, Лоренцо, — тихо сказала она. — Ты, как всегда, заботлив. — А вы посмотрите на этого садиста! — воскликнула Вика, указывая пальцем на раскрасневшегося итальянца. — Ластится как кот, а сам — демон во плоти! Вчера он нас гонял так, что мы до сих пор отойти не можем! — Мико, милая, забери нас обратно! — взмолился Оливер, и в его голосе слышалась такая мольба, что даже стены, казалось, задрожали. — Мы не хотим больше заниматься с Лоренцо! Мы хотим тебя! — Мы на коленях будем умолять! — добавил Лиам, и, кажется, действительно был готов рухнуть на колени прямо посреди столовой, не обращая внимания на боль в мышцах. — Мы даже согласны на дополнительные приседания! Только не Лоренцо! Мико смотрела на это представление, и улыбка её становилась всё шире, пока наконец не превратилась в тихий, серебристый смех. — Неужели всё было так плохо? — спросила она, переводя взгляд с одного измученного лица на другое, и в её глазах плясали смешинки. — Плохо? — переспросила Вика, поднимая палец для убедительности. — Это было чудовищно! Это было катастрофически! Это было… это было… — она замялась, подбирая слово, и в отчаянии посмотрела на Августа. — Это было весело, — закончил за неё Август, и в его голосе слышалась едва сдерживаемая усмешка. Он смотрел на всё происходящее с высоты своего спокойствия, как мудрый наблюдатель. — Спасибо, Август, — фыркнул Саша, сидевший рядом. — Ты нам очень помог. Август только пожал плечами, но в его глазах плясали черти. Он-то прекрасно знал, как выглядели эти мучения со стороны, и, кажется, находил в этом особое, садистское удовольствие. — Ладно, — Мико взяла онигири, который ей протянул Лоренцо, и сделала маленький, изящный глоток чая. — Я подумаю. Но Лоренцо — хороший учитель. Может быть, вам просто нужно больше стараться? Прислушиваться к его советам? — Больше стараться?! — Лиам схватился за сердце, изображая сердечный приступ. — Мико, мы старались так, что чуть не умерли! Мы умирали на каждом упражнении! Мы… — Мы просто не привыкли к его методам, — перебил его Оливер, пытаясь сохранить остатки достоинства и спокойствия. — Он слишком… энергичный. Слишком творческий. Слишком… итальянский. — Энергичный? — Лоренцо прижал руку к груди с видом оскорблённой невинности, достойным великого актёра. — Я был очень нежен! Я был сама мягкость! Я даже пару раз не добивал Сашу, когда он падал! Мог бы и пятой точкой приложить, но пощадил. Проявил христианское милосердие! — Спасибо за великодушие, — буркнул Саша, массируя поясницу и стараясь не смотреть на итальянца. День шёл своим чередом, размеренно и неторопливо, как течёт горная река в своих берегах — ни ускоряясь, ни замедляясь, просто подчиняясь вечному ритму природы. Утренняя тренировка осталась позади, оставив после себя приятную тяжесть в мышцах и ту особенную усталость, которая приносит не опустошение, а странное, почти медитативное удовлетворение. Саша чувствовал себя так, словно его переехало стадо диких лошадей, а потом проехалось ещё раз, для верности, но внутри, глубоко под слоем усталости и ноющей боли, пульсировало непривычное, тёплое чувство гордости. Он выстоял. Он не сдался. Он даже удостоился похвалы от Лоренцо, что само по себе было сродни чуду, — итальянец скупился на добрые слова так же щедро, как раздавал подзатыльники. Обед прошёл в полудрёме, когда еда уходит куда-то в бездонную пропасть желудка, а сознание витает где-то между сном и явью, цепляясь за обрывки разговоров, как за спасательные круги. Ребята, измученные вчерашними испытаниями, сидели за столом с видом людей, переживших землетрясение и теперь медленно приходящих в себя среди руин. Мари жевала рис с таким отсутствующим видом, словно не понимала, что делает. Оливер, забыв про палочки, просто смотрел на свою тарелку, и только когда Мари толкнула его локтем, очнулся и виновато улыбнулся. И только Лоренцо, как всегда, лучился энергией, которой, казалось, хватило бы на целую роту солдат. Он расхаживал между столами, комментировал, подливал чай, подкладывал еду тем, у кого не поднимались руки, и с видом великого инквизитора, предвкушающего допрос, предвкушал вечернюю тренировку. — Сегодня я испытаю на прочность мышцы каждого из своих подопечных, — объявил он, потирая ладони с таким выражением, словно речь шла о любимом десерте, а не о пытках. — Вчера была только разминка. Сегодня будет настоящее испытание. Вы узнаете, где у вас слабые места, и я сделаю всё, чтобы их укрепить. До самого основания. — Это звучит как угроза, — простонал Лиам, откладывая палочки и с ужасом глядя на итальянца. — Это звучит как обещание, — поправил Лоренцо с ослепительной улыбкой, сверкнув белозубой улыбкой. — Разница тонкая, но важная. После обеда компания разбрелась кто куда, как стайка вспугнутых птиц, каждая из которых ищет своё убежище. Мари и Оливер, держась за руки, укрылись в комнате Мари, где, по слухам, собирались медитировать и готовиться к вечерним испытаниям, но больше напоминали двух раненых зверьков, зализывающих раны в надёжном укрытии. Из их комнаты иногда доносились приглушённые стоны и жалобы, изредка перемежающиеся смехом — видимо, вместе страдать было легче, чем поодиночке. Лиам, как всегда, заедал стресс. Он оккупировал уголок в столовой, где под присмотром добродушного повара Акио поглощал одно блюдо за другим, аргументируя это тем, что «организму нужны калории для восстановления». Акио, который, казалось, видел насквозь все уловки и оправдания, только улыбался и подкладывал ему добавки, время от времени поглядывая на дверь, где, возможно, скоро должен был появиться Юто. Лиам жевал, не поднимая головы, и только иногда издавал звуки, похожие на мычание довольного телёнка. Вика проводила время с Ваней в библиотеке. Саша, проходя мимо, мельком увидел их сквозь приоткрытую дверь — они сидели рядом, склонившись над какими-то свитками, и Вика что-то увлечённо объясняла, жестикулируя свободной рукой. Ваня слушал с неподдельным интересом, и в их позах, в том, как они переглядывались, чувствовалось что-то новое, зарождающееся, такое же хрупкое и робкое, как первые весенние цветы, пробивающиеся сквозь ещё холодную землю. Мико, Лоренцо и Август ушли по своим тайным делам. Куда именно и зачем — не уточнялось, но Саша, провожая Августа взглядом, поймал на себе его быстрый, ободряющий взгляд, в котором читалось больше, чем могли сказать любые слова. — На этот раз без сюрпризов, — пообещал Август, и в его голосе слышалась та особенная, тёплая нотка, которая появлялась только когда он обращался к Саше. Он остановился на мгновение, и Саша почувствовал, как внутри всё сжимается от нежности. — Честное слово. Я вернусь. — Знаю, — ответил Саша, и эти простые слова, казалось, значили больше, чем любые длинные речи. Август кивнул, чуть заметно улыбнулся и скрылся за поворотом коридора, оставив Сашу наедине с мыслями, которые тут же начали свой бесконечный, тревожный хоровод. Оставшись один, Саша не пошёл в свою комнату — слишком много энергии, пусть и измученной, требовало выхода. Слишком много мыслей теснилось в голове, не находя себе места. Вместо этого он отправился бродить по коридорам академии, впитывая её атмосферу, её запахи, её особую, ни с чем не сравнимую тишину. Масляные лампы, развешанные вдоль стен, отбрасывали причудливые тени, и Саша шёл, глядя на них, и думал о том, как этот странный, древний мир постепенно становится для него родным. Как запах старого дерева и ладана уже не кажется чужим. Как шорох бумажных стен перестал пугать по ночам. Он свернул в восточное крыло, где редко бывал — коридоры здесь были уже, потолки ниже, и тишина казалась плотнее, тяжелее. Старинные гравюры на стенах изображали каких-то воинов в доспехах, и их лица в полумраке казались почти живыми. Саша замедлил шаг, разглядывая одну из них, и уже собирался повернуть обратно, как вдруг услышал знакомый голос. Голос, от которого внутри всё сжалось и тут же разжалось в липком, тревожном ожидании. Немецкий. Генрих. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, часто и глухо, отдаваясь в висках пульсирующей болью. Саша замер за углом, прижавшись спиной к холодной деревянной стене, и прислушался. Дыхание он старался делать почти неощутимым, боясь выдать себя даже этим. Голос Генриха был спокойным, ровным, без тени эмоций — таким же, как всегда. Но слова, которые он произносил, заставляли кровь стынуть в жилах. — Som aktiv zu, Сомов — говорил Генрих, и каждое слово падало в тишину коридора, как камень в глубокий колодец, разносясь звонким эхом. — Seine Männer bereits nicht nur Informationen zu sammeln. Sie gingen zum handeln. Ist ein Angriff erst der Anfang. Второй голос принадлежал Харуко — Саша узнал бы его из тысячи, этот властный, жёсткий голос женщины, привыкшей повелевать, привыкшей, чтобы её слушались, не перебивая. Она говорила по-японски, быстро и резко, и Саша, к своему отчаянию, понимал лишь отдельные слова — «опасность», «граница», «наказание». Но её тон не оставлял сомнений: речь шла о чём-то крайне серьёзном, о том, что заставляет даже её голос дрожать от едва сдерживаемого гнева. Генрих ответил что-то короткое, и в его голосе Саша расслышал то, что бывало у него редко — холодную, неумолимую сталь, от которой веяло смертью. — Ich weiß, — сказал он. — Aber wir können nicht zu vorschnell zu handeln. Sie haben das, was wir brauchen. Solange es ist. Харуко что-то резко спросила, и Генрих помолчал, прежде чем ответить. Пауза затянулась, и Саша почти физически ощущал, как тяжело даётся это решение. — Nein, — наконец произнёс Генрих, и голос его был твёрд, как камень. — Wir Jungen nichts tun. Er ist raus. Som würden es nicht Wagen. Саша замер, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. О каком мальчике они говорили? О ком? Сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук вот-вот выдаст его с головой. Он вжался в стену, стараясь стать её частью, раствориться в тенях. И тут он услышал шаги. Приближающиеся. Стремительные. Направленные прямо к его укрытию. Он рванул назад, надеясь ускользнуть, но Харуко, чья скорость и реакция были легендарны, уже стояла перед ним — невысокая, строгая, с глазами, которые, казалось, видели насквозь, прожигая до самой сути. — Alexander, — произнесла она ледяным тоном, и в этом одном слове слышалось столько всего, что Саша невольно выпрямился, чувствуя себя провинившимся школьником, пойманным на месте преступления. — What are you doing here? — Я… — начал Саша, подбирая слова, которые, как назло, улетучились из головы, оставив после себя лишь пустоту и панику. — I was walking. Just… walking. And by chance… — You're in a wing you're not supposed to be in. — закончила Харуко, и её тон не предвещал ничего хорошего. В нём чувствовалась угроза, холодная и точная, как лезвие катаны. — You accidentally overheard a conversation that was not meant for other people's ears. — Jaruco, — раздался спокойный голос Генриха, и Саша, взглянув поверх её плеча, увидел, как тот медленно приближается, опираясь на трость. В полумраке коридора его фигура казалась почти призрачной. — Lassen Sie es. — ハインリッヒ — Харуко повернулась к нему, и в её голосе слышалось неподдельное удивление, смешанное с недоверием. — たかったという… — Er hörte nur, was Sie bereits kennt, — спокойно сказал Генрих, останавливаясь рядом. — Nichts neues. Darüber hinaus, — его губы тронула едва заметная, еле уловимая улыбка, — Alexander erwies sich als ein Mann von Wort. Ich vertraue ihm. Саша смотрел на Генриха, и в голове не укладывалось. Генрих — глава клана, человек, о котором Август говорил с таким страхом, которого боялись даже те, кто никогда его не видел, — заступался за него. Доверял ему. Как будто он был не просто случайным русским студентом, занесённым сюда судьбой, а кем-то большим. Харуко бросила на Сашу долгий, тяжёлый взгляд, в котором читалось всё: и недовольство, и сомнение, и какое-то странное, почти материнское беспокойство. Потом она резко кивнула, как будто принимая решение, которое ей не нравилось, и, цокая деревянными гэта по полу, удалилась, оставив после себя запах цветов и напряжения. Саша остался наедине с Генрихом. — Mach dir keine sorgen, — мягко сказал тот, словно угадав его мысли, и его голос был тёплым, почти отеческим. — Jaruco streng, aber Fair. Es macht einfach seine Arbeit. Und Sie hat Recht — du solltest nicht hier sein. — Ich wollte nicht lauschen, — выпалил Саша, чувствуя, как краска стыда заливает щёки. — Ich ging vorbei und hörte die Deutsche Frage. Ich war neugierig, und… — Und Sie gestanden, — закончил Генрих, и в его голосе слышалась тёплая, понимающая усмешка. — Das ist natürlich. Wir alle frieren, wenn wir hören, dass ist nicht geeignet für unsere Ohren. Die Frage ist nur, was wir tun, um gehört zu werden, weiter. Саша молчал, не зная, что ответить. Слова застряли в горле. — Kommen Sie, — Генрих сделал приглашающий жест, и его трость мягко стукнула о пол. — Wir machen einen Spaziergang. Ich, ehrlich gesagt, nicht abgeneigt, einen Spaziergang zu machen. Ich hoffe du würdest mir Gesellschaft. Они вышли в сад. Воздух здесь был прохладным, напоённым ароматами цветущих растений и горной свежести, тем особенным запахом, который бывает только на закате, когда солнце уже не жжёт, а мягко гладит землю последними лучами. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багрово-золотистые тона, и тени от деревьев становились длинными, почти живыми, тянулись к ним, словно хотели что-то сказать. Генрих шёл медленно, опираясь на трость, и Саша инстинктивно замедлил шаг, подстраиваясь под его ритм. Они молчали, и это молчание было не тяжёлым, а скорее уютным — таким, какое бывает между людьми, которым не нужно заполнять каждую секунду разговорами. Тишина была полной, нарушаемой только шорохом гравия под ногами да далёким пением птиц, готовящихся ко сну. — Sie gut festhalten, Alexander, — неожиданно сказал Генрих, и в его голосе прозвучало что-то похожее на уважение. — Ich beobachte Euch. Sie verstößt nicht gegen den weder das Training, noch die Situation noch… — он сделал паузу, словно подбирая слова, — weder die Umstände, die Sie erschrecken könnten, wen Sie wollen. — Ich versuche nur… — ответил Саша, чувствуя, как от этих слов внутри разливается что-то тёплое, согревающее. — Ich weiß nicht, ob es sich erweist. — Es stellt sich heraus, — твёрдо сказал Генрих. — Besser, als Sie denken. August Glück mit dir. Они вышли на открытое пространство, где старые сосны поднимали свои кроны к багровеющему небу, и Саша вдруг почувствовал, как Генрих замер. Весь — на мгновение — превратился в статую, чутко прислушивающуюся к чему-то, что было недоступно зрячему глазу. Его лицо под чёрными очками напряглось, пальцы, сжимающие трость, побелели. — Stimmt etwas nicht? — спросил Саша, и тревога ледяной рукой сжала сердце. — Geruch, — тихо сказал Генрих. — Der Geruch von Blut. Frisch. Nur dass verschüttete. Запах крови. Саша вгляделся в сумерки, и сначала ничего не увидел — только стволы деревьев, покрытые мхом, да последние лучи заходящего солнца, пробивающиеся сквозь ветви. Но потом его взгляд упёрся в то, от чего кровь застыла в жилах, а крик застрял в горле, не в силах вырваться наружу. На ветке старого дуба, раскинувшего свои могучие ветви к небу, висело тело. Оно было подвешено за руки, неестественно вывернутые в плечах, и в последних лучах солнца Саша видел всё — безвольно склонённую голову с закрытыми глазами, кимоно, пропитанное тёмной, почти чёрной влагой, прилипшее к телу. И живот — распоротый, зияющий страшной раной, откуда, набухая и тяжелея, свисали внутренности, блестящие в багровом свете, как что-то непристойное, противоестественное. Студент. В кимоно академии. Совсем молодой — Саша узнал его по лицу, бледному, застывшему в вечном удивлении. Кажется, его звали… он не помнил. Видел мельком в столовой. Тихий, незаметный парень, который всегда сидел в углу. Саша не мог отвести взгляд. Не мог дышать. Не мог думать. Внутри всё кричало, но голос не слушался. Он стоял, глядя на эту картину, и чувствовал, как мир вокруг сужается, превращаясь в одну лишь эту ветку, это тело, эти свисающие, тёмные, страшные кишки. Рядом с ним Генрих стоял неподвижно, и даже без зрения он, кажется, видел всё — чувствовал запах смерти, тяжесть тишины, ужас, разлитый в воздухе. Его лицо было спокойным, но Саша заметил, как дрогнула его рука на трости. Саша стоял и чувствовал, как ветер холодит лицо. Где-то в ветвях старого дуба, качалось тело, и запах крови, казалось, преследовал его, проникал в лёгкие, в кровь, в самые глубины сознания. В груди, глубоко, засела чёрная, холодная точка — знание о том, что мир, в который он вступил, требует платы. И плата эта может быть страшной. И эта плата уже началась.