Детективы

Саша метался по комнате как зверь в клетке — от стены к стене, от окна к двери, и каждый его шаг был резким, нервным, полным той невысказанной ярости, которая не находила выхода. Казалось, он пытается вытоптать эту ярость из собственного тела, но она только разрасталась, пульсируя в висках и сжимая грудь невидимыми тисками. Руки дрожали, дыхание сбивалось, и он то и дело проводил ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него всё то, что видели глаза всего час назад. Вика двигалась почти в унисон с ним, только её движения были более сдержанными, более женскими — она не металась, а ходила по кругу, обхватив себя руками, словно пыталась удержать тело от распада. Её волосы, обычно аккуратно убранные, сейчас рассыпались по плечам, и она не обращала на это внимания, позволяя себе эту единственную слабость в стенах академии. Лиам сидел на краю тахты, ссутулившись, сжимая в руках подушку так, что побелели костяшки пальцев, и вид у него был потерянный, растерянный. Его лицо, обычно оживлённое и подвижное, сейчас застыло в маске недоумения, и он, казалось, не знал, куда деть руки, куда смотреть, о чём думать. Он просто сидел и смотрел в одну точку на стене, где тени от масляных ламп рисовали причудливые узоры, и эти узоры то складывались в лица, то распадались, напоминая ему о том, что видел он всего несколько часов назад. Мари прижималась к Оливеру так тесно, словно хотела стать его частью, раствориться в нём, спрятаться от всего этого ужаса. Её плечи мелко подрагивали, и Оливер, сам бледный и напряжённый, обнимал её, гладил по спине, шептал что-то успокаивающее, но слова, казалось, не доходили до неё, разбиваясь о невидимую стену ужаса. Она просто сжимала ткань его кимоно в маленьких, побелевших кулаках и не отпускала, словно боялась, что если разожмёт пальцы, то упадёт в бездну. Ваня стоял у двери, прислонившись спиной к косяку, и его лицо было обеспокоенным, но он старался не показывать этого слишком явно. Он переводил взгляд с одного на другого, словно взвешивал что-то, искал нужные слова, и наконец, когда напряжение в комнате достигло предела, когда тишина стала почти осязаемой, он заговорил. — Ребят, вам стоит присесть. Успокоиться. — Голос его был тихим, ровным, но в нём чувствовалась та особенная, успокаивающая интонация, которой он, пользовался, когда объяснял сложную теорию. Саша резко остановился, развернулся к нему, и в его глазах вспыхнуло что-то опасное, готовое вырваться наружу. На какой-то миг Ваня увидел в нём не студента, а зверя, загнанного в угол и готового рвать любого, кто приблизится. — Успокоиться?! — Голос его сорвался, стал хриплым, почти злым. — Убили одного из академии! Студента! А ты нам говоришь успокоиться?! — Саша, не пыли, — Вика подошла к нему и положила руку на плечо, возвращая его в чувство, и в этом прикосновении было столько силы, столько твёрдости, что Саша, сам того не желая, выдохнул и чуть расслабился. Он почувствовал тепло её пальцев сквозь тонкую ткань кимоно, и это тепло словно заземлило его, вернуло из того безумного полёта, в который он едва не сорвался. — Мы все напряжены. Но криком мы ничего не решим. — Опять смерти, — прошептала Мари, и голос её дрожал, срывался. — Опять убийца. За что? Зачем? Мы же просто приехали учиться… Почему это снова происходит с нами? — Тише, милая, — Оливер обнял её крепче, и его голос, обычно спокойный и рассудительный, сейчас был полон той же тревоги, что и у всех. — Всё будет хорошо. — Он поднял глаза на Ваню, и в его взгляде читалась такая надежда, что Ваня, кажется, почувствовал себя неловко. — Эти трое скоро вернутся? — Да, должны, — ответил он, отводя взгляд, словно боялся, что его глаза могут выдать больше, чем он хотел бы. — Скоро. Все посмотрели на дверь. Тишина. Только где-то далеко, в коридорах академии, слышались приглушённые шаги, да за окнами ухала сова — всё тот же глухой, ритмичный звук, который когда-то убаюкивал, а теперь казался зловещим, предвестником чего-то неотвратимого. Саша опустился на пол, прислонившись спиной к стене, и закрыл глаза. Мысли неслись в голове, как встревоженные птицы, сталкивались, разбивались, снова взлетали. Снова убийство. Снова убийца. И снова они с Августом в этом замешаны. Хотя, если честно, Август — больше. Но что-то внутри, какое-то холодное, липкое предчувствие подсказывало Саше, что замешан он будет тоже. Что его втянут в это так или иначе. Что от судьбы не уйдёшь. Он открыл глаза и перевёл взгляд на ребят — на Мари, которая всё ещё дрожала в объятиях Оливера, на Лиама, застывшего с потерянным видом, на Вику, которая, казалось, вот-вот готова была взорваться, но сдерживала себя. Мысль, мелькнувшая в голове, повторилась снова. Не только он. Все они. Все они уже в этом. Им некуда бежать. Дверь открылась резко, без стука, и в комнату вошли три фигуры. Они словно принесли с собой холод — тот самый, что бывает перед грозой, когда воздух становится тяжёлым, а всё живое замирает в ожидании удара. Мико и Лоренцо были серьёзны, непроницаемы, как каменные изваяния. Лица их ничего не выражали — ни страха, ни усталости, ни той внутренней борьбы, которая, наверное, кипела внутри. Они были воинами, и воины не показывают слабости. А Август… Август был чем-то обеспокоен. Саша видел это по тому, как чуть напряжены его плечи, как пальцы сжаты в кулаки, как взгляд — быстрый, скользящий — остановился на нём на мгновение, и в этом взгляде было столько всего, что у Саши перехватило дыхание. Ему захотелось встать, подойти, обнять, прижать к себе, защитить от всех кошмаров и предстоящих трудных дней, спрятать в этом маленьком, хрупком убежище, которое они построили вдвоём. Но он позволил себе только одно — медленно подняться на ноги. — Вы улетаете обратно в Россию, — сказал Август, и голос его был твёрд и чёток, как на заседании студенческого совета, когда он объявлял важные решения. — Завтра с утра. — Что?! — хором переспросили студенты, и этот единый возглас, казалось, встряхнул воздух в комнате. — Отлично! — воскликнул Оливер, и его лицо, только что бледное и напряжённое, вдруг осветилось такой искренней радостью, что Мари, подняв голову, посмотрела на него с удивлением. Он даже чуть отстранился от неё, чтобы посмотреть на неё. — Собираем вещи! Мы возвращаемся домой! — В смысле улетаем? — Вика шагнула вперёд, и в её голосе слышалось не только удивление, но и тревога. Она перевела взгляд с Августа на Мико, потом на Лоренцо. — Анна Викторовна об этом знает? Она дала добро? — И что значит «вы»? — Лиам поднялся с тахты, наконец очнувшись от своего оцепенения. — Вы трое остаётесь? — Анна Викторовна по сей день находится в западном крыле, предназначенном для преподавателей, — начала Мико, она звучала ровно, спокойно, словно докладывала обстановку на утреннем построении. — Джакузи, смузи, массажи, — закатил глаза Лоренцо, и в его голосе впервые за вечер послышались привычные нотки, но даже они звучали как-то приглушённо, без прежнего задора. Он посмотрел на Августа, ожидая его реакции, но тот оставался неподвижен. — О найденном трупе одного из студентов академии ей не известно, — продолжила Мико, и от этих слов в комнате снова стало холодно. — Сообщат ей об этом завтра и предоставят охрану для того, чтобы вернуть студентов в Россию. — Вы остаётесь… — Саша произнёс это не вопросом, а утверждением, и голос его был глухим, с горечью, которая разъедала изнутри. Он смотрел на Августа, и в этом взгляде было всё: и страх, и надежда, и мольба, и отчаяние. — Зачем? Вас же тоже могут… — Мы нужны академии, — кратко ответил Август, и его глаза встретились с глазами Саши. В них тоже было всё — и желание обнять, и объясниться, и утешить, и поддержать, и сказать что-то такое, что сделало бы этот момент легче. Но пока не время. Слишком много чужих глаз, слишком много чужих ушей. Слишком много того, что нельзя произнести вслух. — Академии? — Вика повысила голос, и в нём зазвенел металл. — Ребят, вы с ума сошли?! Вы так-то здесь потому, что тоже студенты нашего универа! Вы не обязаны… — Мы дома, Вика, — нахмурилась Мико, и в её голосе впервые за вечер послышались личные, почти интимные нотки. — Здесь наш дом. И то, что мы учимся в России, не меняет того, кто мы есть. — Академия — наш дом, — добавил Ваня, и его голос, до этого тихий и приглушённый, теперь звучал твёрдо, с той особенной убеждённостью, которая рождается из глубокой, выстраданной веры. — И то, что сюда они прилетели как гости, не снимает с них долга перед ней. Мы здесь свои. — Мы будем защищать её перед врагом, — сказал Лоренцо, и в его глазах зажёгся тот самый огонь, который Саша видел у него на тренировках. Он повернулся к Августу, смотря на него сзади, почти сканируя его взглядом. — Да, Август? Август прикрыл глаза на секунду, и Саша увидел, как дрогнули его ресницы, как напряглась линия челюсти. Он вздохнул — глубоко, тяжело, как человек, который принимает решение, от которого зависит всё. В этом вздохе было что-то от обречённости и одновременно от невероятной, пугающей решимости. — Да, — сказал он, и голос его был твёрдым, но в нём слышалась та самая, знакомая только Саше, усталость. — Мы остаёмся здесь. Он открыл глаза и посмотрел на Сашу. В его взгляде не было сомнений — только принятие. Только та спокойная, выстраданная решимость, которая приходит, когда выбора уже нет. — Дома, — повторил он тихо, словно пробуя это слово на вкус, словно убеждая себя в его истинности. Саша стоял, глядя на него, и чувствовал, как внутри разрывается что-то — между желанием остаться, защитить, быть рядом — и пониманием, что ему нужно уезжать. Что это единственный правильный выход. Что так будет безопаснее для всех. Но легче от этого не становилось. Только тяжелее. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле, превратившись в колючий, мешающий дышать ком. Комната, казалось, сжималась вокруг, и он видел только Августа — его бледное, усталое лицо, его тёмные глаза, в которых отражался свет масляных ламп. И не мог пошевелиться. — Мы… — начала Вика, но голос её дрогнул, и она замолчала, не в силах закончить фразу, которая и так была всем ясна. — Собирайте вещи, — сказал Август, и в его голосе снова появилась та самая командирская нотка, которая не терпела возражений. — Автобус в семь утра. Не опаздывать. Он развернулся и вышел из комнаты, не оглядываясь. Мико и Лоренцо вышли следом, и дверь за ними закрылась мягко, почти бесшумно, словно они хотели оставить после себя как можно меньше следов. В комнате повисла тишина. Тяжёлая, вязкая, полная недосказанных слов и невыплаканных слёз. Она давила на плечи, на грудь, на виски, и казалось, что воздух стал густым, как кисель, и дышать в нём было невыносимо трудно. Саша стоял, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как внутри, в самой глубине, зарождается что-то новое — холодное, чёрное, незнакомое. Страх. И решимость. Он не знал, что ждёт их впереди. Не знал, когда они увидятся снова. Не знал, чем закончится эта война, в которую они все оказались втянуты. Саша перевёл взгляд на ребят. На Мари, которая всё ещё прижималась к Оливеру, уткнувшись лицом ему в плечо, словно пыталась спрятаться от всего мира. На Лиама, который наконец очнулся и теперь оглядывался с потерянным видом, как человек, только что вышедший из глубокого обморока. На Вику, которая смотрела на дверь так, словно пыталась что-то разглядеть сквозь неё, найти ответы там, где их не было. — Пойдёмте, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, но ровно. — Надо собираться. Он вышел из комнаты первым, и шаги его гулко отдавались в тишине коридора, разносясь эхом по каменным стенам, словно предупреждение. За ним потянулись остальные — молчаливая, сплочённая группа, которую судьба снова бросала в неизвестность. Впереди была ночь. И долгая дорога домой. Саша собирал вещи в чемодан. Каждая вещь, которую он складывал — кимоно, подаренное академией на первой неделе, ещё хранившее слабый запах ладана и древесины, учебные свитки, которые он так и не успел толком разобрать, начатая пачка зелёного чая, что дала ему Мико после одной из тренировок, — казалась тяжёлой, пропитанной этим местом, этим временем, этими людьми. Он брал в руки каждую вещь, словно прощаясь с ней, и в каждом предмете ему виделось что-то важное, что-то, что навсегда останется здесь, в этих стенах. Чемодан был почти пуст, а ему уже казалось, что он переполнен. Мысли крутились в голове как веретено, путались, обрывались, начинали новый круг. Он хотел поговорить с Августом. Попробовать уговорить его сбежать. От Генриха, от академии, от всего этого кошмара, который сгущался над ними, как грозовые тучи перед бурей. Прийти к нему в комнату, посмотреть в глаза, сказать: «Поехали со мной. Прямо сейчас. Забудь обо всём». Но не мог. Его останавливал здравый смысл, холодный и трезвый, который шептал: «Ты не имеешь права. У него долг. У него семья. У него есть то, за что он должен бороться». И ещё — запрет. Негласный, но ощутимый, как стальная стена. Они заперты в своих комнатах — для их же безопасности, как объяснила Мико. Для того, чтобы никто не бродил по коридорам в ночи, не натыкался на то, что уже нашли. Почти собрав вещи, Саша отодвинул чемодан к стене и пошёл в душевую. На источник теперь не пойти — слишком поздно, слишком опасно, слишком много запретов. Хотя хотелось успокоить не только тело, но и душу, раствориться в горячей воде, смыть с себя этот день, эту кровь, этот страх, который въелся под кожу. Масляные лампы горели вполнакала, отбрасывая дрожащие тени на кафельные стены, и вода в трубах тихо шумела, словно о чём-то предупреждая. Саша снял с себя кимоно — то самое, белое, в котором ходил на тренировки, которое успело стать почти родным, — и мысленно попрощался с ним. С этим местом. С этим временем. Зашёл в кабину, включил воду. Вода была горячей, почти обжигающей, и она лилась по рыжим волосам, по телу, усыпанному веснушками, по плечам, которые ещё помнили тяжесть тренировок, по рукам, которые ещё помнили прикосновения Августа. Саша закрыл глаза, позволил воде течь по лицу, по шее, по груди. Набрал в руки шампунь — пахло мятой и чем-то горьковатым, напоминающим осенний лес, — начал аккуратно массировать свои кудри, уходя глубоко в недра собственной головы. Мысли замедлились, стали вязкими, почти сонными. Он думал о том, как хорошо было бы просто остаться здесь, в этой кабине, под этой водой, и не выходить. Не видеть чемодана, не слышать разговоров об отъезде, не знать, что за дверью его ждёт холодный коридор, а за коридором — рассвет, а за рассветом — самолёт, который унесёт его прочь. Смывая пену с головы, он прикрыл глаза — и вдруг почувствовал. То самое, скользкое, неприятное чувство, что на тебя смотрят. Оно пришло не сразу, а накатило, как холодная волна, заставившая кожу покрыться мурашками. Саша замер, прислушиваясь к себе. Чувство не уходило — оно стучало по всем сигналам тревоги, которые в нём ещё жили, заставляя сердце биться быстрее. Он медленно, боясь спугнуть, повернул голову в сторону двери кабинки. Стекло было запотевшим, ничего нельзя было разглядеть — только смутные тени, которые могли быть чем угодно. Промелькнула мысль: убийца решил убить русского, как в том старом фильме про женщину в ванной. Саша усмехнулся собственной глупости — нервно, натянуто, — тряхнул головой, отгоняя наваждение. Нет. Ему просто кажется. Он слишком напряжён, слишком напуган. Всего лишь показалось. Он продолжил смывать с себя гель, но чувство никуда не пропало. Оно висело за спиной, тяжёлое и липкое, как мокрая простыня, которую невозможно сбросить. Саша закончил быстро — быстрее, чем хотел, смывая остатки мыла торопливыми, нервными движениями, выключил воду, вышел из кабины. Ничего не поменялось. Ванная комната была той же, что и всегда: чуть приоткрыта дверь в комнату с выключенным светом, висящие напротив полотенца, выкинутое кимоно в корзине для грязного белья, запотевшее зеркало, в котором угадывалось его собственное бледное лицо. Он обмотал полотенце вокруг бёдер, покрепче затянул, взял полотенце поменьше, чтобы вытереть голову, и вышел из ванной.

И тут же замер.

Единственным источником освещения в тёмной комнате было окно. Луна висела низко, огромная, бледная, и её свет заливал комнату, рисовал на полу серебристые прямоугольники, на стенах — причудливые тени. И в этом свете, на фоне окна, чётко, недвусмысленно вырисовывался силуэт. Человека. Взрослого мужчины с широкими плечами. Он стоял, прислонившись к стене, и, казалось, смотрел прямо на Сашу. Ноги стали ватными. Сердце, только что бившееся ровно, пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле, бешено, отчаянно. Саша забыл, как дышать. Воздух не шёл в лёгкие, грудь сдавило, и единственное, что он слышал, — это кровь, стучащая в висках: бежать. Сейчас. Он вспомнил, как учила Мико: тихо, бесшумно, перебирая с ноги на ногу, не делая резких движений. Он начал медленно, почти незаметно смещаться к двери, спиной вперёд, не сводя глаз с силуэта. Тот не двигался. Просто стоял, вросший в темноту, и ждал. Каждый шаг давался с трудом — казалось, ноги налились свинцом, а воздух стал густым, как смола. Саша нащупал ручку двери, пальцы скользнули по дереву, и он потянул её на себя, намереваясь открыть тихо, плавно, без звука.

Дверь предательски скрипнула.

Звук разорвал тишину, как выстрел. Силуэт дрогнул. И двинулся на него. Саша рванул дверь на себя, выскочил в коридор и побежал. Он не знал, куда бежать, не знал, где спасение, не знал, есть ли оно вообще. Он просто бежал, перебирая ногами по холодному деревянному полу, слыша, как стучит сердце, как по голове бьёт тревога, как сзади, где-то за спиной, тоже бегут — быстро, тяжело, неотвратимо. Коридоры академии тянулись бесконечной чередой, одинаковые, тёмные, пустые. Масляные лампы горели через одну, отбрасывая длинные, дрожащие тени, и в этих тенях Саше чудились фигуры, лица, руки, тянущиеся к нему. Он не знал, куда свернуть, и просто нёсся вперёд, подчиняясь инстинкту, который кричал:

Беги, беги, беги.

Завернув за угол, он врезался в кого-то — грудью, плечом, всем телом. Чужие руки подхватили его, не давая упасть, и Саша, уже замахиваясь для удара, услышал знакомый голос: — Саша?! Он замер, тяжело дыша, чувствуя, как сердце готово выскочить из груди. Перед ним стоял Август — в тёмном кимоно, с растрёпанными волосами, с широко раскрытыми глазами, в которых читалось удивление, смешанное с тревогой. — Ты что здесь… — начал было Август, но, увидев перепуганное лицо Саши — бледное, мокрое, с бегающими глазами, — потерял мысль. — Что случилось? — За мной кто-то бежит! — выдохнул Саша, и голос его срывался, предательски дрожал. Он схватил Августа за рукав, вцепился мёртвой хваткой, словно тот был последним якорем в этом шторме. — В комнате… я вышел из душа, там был кто-то… он стоял у окна… а потом побежал за мной… Август тут же отодвинул его к стене, заслоняя собой, и вышел из-за угла, принимая боевую стойку. Саша видел его спину — напряжённую, готовую к удару, каждый мускул под тонкой тканью кимоно был как струна.

Тишина.

Только где-то далеко капала вода, да ветер шуршал за окнами. — Я никого не вижу, — сказал Август, и в его голосе послышалось недоумение. Он повернулся к Саше, и лицо его было сосредоточенным, но в глазах мелькнула тень сомнения. — Август, клянусь, за мной правда кто-то бежал, — занервничал Саша, выходя из-за его спины и вглядываясь в пустой коридор. — Он был у меня в комнате, когда я вышел из душа. Я его видел. Я не мог придумать. — Вижу, — Август перевёл взгляд на Сашу, на его голый торс, на мокрые, прилипшие ко лбу рыжие волосы, на полотенце, которое чудом держалось на бёдрах. В его глазах мелькнуло что-то — то ли облегчение, то ли нежность. — В комнате, говоришь? Пошли. Этот придурок не мог далеко уйти, раз бежал за тобой. Саша огляделся. Коридоры были тёмными, только кое-где горели масляные лампы, и их слабый свет едва разгонял полумрак. Время было глубокая ночь, и академия спала — или делала вид, что спит. — А что ты делал тут один? — спросил Саша, и голос его предательски дрогнул. Вопрос вырвался сам собой, но он вдруг понял, что ему жизненно важно знать ответ. — Шёл тебя проведать, — честно ответил Август, и в его голосе не было ни тени лукавства. — Меня мучило сильное беспокойство за тебя. И видимо, неспроста. Он шёл быстро, широкими шагами, и Саша едва поспевал за ним, чувствуя, как холодный пол обжигает босые ступни. Август был напряжён — Саша видел это по его спине, по тому, как он сжимал кулаки, как-то и дело оглядывался по сторонам. — Ты уверен, что за тобой именно бежали? — спросил он вдруг, и в его голосе послышалась странная флегматичность, которая была ему не свойственна в моменты, когда дело касалось безопасности Саши. — Да, — твёрдо сказал Саша. — Я не мог ошибиться. — Коридор сплошной, — заметил Август. — Если бы за тобой бежали, мы бы его увидели. Они дошли до распахнутой двери Саши. Август показал жестом остановиться и вести себя тише, а сам шагнул внутрь, бесшумно ступая по полу. Саша замер на пороге, чувствуя, как сердце снова начинает биться быстрее. Август нащупал выключатель. Свет залил комнату — пустую, чужую, безмолвную. Никого. Саша огляделся. Всё было на своих местах: чемодан у стены, разобранный футон, стопка книг на столике. Ничего не изменилось с его побега. Ни следа чужого присутствия. — Может, тебе показалось? — Август закрыл дверь, и в его голосе послышалась какая-то странная игривость, не идущая к месту. — Нет! — Саша шагнул в центр комнаты, чувствуя, как внутри закипает возмущение. — Мне не могло показаться! Я точно видел! Я вышел из ванны, смотрю — тут тёмный силуэт. Я аккуратно двигаюсь к двери, а он за мной бежать! Я не сумасшедший! Август подошёл к нему, взял за плечи, усадил на кровать. Его руки были твёрдыми, но бережными, и это прикосновение, такое знакомое, такое нужное, заставило Сашу немного расслабиться. — Я знаю, — тихо прошептал он, присаживаясь на колени возле Саши, чтобы быть с ним на одном уровне. — И верю. — Но почему ты сказал… — начал Саша, и его рот прикрыли пальцем. — Потому что тот, кто за тобой бежал, может быть рядом, — прошептал Август, и Саша сглотнул, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Они замерли, прислушиваясь. Тишина. Только где-то далеко, в коридорах, скрипнула половица. Август медленно убрал палец, но не отстранился, оставаясь на коленях перед Сашей. — И что мне делать? — спросил Саша, и голос его был тихим, почти беззвучным. — Тебе? — Август оживился, вставая и окидывая его взглядом. — Посильнее затянуть полотенце, перестав показывать всем своё достоинство. — Очень смешно, — закатил глаза Саша, но уголки губ дрогнули в улыбке. Эта фраза, такая нелепая, такая будничная, разрядила обстановку, отогнала страх, хотя бы на мгновение. — А я займусь этой… проблемой, — уже серьёзно сказал Август. — Мы займёмся этой проблемой, — поправил Саша. Август удивлённо перевёл взгляд на него. — Не думаешь, что я мог бы быть полезен? — Саша поднял бровь. — Как-никак в роли Шерлока я тебя устраивал. — Это не детективные хроники, Саш, — Август улыбнулся и запустил руку в его мокрые рыжие волосы, перебирая пряди. — И вообще-то, я был Шерлоком. — Да? — удивился Саша. — Почему? — В универе всё было по-другому. Тебя Джефферсон не касался, ему нужен был я. А здесь речь идёт о безопасности твоей и ребят. Я не хочу, чтобы ты был замешан в грязные дела моей семьи. — Я имел в виду — почему ты Шерлок, — перевёл в шутку Саша, хотя слова Августа кольнули где-то в груди. — Потому что я умнее, — ухмыльнулся Август, и в этой привычной, дурашливой самонадеянности было столько тепла, что Саша невольно улыбнулся вставая с кровати. — Спасибо, что даже не думаешь о том, чтобы влезть в неприятности. — Они сами меня находят, — Саша прижался к Августу, уткнувшись лицом в его макушку, и почувствовал, как напряжение, копившееся в теле весь этот бесконечный вечер, начинает потихоньку отпускать. Волосы немца были мягкими, пахли чем-то лесным и родным, и этот запах, смешанный с прохладой ночи, действовал лучше любого успокоительного. Август стоял не двигаясь, позволяя Саше просто быть рядом, дышать в унисон, чувствовать, как его сердце — ещё недавно бешеное, готовое выпрыгнуть из груди — постепенно замедляется, входит в ритм. — Ты мокрый, — тихо сказал Август, и в его голосе послышалась нежность, от которой у Саши защемило в груди. — Простыни потом сушить будешь. — Пусть, — выдохнул Саша куда-то в его волосы. — Мне всё равно. Август чуть отстранился, взял лицо Саши в ладони — они были холодными, такими надёжными — и заглянул в глаза. В глазах горел тот самый живой, тёплый огонь, который Саша видел только в редкие минуты их полного одиночества. — Испугался? — спросил Август, и это был не вопрос, а констатация. Он видел ответ в его глазах. — До чёртиков, — честно признался Саша. — Я думал… я не знаю, что я думал. Что сейчас за мной придёт тот, кто повесил того парня. Что я не успею добежать. Что… — Тсс, — Август прижал палец к его губам, и Саша замолчал. — Ты добежал. Ты в безопасности. Я здесь. Он убрал палец и вместо него прижался губами — мягко, почти невесомо, словно пробуя, здесь ли ещё Саша, вернулся ли из того безумного бега по коридорам. Поцелуй был лёгким, коротким, но от него по всему телу разлилось тепло, такое нужное, такое долгожданное. Саша ответил, не думая, не анализируя — просто потянулся навстречу, как цветок к солнцу. Руки Августа скользнули с его лица на плечи, на мокрую, ещё не вытертую кожу, и Саша вздрогнул — то ли от прохлады его пальцев, то ли от того, как бережно, почти благоговейно они его касались. — Ты дрожишь, — прошептал Август, отрываясь от его губ и переходя на скулу, на висок, на уголок глаза. — Холодно, — выдохнул Саша, хотя на самом деле ему было жарко, так жарко, что, казалось, ещё немного — и он загорится. — Врёшь, — усмехнулся Август, и его губы задержались на мочке уха. — Ты всегда врёшь, когда нервничаешь. — А ты всегда знаешь, когда я вру, — Саша обхватил его за шею, притягивая ближе, и снова нашёл его губы — на этот раз требовательнее, настойчивее, словно хотел убедиться, что Август здесь, что он настоящий, что этот кошмар не забрал его. Август отвечал с той же страстью, но в его поцелуях чувствовалась сдержанность, какая-то бережная осторожность, словно он боялся сделать больно, сломать, спугнуть. Его руки гладили спину Саши, мокрые пряди рыжих волос, и каждое прикосновение было как обещание. — Август, — прошептал Саша, отрываясь от него, чтобы перевести дух. — Август, я боюсь. — Чего? — Август посмотрел на него, и в его глазах мелькнула тревога. — Всего. — Саша сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Завтра я улетаю. Вы остаётесь. А тут убийца, Сомов, все эти игры… я не знаю, что будет. Я не знаю, увидимся ли мы снова. — Увидимся, — твёрдо сказал Август, и его пальцы сжались на плечах Саши. — Обязательно. Я обещаю. — Ты не можешь это обещать, — Саша покачал головой, и в его голосе послышалась горечь. — Ты не можешь знать наверняка. — Могу. — Август взял его лицо в ладони, заставляя смотреть прямо в глаза. — Потому что я вернусь. Я вернусь, Саш. Даже если мне придётся пройти через ад. Я вернусь к тебе. Саша смотрел в эти тёмные, бездонные глаза и хотел верить. Хотел так сильно, что внутри всё сжималось от боли и надежды. — А если не сможешь? — прошептал он. — Если Генрих не отпустит? Если… — Не говори так, — Август поцеловал его, заставляя замолчать, и в этом поцелуе была такая отчаянная, такая всепоглощающая нежность, что у Саши защипало в глазах. — Не думай об этом. Думай о том, что мы будем вместе. Что я прилечу в Россию, и мы будем сидеть в общаге и смотреть твоих дурацких черепашек-ниндзя. — Они не дурацкие, — всхлипнул Саша, улыбаясь. — Они классика. — Конечно, классика, — усмехнулся Август, вытирая большим пальцем слезинку, скатившуюся по щеке русского. Саша отстранился, посмотрел на него — на его усталое, но такое родное лицо, на лёгкую улыбку, на тени, залёгшие под глазами. И вдруг понял, что не может уехать. Не может оставить его здесь одного, в этой академии. — Август, — начал он, чувствуя, как внутри закипает отчаянная решимость. — А если я не уеду? Если останусь с тобой? Август замер. Его руки, обнимавшие Сашу, напряглись, и лицо стало серьёзным, почти суровым. — Не говори глупостей, — сказал он, и голос его звучал твёрже, чем, наверное, хотелось. — Ты уедешь. Ты должен уехать. — Но… — Саш, — начал Август, чуть отстраняя, чтобы видеть лицо. — Ты нужен своим друзьям. Они сейчас напуганы, им нужна поддержка. Ты нужен себе — здесь тебе будет небезопасно. А я… я справлюсь. Я всегда справлялся. — Я знаю, — Саша провёл пальцами по его щеке. — Но я боюсь за тебя. — А я за тебя, — Август перехватил его руку и поцеловал ладонь. — Поэтому уезжай. Пожалуйста. Ради меня. Они стояли, прижавшись друг к другу, и время, казалось, остановилось. Луна за окном заливала комнату серебристым светом, где-то далеко ухала сова, и этот звук, когда-то пугавший Сашу, теперь казался частью их особенного, хрупкого мира. — Обещай, что будешь осторожен, — прошептал Саша. — Обещай, что не будешь геройствовать. — Обещаю, — так же тихо ответил Август. — И что напишешь мне, как только сможешь. — Напишу. — И что не забудешь меня. — Это невозможно, — Август улыбнулся, и в его улыбке было столько нежности, что у Саши перехватило дыхание. — Ты — это то, что я никогда не смогу забыть. Он снова поцеловал его — медленно, бережно, словно прощаясь, словно хотел запомнить вкус его губ, его дыхание, его тепло. Саша отвечал, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам, но на этот раз не от страха — от любви, от отчаяния, от того, что они снова расстаются, когда только-только нашли друг друга. — Я люблю тебя, — прошептал он, и это были не просто слова, а заклинание, которое должно было удержать его здесь, в этой комнате, в этом мгновении. — И я тебя, — ответил Август. — Очень. И в этот момент, когда Саша уже готов был забыть обо всём на свете — о самолёте, об Генрихе, о Сомове, о висящем на дереве теле, о всех этих бесконечных коридорах, по которым он бежал, спасая свою жизнь, — в дверь постучали. Три коротких, настойчивых удара. Звук вонзился в тишину, как нож в масло, резкий, неожиданный, и Саша почувствовал, как сердце, только начавшее успокаиваться, снова сорвалось в галоп. Три удара. Потом тишина. Потом ещё два — более уверенных, требовательных. Они замерли, прижавшись друг к другу, и тишина, только что такая уютная, полная обещаний и тепла, стала тяжёлой, вязкой, опасной. Воздух в комнате, казалось, загустел, и каждый вдох давался с трудом. Саша смотрел на Августа, Август смотрел на него, и в этом безмолвном взгляде читалось одно и то же: кто бы это ни был, к Саше никто не мог прийти в столь поздний час. Никто, кроме тех, кто идёт с плохими вестями. Первым опомнился Август. Он медленно, плавно отстранился от Саши, и в его движениях появилась та самая, знакомая Саше собранность — хищная, опасная, текучая. Он бесшумно ступая босыми ногами по деревянному полу, и направился к двери, каждый его шаг был выверен, каждое движение — экономично. На полпути он обернулся, прижал палец к губам, и в его глазах Саша прочитал приказ: молчи, не двигайся, не дыши. Саша кивнул, притаясь в тени у стены, и затаил дыхание. Стук повторился — на этот раз громче, нетерпеливее. Август замер у двери, положив руку на деревянную створку, и Саша видел, как он напряжён. Ещё мгновение — и он резко, без предупреждения, распахнул дверь. Саша открыл рот, чтобы крикнуть, что это не его обидчик, что нужно быть осторожнее, но было поздно. Лоренцо, бедный Лоренцо, который, видимо, хотел войти с достоинством, оказался вжат в пол, с заломленной за спину рукой и прижатым к горлу предплечьем Августа. Итальянец издал звук, похожий на сдавленный крик чайки. — TUA MADRE — завопил Лоренцо, и в его голосе смешались боль, возмущение и искреннее недоумение. — Pazzo?! Sono io! — АВГУСТ, ЭТО ЛОРЕНЦО! — всполошился Саша, делая шаг вперёд и наблюдая, как итальянец, обычно такой смуглый, начинает приобретать багровый оттенок. — КАКОГО ЧЁРТА ТЫ ЗДЕСЬ ЗАБЫЛ, ИДИОТ?! — Август отпустил друга, но не удержался и тут же дал ему подзатыльник — звонкий, чувствительный, полный того особенного раздражения, которое возникает, когда страх за любимого человека превращается в злость на того, кто этот страх вызвал. — Твою рыжую красотку пришёл проведать, — Лоренцо потирал ушибленное место, и в его голосе звучала обида — наигранная, но очень убедительная. — Думал, может, ему страшно одному, решил составить компанию, а ты… ты его сам уже тут… — он перевёл взгляд с Августа на Сашу, на его мокрые волосы, на едва держащееся полотенце, и в его глазах мелькнуло понимание. — А, ну да. Понятно. Не вовремя я. — Это ты проник в мою комнату и бежал за мной? — тут же спросил Саша, и в его голосе, несмотря на все усилия, прозвучала нотка сочувствия к невиновному. — Да сдался ты мне, — Лоренцо поднялся с пола, отряхивая кимоно. — Я только что пришёл. — Он вдруг замер, нахмурился, и вся его обычная дурашливость куда-то исчезла. — Стоп. На тебя напали? — Не то чтобы… — начал оправдываться Саша, чувствуя, как под взглядами двух парней становится неловко. — Да, — перебил его Август, и в его голосе звучала холодная, собранная ярость, которую Саша видел у него только в моменты настоящей опасности. — Кто-то был в его комнате. И гнался за ним по коридору. Ему повезло, что я шёл к нему. Лоренцо тут же напрягся. Вся его обычная ленивая расслабленность исчезла. — Это невозможно, — сказал он, и голос его звучал тихо, но в этой тишине чувствовалась сталь. — Мико лично патрулирует это крыло. Она не пропустила бы никого. — Она на месте? — Август шагнул к нему, и в его глазах Саша увидел тот самый страх, который сам испытывал всего час назад. — Да, — Лоренцо почесал затылок, и в его голосе послышалась нотка сомнения. — Только что предложил поменяться местами, она сказала, что всё под контролем. Но если кто-то прошёл мимо неё… Они переглянулись, и в этом взгляде было что-то, чего Саша не мог понять — какое-то молчаливое соглашение, какая-то общая тревога, связывающая этих троих сильнее любых слов. — А зачем ты ко мне пришёл? — влез в разговор Саша, чувствуя, что напряжение снова начинает давить на плечи.

Тишина.

Лоренцо смотрел на него, потом переводил взгляд на Августа, и на его лице медленно расплывалось выражение крайнего недоумения. — Так, — сказал он спокойно, как о чём-то само собой разумеющемся, — Август сам приказал следить за тобой. Август прикрыл лицо рукой, и Саша готов был поклясться, что увидел, как ухо немца — всего на мгновение — стало розовым. — Не следить, — процедил Август сквозь зубы. — Проверять периодически. Чтобы убедиться, что он в безопасности. Есть разница. — Не вижу разницы, — хмыкнул Лоренцо, и его обычная улыбка снова заиграла на губах. — Ну, раз ты лично здесь, то я… — Свободен, — холодно ответил Август, и в этом слове было столько стали, что Лоренцо, обычно не пробиваемый, поднял руки в примирительном жесте. — Понял, — он хитро улыбнулся, пятясь к выходу. — Не смею мешать. Только, — он замер на пороге, и его лицо снова стало серьёзным, — если кто-то действительно был здесь… будьте осторожны. Я проверю всё крыло. И сообщу Мико. Он вышел, и дверь за ним закрылась мягко, почти бесшумно. Тишина снова заполнила комнату, но теперь она была другой — не такой опасной, скорее… смущённой. — Беспокоился? — Саша улыбнулся, глядя на Августа, который стоял, уставившись в пол, и, кажется, изучал деревянные половицы с невероятным интересом. — Переживал, — буркнул Август, не поднимая глаз. — Не имею права? — Очень даже имеешь, — Саша шагнул к нему, обнял, притягивая ближе, и легко поцеловал в лоб, чувствуя, как под губами расслабляются напряжённые мышцы. — Вы завтра поедете до аэропорта, — начал Август, и в его голосе снова появилась та самая командирская нотка, которую Саша так любил и ненавидел одновременно. — Я не знаю, как Генрих посчитает, будет ли безопасно нам ехать с вами, но… — Он поднял взгляд на Сашу, провёл пальцами по его щеке, усыпанной веснушками. — Пожалуйста, не делай глупостей. — Я разве их когда-то делал? — наигранно расстроился Саша, округляя глаза. — Очень смешно, — Август улыбнулся, и в этой улыбке, такой родной, такой любимой, Саша увидел всё — и страх, и надежду, и ту самую, непреодолимую, всепоглощающую любовь, которую не мог выразить словами. — Август, — тихо сказал Саша, чувствуя, как слова сами рвутся наружу. — М? — Я буду скучать. Август посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались все чувства, накопленные за эти дни. — Я тоже, — ответил он. — Сильнее, чем ты можешь представить. Они стояли, обнявшись, в полумраке комнаты, и время, казалось, остановилось. Где-то далеко, в коридорах академии, стихали шаги Лоренцо, за окном бледнела луна, и ночь медленно уступала место рассвету. Но здесь, в этой маленькой комнате, было только их дыхание, их тепло, их молчание, которое говорило больше любых слов. Утро наступило слишком быстро. Оно пришло не с первыми лучами солнца, которые золотили крыши академии, и не с пением птиц, разрывающим утреннюю тишину. Оно пришло с тяжестью в груди, с холодом в животе, с чувством, что время, отпущенное на прощание, истекает слишком быстро, неумолимо, как песок в часах. Саша почти не спал этой ночью — он лежал, прижавшись к Августу, слушая его ровное дыхание, и боялся пошевелиться, боялся уснуть, боясь пропустить эти последние, такие драгоценные часы. Автобус уже стоял у главных ворот — большой, чёрный, с тонированными стёклами, похожий на зверя, притаившегося перед прыжком. Вокруг него, образуя живое кольцо, расположились машины охраны — тоже чёрные, тоже с тонированными стёклами, с людьми в таких же чёрных костюмах, которые не моргали, не смотрели по сторонам, просто стояли и ждали. Воздух над парковкой казался спрессованным, тяжёлым, и каждый вздох давался с трудом. Анна Викторовна стояла перед Генрихом и Харуко, и её лицо, обычно такое строгое и властное, сейчас выражало спокойствие, которого она, возможно, не чувствовала. Она кланялась — низко, по-японски, с той особенной, выученной за годы преподавания грацией, — и её голос, когда она благодарила за дни, проведённые в академии, звучал ровно, без дрожи. — We are deeply grateful for your hospitality. — говорила она, и каждое слово было выверено, каждое — на своём месте. — For the knowledge you have given to our students. For the security you have provided for our departure. Генрих кивнул — спокойно, величественно, как человек, привыкший принимать благодарность. Его лицо под чёрными очками было непроницаемо, и только лёгкое движение губ выдавало вежливую улыбку. Харуко, стоявшая рядом, была сама строгость — прямая спина, сложенные на груди руки, взгляд, направленный куда-то вдаль, за горизонт. Лиам стоял чуть поодаль и смотрел на эту картину с недоверием, которое не мог скрыть. Его взгляд метался: то на охрану, окружавшую автобус плотным кольцом, то на студентов и преподавателей академии, которые, в свою очередь, окружали Генриха и Харуко, образуя живой, молчаливый кордон. Всё это напоминало какую-то странную, необъяснимую церемонию, где каждый знал своё место, но никто не знал, чем всё закончится. — Вы всё-таки остаётесь? — спросил Лиам, и в его голосе слышалось недоверие, смешанное с какой-то детской обидой. Он смотрел на Августа, который стоял рядом с Мико и Лоренцо, и не понимал, как можно остаться здесь, когда за воротами — вся жизнь. — Да, — кратко ответил Август, и его взгляд, скользнув по охране, стал каким-то оценивающим, как будто он думал, что этого кольца недостаточно, что кто-то может прорваться, что пуля может найти цель даже сквозь чёрные стёкла и бронированные двери. Мико стояла, обняв Мари, которая прижималась к ней, не отпуская, и её лицо, обычно такое непроницаемое, сейчас было мягче, чем когда-либо. Она гладила Мари по спине, и в этом жесте было что-то материнское, что-то от той древней, интуитивной защиты, которую женщины чувствуют по отношению к тем, кого любят. — Как доберётесь, сообщите, — сказала Мико, и её голос, обращённый к Оливеру, был твёрдым, как приказ. Но её глаза, когда она смотрела на Мари, говорили совсем другое. — Обязательно, — ответил Оливер, и в его голосе не было обычной уверенности, только тихая, спокойная печаль. Вика стояла чуть в стороне, обхватив себя руками, и смотрела на троицу в чёрных кимоно, на Ваню, который держался поодаль, среди охраны Генриха, и в её глазах, обычно таких насмешливых и колких, сейчас стояла грусть. — А кто займётся делами студсовета? — спросила она, и голос её дрогнул, хотя она пыталась говорить ровно. — Мой заместитель, — кратко ответил Август, и его взгляд скользнул туда же, куда смотрела Вика, — на Ваню, который стоял среди охраны, смущённый, растерянный, явно не зная, куда деть руки. — Что?! — Саша вздрогнул, как от удара, и его голос, обычно такой спокойный, сейчас сорвался на возмущённый фальцет. — Ты шутишь?! Я же всё уничтожу! Все твои старания, все отчёты, все эти дурацкие протоколы! Ты вернёшься, и будешь разгребать хаос, который я устрою! — Это не обсуждается, — усмехнулся Август, и в этой усмешке было столько тепла, столько нежности, что Саша на мгновение забыл, где они находятся. Август повернулся к Ване, который стоял среди охраны, и сделал приглашающий жест. Ваня, заметив его, сначала растерянно посмотрел на Харуко, и только когда та, едва заметно кивнула — не прерывая разговора с Анной Викторовной, даже не взглянув в их сторону, — сделал шаг, потом другой, подходя к группе. Он подошёл, чувствуя себя неловко, и его руки, обычно такие уверенные, когда он объяснял теорию, сейчас теребили край кимоно. Он смотрел на ребят — на Вику, на Лиама, на Мари, на Оливера, на Сашу, — и в его глазах читалось что-то новое, то, чего они не видели раньше. Уважение. И грусть. — Ваня, — Вика шагнула к нему первой, и в её голосе не было обычной насмешки. — Спасибо тебе. За теорию. За… за всё. — Да ладно, — Ваня смутился, и его щёки, обычно бледные, порозовели. — Я просто делал свою работу. — Не просто, — сказал Оливер, и его голос был серьёзен. — Ты был хорошим учителем. Лучше, чем многие. — Спасибо, — повторила Мари, отрываясь от Мико и подходя к нему. — Ты помог нам. Правда. Ваня смотрел на них, и его лицо, такое открытое, такое искреннее, выражало целую гамму чувств — от смущения до благодарности. — Вы… вы тоже, — сказал он, и его голос дрогнул. — Вы были хорошими учениками. Лучшими, чем я ожидал. Лиам подошёл к нему, положил руку на плечо, и в этом жесте, таком простом, таком мужском, было что-то братское. — Береги себя, — сказал он. — Тут без нас… не скучай. Ваня кивнул, сглотнул, и Саша заметил, как блеснули его глаза. — И вы… — начал он и замолчал, не находя слов. Вика обняла его — быстро, порывисто, и от этого жеста, такого неожиданного, Ваня замер, не зная, что делать. — Мы ещё увидимся, — сказала она ему в плечо. — Обязательно. — Обязательно, — эхом отозвался Ваня, и его голос был глухим, сдавленным. Они отстранились, и Ваня отошёл назад, к охране, к своему миру, который оставался здесь, в академии. Он обернулся, махнул рукой, и в этом жесте было что-то детское, трогательное, от чего у Саши защемило сердце. Мико и Лоренцо стояли рядом, и прощание с ними было другим — более сдержанным, более взрослым, но от этого не менее тяжёлым. Мари подошла к Мико первой, и они долго стояли, обнявшись, не говоря ни слова. В этом объятии было всё — и благодарность, и уважение, и та особенная, женская близость, которая возникает между подругами, прошедшими через огонь и воду. — Я буду скучать, — прошептала Мари, и её голос дрожал. — И я, — ответила Мико, и в её голосе, обычно таком ледяном, прозвучало тепло. — Только не забудь поливать мой кактус. — Конечно. Оливер подошёл к Лоренцо, и они обменялись рукопожатием — крепким, мужским, полным взаимного уважения. — Ты был прав, — сказал Оливер. — Про боль. Она делает сильнее. — Я всегда прав, — усмехнулся Лоренцо, но в его глазах не было обычной насмешки. — Будьте осторожны. — Обязательно. Лиам подошёл к ним, и его прощание было коротким, как и всё, что он делал. — Вы чокнутые, — сказал он, глядя на Лоренцо и Мико. — Оба. — Спасибо, — усмехнулась Мико, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Не пропадайте, — добавил Лиам, и в его голосе впервые прозвучала серьёзность. — Не пропадём, — пообещал Лоренцо. Вика подошла к ним последней, и её прощание было молчаливым — она просто поклонилась, низко, по-японски, и в этом поклоне было столько уважения, что Мико и Лоренцо ответили тем же. — Счастливого пути, — сказала Мико. — И вам, — ответила Вика. А потом настала очередь Саши. Он стоял перед Августом, и слова, которые он хотел сказать, застревали в горле, не находя выхода. Вокруг были люди — Вика, Лиам, Мари, Оливер, Анна Викторовна, охрана, студенты, преподаватели. Все смотрели, все ждали, все были частью этого прощания, которое не должно было быть личным. Но как сказать человеку, что ты боишься за него, когда вокруг чужие уши? Как сказать, что сердце разрывается от мысли, что он остаётся здесь, в этой академии, где на деревьях вешают студентов, а по ночам за тобой бегут тени? Как сказать, что ты будешь ждать, что будешь верить, что будешь каждую ночь думать о нём, молиться всем богам, чтобы он выжил? Саша смотрел на Августа, и в его глазах было всё, что нельзя было произнести вслух. Тревога. Страх. Любовь. Боль от того, что приходится уезжать, оставляя его здесь, одного, с этой войной, в которой он не может участвовать. Август смотрел на него, и в его взгляде было то же самое. Он хотел подойти, обнять, поцеловать, утешить, сказать, что всё будет хорошо, что он справится, что они ещё увидятся. Но он не мог. Не здесь. Не сейчас. Вместо этого он протянул руку — официально, сухо, как пожимают руку коллеги на прощание. Саша взял её, и в этом рукопожатии было больше, чем в любых словах. Пальцы сжались крепче, чем нужно, дольше, чем нужно. — Не уничтожь там всё, — сказал Август, и голос его был ровным, спокойным, как всегда. Но Саша видел, как дрогнули его ресницы, как напряглись скулы, как побелели костяшки пальцев. — Постараюсь, — ответил Саша, и его голос прозвучал хрипло, чужим голосом. Они стояли так, держась за руки, и время, казалось, остановилось. Вокруг них текла жизнь — люди прощались, двигались, говорили, — но для них двоих не было ничего, кроме этого рукопожатия, кроме этих глаз, кроме этой секунды, которая тянулась вечность. — Саша, — окликнула его Вика. — Нам пора. Он отпустил руку Августа, и этот жест был похож на ампутацию. Больно, невыносимо, но необходимо. — Береги себя, — сказал он, и это было всё, что он мог сказать. — И ты, — ответил Август. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было столько невысказанного, столько обещаний, что, казалось, воздух вокруг них искрится. — Я вернусь, — прошептал Август одними губами. — Я знаю, — так же беззвучно ответил Саша. После развернулся и пошёл к автобусу. Каждый шаг давался с трудом, ноги наливались свинцом, сердце колотилось где-то в горле. Он не оглядывался, боясь, что если оглянутся, то не сможет уйти. Останется здесь, с ним, в этой академии, где смерть поджидает за каждым углом. Он сел в автобус, у окна, и только тогда позволил себе взглянуть на Августа. Тот стоял там же, где они прощались, и смотрел на него. Его лицо было спокойным, но Саша знал — это только маска. Двигатель загудел, автобус тронулся, и мир за окном поплыл, закружился в прощальном вальсе. Коридоры академии, которые он так хорошо узнал за эти дни. Сад, где они гуляли с Генрихом. Старый дуб, где… Саша закрыл глаза, отгоняя это видение. — Ты как? — спросил Лиам, садясь рядом. — Нормально, — соврал Саша, не открывая глаз. Он чувствовал, как автобус набирает скорость, как удаляется от академии, от Августа, от всего, что стало ему родным за эти дни. И внутри, в груди, росла пустота, которую ничем нельзя было заполнить. — Он справится, — тихо сказала Вика, сидевшая впереди. — Они все справятся. — Я знаю, — ответил Саша, и в его голосе была такая уверенность, что, возможно, он сам в неё поверил. Автобус выехал за ворота, и последнее, что Саша увидел в окне, — фигуру Августа, стоящую на фоне старых стен академии. Он не махал, не кричал, просто стоял, и в этой неподвижности было больше прощания, чем в любых словах. А потом поворот, и академия исчезла за деревьями, растворилась в утреннем тумане, как сон, который вот-вот закончится. Пыль от уходящих машин ещё не успела осесть, клубилась в утреннем воздухе золотисто-серыми облаками, медленно оседая на гравий дорожки, на листья кустарников, на чёрные кимоно трёх фигур, застывших у ворот. Звук моторов постепенно таял в горной тишине, унося с собой голоса, смех, жизнь, оставляя после себя только тишину — глубокую, древнюю, почти осязаемую. Где-то высоко в горах прокричала птица, и этот крик прозвучал как предостережение, как напоминание о том, что время не ждёт. Август стоял, не двигаясь, и смотрел туда, где последняя машина скрылась за поворотом, превратившись сначала в точку, потом в ничто. Его лицо было спокойно, но пальцы, сжатые в кулаки, побелели до синевы, а в груди, где-то глубоко, пульсировала тупая, ноющая боль, которую он не мог, не имел права показывать. Он смотрел на пустую дорогу, и перед глазами всё ещё стояло лицо Саши, его рыжие волосы, прилипшие ко лбу, его веснушки, его глаза, которые в момент прощания стали такими огромными, что в них, казалось, можно было утонуть. Он чувствовал тепло его руки, сжимавшей его ладонь в прощальном рукопожатии, и это тепло всё ещё жило в пальцах, отказываясь уходить. Он провёл рукой по лицу, потёр переносицу, словно пытаясь стереть с неё напряжение, которое накопилось за эти дни, словно пытаясь прогнать навязчивое видение — Сашу, уезжающего, Сашу, которому он обещал вернуться. Вздохнул — глубоко, тяжело, как человек, который только что сбросил с плеч непомерный груз, но понимает, что впереди его ждёт новый, ещё более тяжёлый. Опустил руку и повернулся к остальным. Мико и Лоренцо стояли рядом, молчаливые, собранные, готовые к любым приказам. Мико держалась с обычной своей непроницаемостью, но в её глазах, когда она смотрела на дорогу, мелькала тень — может быть, грусть, может быть, облегчение от того, что родные — а они для неё были родные, эти студенты, такие шумные, такие живые, — наконец в безопасности. Лоренцо, обычно такой расслабленный, сейчас стоял напряжённый, как струна, и его взгляд, устремлённый вдаль, был острым, хищным, высматривающим опасность там, где её, казалось, уже не могло быть. Генрих и Харуко ждали. Август медленно перевёл взгляд на дядю, стоявшего чуть поодаль в окружении своей свиты, голос парня, когда он заговорил, был спокоен, ровен, как у человека, который принимает решения каждую минуту своей жизни: — Was ist der Zweck, Onkel? Генрих улыбнулся. В его улыбке не было ничего угрожающего — только спокойная уверенность хищника, который знает, что добыча уже обречена. Он стоял, опираясь на трость, и его чёрные очки сверкали на солнце, как два тёмных зеркала, в которых отражались горы, небо и фигуры трёх воинов, застывших перед ним. — Tun es, wie gestern beschlossen, August, — сказал он, и его голос был мягким, почти ласковым, но в этой мягкости чувствовалась сталь. Харуко, стоявшая рядом с Генрихом, нахмурилась. Её лицо, обычно непроницаемое, сейчас выражало что-то, похожее на беспокойство, и она смотрела на троицу — на Августа, на Мико, на Лоренцо — с той особенной, въедливой пристальностью, которая заставляла любого, на кого падал её взгляд, чувствовать себя нашкодившим школьником. Её губы сжались в тонкую линию, и в глазах, чёрных, как ночь, полыхал холодный, рассчитанный гнев. — では、 — сказала она, и её слова прозвучали жёстко, как приказ, как выстрел. Но в этом жесте, которым она взяла Генриха под руку, было что-то почти нежное — движение, отточенное годами, движение женщины, которая привыкла опираться на этого слепого, как на скалу. Она повернулась, увлекая его за собой, и её шаги были ровными, уверенными, не оставляющими сомнений. За ними последовала охрана — двое преподавателей в чёрных кимоно, с идеально прямыми спинами и непроницаемыми лицами, которые, казалось, не выражали ничего, но при этом видели всё. Они двинулись молча, синхронно, как тени, и вскоре их фигуры скрылись за воротами академии, растворились в тени старых стен, оставив после себя только тишину и ощущение того, что время, отведённое на прощание, истекло. Остальные остались. Студенты, преподаватели, охрана — те, кто не вошёл в ближний круг, — стояли молча, в отдалении, и ждали. Они не знали, чего ждут, но чувствовали, что сейчас произойдёт что-то важное, что-то, что определит их судьбу на ближайшие дни, недели, может быть, годы. Воздух был спрессованным, тяжёлым, и даже птицы, казалось, замолкли, прислушиваясь к тишине. Лоренцо перевёл взгляд с уходящих фигур на Августа, и в его глазах горела серьёзная, жёсткая решимость. Он ждал. Мико ждала. Все ждали. — 何の指示章? — спросил Лоренцо, и его голос, обычно такой насмешливый, сейчас звучал ровно, как у солдата, обращающегося к командиру. Август смотрел в сторону академии, туда, где только что скрылись Генрих и Харуко, и его лицо было непроницаемо. Он думал о том, что сказал Саше перед отъездом — «я вернусь», — и понимал, что это обещание придётся сдержать. Он думал о том, что начинается игра, в которой ставка — жизнь, и что у него нет права на ошибку. Он думал о Сомове, о его людях, о том, что они сделали с тем студентом, и внутри закипала холодная, спокойная ярость, которую он не имел права показывать. — 運用開始、チ — сказал он, и его голос прозвучал тихо, но каждое слово было слышно, каждое — отчеканено, как на монете. Лоренцо и Мико кивнули одновременно, синхронно, и в этом кивке была не только готовность подчиняться, но и понимание того, что начинается нечто, что потребует от них всего — сил, мужества, возможно, жизни. — またパトロール地域としての特別な重要性を — Мико заговорила первой. — わずかな情報 報告を遅滞なく行ないます。 ないアマチュアます。 な. Она обвела взглядом собравшихся — студентов, преподавателей, охрану, — и в этом взгляде было столько силы, столько уверенности, что никто не посмел бы ослушаться. Она была воином, она была защитницей, и сейчас она говорила не как преподаватель — как командир. Из толпы вышел один из японцев — мужчина лет сорока, с чёрным поясом, с лицом, изрезанным морщинами, и глазами, которые видели слишком много. Он приблизился к троице, опустился на одно колено, склонил голову в глубоком поклоне, и в этом жесте было столько уважения, что даже Лоренцо, обычно такой насмешливый, замер, не двигаясь. — の章では、 — сказал мужчина, и его голос был глухим, почтительным. — まへ何エクスペディアをおすすめすか？ Август смотрел на него сверху вниз, и его лицо было спокойно, как поверхность горного озера. Но внутри, в глубине, что-то шевельнулось — холодное, тёмное, то, что он прятал от Саши, от друзей, от всех, кто думал, что знает его. — までお届けいたします、 — сказал он, и его голос прозвучал так же ровно, как и всегда, но в этой ровности была такая ледяная, неумолимая сила, что даже Мико, привыкшая ко всему, почувствовала, как по спине пробежал холодок. Мужчина поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то — вопрос, понимание, страх. Все затаили дыхание. Тишина стала такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. Август смотрел на склонённые головы, на застывшие фигуры, на тех, кто готов был выполнить любой его приказ, и чувствовал тяжесть этой власти, тяжесть этого выбора. — 生きているか死んでいるか, — закончил он, и каждое слово падало в тишину, как камень в глубокую воду, расходясь кругами, от которых нельзя было уйти. Мужчина опустил голову ещё ниже, принимая приказ. Лоренцо и Мико переглянулись — и в этом взгляде было всё: и понимание, и принятие, и та молчаливая, нерушимая верность, которая связывала их годами. — 私は聞いています, — сказал мужчина, поднимаясь, и его голос был твёрд, как сталь. Август кивнул, и этот кивок был знаком того, что аудиенция окончена. Мужчина развернулся, ушёл в толпу, и тишина, только что такая густая, начала медленно рассеиваться. Люди зашевелились, заговорили, и в их голосах слышалось напряжение, но и уверенность — они знали, что делать, они знали, кому служить, и это знание давало силы. Август стоял, глядя им вслед, и думал о том, что только что переступил черту, за которой нет возврата. Он думал о Саше, который уехал в безопасную Россию, о том, что тот никогда не узнает, какую цену придётся заплатить за его безопасность. Он думал о том, что становится тем, кого боялся, кем хотел видеть его дядя, все эти люди с чёрными поясами и непроницаемыми лицами.

***

Аэропорт встретил их привычным гулом голосов, шумом колёс чемоданов по натертому до блеска полу и бесконечными объявлениями по громкой связи, которые сливались в единую, монотонную какофонию. Огромные панорамные окна выходили на лётное поле, где самолёты замирали в ожидании своей очереди, а небо, ещё утром такое ясное, сейчас стремительно темнело, наливаясь свинцовой тяжестью. Где-то далеко, за горизонтом, уже полыхали молнии, и раскаты грома, приглушённые расстоянием, звучали как предупреждение. Саша сидел у окна, сжимая в руках стакан с остывшим кофе, и смотрел на взлётную полосу, не видя её. Перед глазами стояло лицо Августа — его спокойное, такое родное лицо, его глаза, которые в момент прощания стали вдруг бездонными, полными того, что нельзя было выразить словами. Он вспоминал каждое прикосновение, каждое слово, каждый взгляд, и от этих воспоминаний внутри разрасталась глухая, ноющая боль, которую невозможно было унять. Где-то рядом тревожно переговаривались ребята. Мари стояла у стойки информации, вглядываясь в огромное табло, где напротив их рейса уже полчаса горела зловещая надпись: «ЗАДЕРЖАН». Она то и дело поглядывала на Анну Викторовну, которая, в свою очередь, пыталась сохранить привычное спокойствие, но её пальцы нервно теребили край платка, и в глазах, обычно таких уверенных, сейчас читалась тревога. — Анна Викторовна, — Мари подошла ближе, и голос её звучал обеспокоенно, — на табло написано, что будет гроза. Вряд ли мы сможем улететь сегодня. Анна Викторовна вздохнула, поправила очки и посмотрела на небо за окном. Тучи сгущались с пугающей быстротой, и первые тяжёлые капли уже начали стучать по стёклам, оставляя на них мутные разводы. — Нет-нет, — сказала она, и в её голосе слышалась надежда, которую она сама, кажется, не разделяла. — Мы должны улететь сегодня. Не думаю, что из-за маленького дождика наш рейс отменят. Это же Япония, здесь всё работает как часы. — Маленького? — Лиам, сидевший чуть поодаль в окружении своих парней — тех самых, с которыми они вместе приехали и которых разделили во время обучения, — кивнул в сторону окна, где небо уже почернело, а молнии полыхали всё чаще. — Это не маленький дождик, это тайфун. Его друзья закивали, и один из них, коренастый парень с короткой стрижкой, положил руку ему на плечо: — Честно, я переживаю за ребят. За тех, кто остался в академии. — Да думаю, с ними всё будет в порядке, — ответил Лиам, и в его голосе не было уверенности, скорее желание успокоить и себя, и других. Саша слушал этот разговор краем уха, но слова тонули в гуле тревоги, который заполнял его сознание. Он смотрел на телефон, который сжимал в руке, и понимал, что не может позвонить. Не может написать. Связь, и так нестабильная в горах, здесь, в аэропорту, исчезла окончательно, и экран телефона упрямо показывал надпись: «Нет сети». Он чувствовал себя отрезанным от всего мира, от Августа. — Саш, — Вика опустилась на соседнее кресло, и её голос вырвал его из оцепенения. — Ты как? Он повернул к ней голову, и она увидела его лицо — бледное, осунувшееся, с глазами, в которых застыла такая тоска, что ей стало не по себе. — Нормально, — соврал он, отводя взгляд. — Не ври, — Вика взяла его за руку, и её пальцы были тёплыми, живыми. — Я же вижу. Ты весь на нервах. Саша молчал, глядя на дождь, который теперь лил стеной, заливая стёкла, превращая мир за окном в размытое, бесформенное пятно. Молнии полыхали уже совсем близко, и гром гремел так, что дрожали стёкла. — Я боюсь, — сказал он наконец, и его голос был тихим, почти беззвучным. — Боюсь за него. Вика не спросила, о ком он говорит. Она и так знала. Она сжала его руку крепче, и в этом жесте было больше поддержки, чем в любых словах. — Он справится, — сказала она. — Ты же знаешь. Он сильный. — Я знаю, — ответил Саша, и его голос дрогнул. — Но я не могу… не могу просто сидеть здесь и ждать. Не могу не знать, что с ним. — Мы все ждём, — Вика посмотрела в окно, где небо, казалось, разверзлось, и вода лила сплошным потоком. — И это, наверное, самое трудное. В этот момент динамики над головой ожили, и женский голос, спокойный и равнодушный, объявил на японском и английском: — Attention to passengers of flight 307 to Vladivostok. Due to unfavorable weather conditions, your flight is being cancelled. We apologize for the inconvenience. Please contact the airport staff for information on accommodation. Анна Викторовна замерла, её лицо побледнело. Мари прижала руки к груди, Лиам вскочил с места, его друзья зашумели. По толпе пассажиров прокатилась волна недовольства, но погода была сильнее человеческих желаний. — Отменён? — Анна Викторовна повернулась к сопровождающему — одному из тех, кого выделил Генрих, мужчине в строгом костюме с непроницаемым лицом. — Что же теперь делать? Сопровождающий уже говорил по телефону — коротко, отрывисто, по-японски. Саша не понимал слов, но видел, как напряжённо слушает мужчина, как кивает, как потом произносит что-то с явным облегчением. Он подошёл к Анне Викторовне, и его лицо, обычно такое бесстрастное, сейчас выражало спокойствие. — Господин Генрих распорядился разместить вас в отеле, — сказал он, и его голос был твёрд, не терпел возражений. — Жильё уже оплачено. Ждите, за вами приедет автобус. — В отеле? — Анна Викторовна растерянно оглянулась на ребят. — Но мы и так… — Это безопаснее, чем оставаться в аэропорту, — перебил её сопровождающий, и в его голосе послышалась сталь. — Господин Генрих настаивает. Она хотела возразить, но слова застряли в горле. Что она могла сказать против Генриха? Против человека, который предоставил им охрану, который оплатил их пребывание, который сейчас, наверное, уже знал об отмене рейса и принимал какие-то свои, недоступные её пониманию решения. — Хорошо, — сказала она, и в её голосе слышалась усталость. — Если господин Генрих так решил. Автобус подали быстро — большой, комфортабельный, с затемнёнными стёклами. Ребята погрузились в него молча, каждый думал о своём. Саша сел у окна, и смотрел на мелькающие за ним огни города, на неон вывесок, отражающийся в мокром асфальте, на бесконечный поток машин, который, казалось, не замечал непогоды. Город жил своей жизнью, шумной, яркой, чужой. Отель оказался огромным — стекло и бетон, сверкающие люстры в холле, идеально выглаженные костюмы персонала, тихая, успокаивающая музыка. Пахло здесь дорогим парфюмом и свежими цветами, и этот запах казался таким чужим после простых, деревянных ароматов академии. Анна Викторовна получила ключи и раздала их студентам. — Двухместные номера, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Располагайтесь, отдыхайте. Завтра, надеюсь, погода наладится, и мы сможем вылететь. — Я хочу один, — сказал Саша, и его голос прозвучал глухо. Анна Викторовна посмотрела на него, хотела что-то возразить, но увидела его лицо — бледное, осунувшееся, с глазами, в которых застыла такая тоска, что она, вздохнув, протянула ему отдельный ключ. — Хорошо, — сказала она. — Но если что — зови. Саша кивнул, взял ключ и, не глядя на ребят, направился к лифту. Номер был на двенадцатом этаже. Саша открыл дверь и замер на пороге, поражённый роскошью, которая его окружила. Огромная кровать с белоснежным бельём, мягкий ковёр, в который утопали ноги, панорамное окно во всю стену, за которым, словно в аквариуме, плавали огни ночного города. Ванная комната сверкала хромом и мрамором, на тумбочке стояла бутылка минеральной воды и коробка шоколадных конфет. Он закрыл дверь, прислонился к ней спиной и почувствовал, как комната, такая большая, такая чужая, давит на него, сжимает, не даёт дышать. Он подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу и смотрел вниз, на бесконечный поток машин, на огни, которые казались такими яркими и такими пустыми. Внутри, в груди, росло беспокойство — тёмное, липкое, невыносимое. Он думал об Августе. О том, что тот остался там, в академии, где смерть поджидает за каждым углом. О том, что он не знает, что там происходит, не знает, жив ли он, не знает, увидит ли его когда-нибудь снова. Он думал о том, как они стояли на прощание, как он сжимал его руку, как хотел сказать так много, но не смог. Он вытащил телефон, посмотрел на экран. Нет сети. Ни одной полоски. Он набрал номер Августа — тот номер, который знал наизусть, — и прижал трубку к уху. Тишина. Только далёкие гудки, которые уходили в никуда, не встречая ответа. Он набирал снова и снова, и каждый раз слышал только этот равнодушный, механический голос, который говорил, что абонент недоступен. Саша опустился на край кровати, сжимая телефон в руке, и смотрел в окно, за которым лил дождь, сверкали молнии, и где-то там, за горами, в академии, которую он уже успел полюбить, остался человек, без которого он не представлял своей жизни. Неожиданный стук в дверь разорвал тишину номера, и следом — глухой, приглушённый голос Вики, в котором слышалась та особенная, настойчивая интонация, с которой она обычно пресекала любые попытки спрятаться от жизни. Стук повторился — три коротких, уверенных удара, — и Саша, с трудом поднявшись с кровати, на которой просидел, сам не зная сколько, побрёл открывать. Ноги были ватными, руки дрожали, и каждое движение давалось с трудом, словно он нёс на плечах невидимую, но ощутимую тяжесть. Дверь открылась, и в проёме показалась Вика — взволнованная, но собранная, в том самом платье, которое она, видимо, приберегала для особого случая. Она окинула Сашу быстрым, оценивающим взглядом и, кажется, осталась недовольна увиденным. — Анна Викторовна позвала на шведский стол, — сказала она, и в её голосе не было вопроса, только констатация факта, подкреплённая твёрдой, не терпящей возражений интонацией. — Пошли. Тебе нужно набраться сил. Выглядишь как призрак. — Я не хочу, — начал Саша, но Вика уже взяла его за руку и потянула за собой, и в её хватке было столько решимости, что спорить не имело смысла. — Не хочешь — заставим, — отрезала она, и Саша, вздохнув, позволил увести себя в коридор. Ресторан, куда они спустились, сиял огнями и хрусталём. Огромные люстры свисали с высокого потолка, отбрасывая на белоснежные скатерти сотни бликов, и воздух был напоён ароматами изысканных блюд, которые, казалось, соперничали друг с другом за право оказаться на тарелке. Длинные столы ломились от яств: здесь были и суши, и сашими, и горячие блюда европейской кухни, и целая гора морепродуктов, и десерты, от которых разбегались глаза. Официанты в безупречных костюмах бесшумно скользили между столами, и музыка, тихая, ненавязчивая, создавала атмосферу покоя, которая, казалось, была здесь главным блюдом. Ребята уже заняли большой стол у окна. Мари и Оливер сидели рядом, и Мари, кажется, уже успела отведать несколько видов суши, судя по довольному выражению лица. Лиам с каким-то отчаянным упорством налегал на мясное ассорти, а его друзья, с которыми они воссоединились за этим ужином, то и дело подшучивали над его аппетитом. Анна Викторовна, бледная и уставшая, всё же держалась с достоинством, поправляла очки и делала вид, что этот вынужденный отдых — часть тщательно продуманного плана. — Садитесь, — сказала она, указывая на свободные места. — Ешьте. Завтра будет тяжёлый день. Саша сел, взял тарелку, но есть не мог. Еда казалась чужой, далёкой, и даже запахи, такие аппетитные, не пробуждали в нём никакого желания. Он смотрел, как Вика накладывает ему салат, как Мари что-то рассказывает Оливеру, как Лиам спорит с друзьями о футболе, и чувствовал себя отрезанным от всего этого, от этого уюта, от этой жизни, которая продолжалась, несмотря ни на что. — Саш, — Вика тронула его за руку. — Ты хоть что-нибудь съешь. Нельзя же так. — Я попробую, — сказал он, и это была очередная ложь, которую они оба приняли. Он съел несколько кусочков салата, выпил стакан воды и отодвинул тарелку. Вика вздохнула, но настаивать не стала. Она понимала. Все понимали. Ужин тянулся долго. Ребята говорили о пустяках, смеялись, спорили, и в этом шуме, в этом движении, в этой обычной, будничной жизни было что-то успокаивающее. Саша слушал, кивал, улыбался, когда нужно, и чувствовал, как внутри, в груди, всё ещё пульсирует та же тревога, которая не отпускала его с того самого момента, как автобус выехал за ворота академии. Наконец, когда часы показали почти одиннадцать, Анна Викторовна поднялась, объявляя, что пора отдыхать. Ребята потянулись к лифтам, прощаясь, желая друг другу спокойной ночи, и их голоса эхом разносились по мраморному холлу, отражаясь от стен, теряясь в вышине. Саша шёл по коридору последним. Коридор был длинным, бесконечным, залитым мягким, приглушённым светом, и его шаги, тихие, почти бесшумные, отдавались в тишине глухим, тяжёлым эхом. Где-то в конце коридора хлопнула дверь, и голоса стихли, и осталась только тишина — та самая, которая преследовала его весь вечер. И в этой тишине он вдруг почувствовал его — чужое присутствие. Он замедлил шаг, прислушиваясь к себе, и понял, что не один. Кто-то шёл сзади, бесшумно, почти невесомо, но Саша чувствовал этот взгляд, эту тень, которая тянулась за ним по пятам. Он обернулся — и встретился глазами с незнакомцем. Тот был во всём чёрном — чёрный костюм, чёрная рубашка, чёрные перчатки, которые плотно облегали длинные, тонкие пальцы. Лицо его было невыразительным, обычным, таким, что его трудно было запомнить, и именно эта неприметность, эта нарочитая обыденность, насторожила Сашу больше, чем если бы перед ним стоял человек с явно враждебными намерениями. Незнакомец шёл медленно, не глядя на Сашу, и, когда поравнялся с ним, вежливо поклонился, как того требовал этикет, и прошёл мимо, растворившись в полумраке коридора. Саша смотрел ему вслед, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Что-то было в этом человеке не так. Что-то, что заставило его сердце биться быстрее, а руку — инстинктивно сжаться в кулак. Он постоял ещё минуту, прислушиваясь, но коридор был пуст, и только где-то далеко, внизу, гудел лифт, унося кого-то на другой этаж. Он подошёл к своей двери, приложил карточку, и замок щёлкнул, пропуская его внутрь.

И замер на пороге.

На кровати — на белоснежном покрывале, которое было таким же безупречным, как и всё в этом отеле, — лежала коробка. Чёрная, лакированная, перевязанная аккуратным красным бантом, который контрастировал с чернотой, как капля крови на снегу. Рядом с коробкой, чуть сбоку, лежал чёрный конверт — плотный, дорогой, без опознавательных знаков. Саша закрыл дверь, прижался к ней спиной и почувствовал, как сердце колотится где-то в горле. В комнате было тихо, только кондиционер тихо гудел, да где-то за окном шумел город, но эта тишина была другой — не той, что давила, а той, что ждала. Он сделал шаг, потом другой, приближаясь к кровати, и чувствовал, как каждый шаг даётся с трудом, как ноги наливаются свинцом. Он взял конверт — он был тяжёлым, плотным, и бумага холодила пальцы. Разорвал его, вытащил листок. Чёрная бумага, чёрные чернила, и на ней — аккуратные, выведенные твёрдой рукой немецкие буквы.

«Schützen Sie sich im Falle der Gefahr. «.

Саша смотрел на эти слова, и в голове его проносились обрывки мыслей, которые не складывались в единое целое. Кратко. Лаконично. В стиле Августа. Подчерк был похож на его — та же уверенность, та же сила, та же скрытая за внешней простотой глубина. Но как эта коробка оказалась здесь? Он отложил конверт, взялся за ленту — красный атлас, гладкий, скользкий, — и потянул. Бант распустился, крышка приподнялась, и Саша, не удержав её, выронил. Коробка упала на пол, глухо стукнувшись о ковёр, но он не обратил на это внимания. Он смотрел на то, что лежало на подушке, на красной бархатной подушечке, и не верил своим глазам. Пистолет. Небольшой, компактный, с коротким стволом и деревянной рукояткой, на которой была вырезана замысловатая вязь. Он лежал на красном бархате, как драгоценность, как подарок, который нельзя принять, но нельзя и отвергнуть. Саша сглотнул, протянул руку, взял пистолет. Он был тяжёлым — тяжелее, чем он помнил, — и холодным, и этот холод, казалось, проникал сквозь кожу, в самую кровь. Он проверил обойму. Полная. Каждый патрон был на своём месте, и этот порядок, эта продуманная, выверенная готовность напугали его больше, чем сам пистолет. Зачем? Почему? Для чего? Он смотрел на оружие, и в голове его проносились картины одна страшнее другой. Август, который видел его «умения» обращаться с пистолетом. Август, который знал, что Саша не может нажать на курок, не может выстрелить, не может причинить боль. И теперь — этот подарок, эта насмешка, это признание в том, что Август, возможно, не верит, что вернётся, не сможет защитить. Или верит, но хочет, чтобы он был готов к тому, что может случиться. — Зачем? — прошептал он в пустоту, и голос его прозвучал чужим, далёким. Он сжал пистолет в руке, чувствуя, как рукоятка давит на ладонь, как холодный металл отдаёт в запястье, в плечо, в самую душу. Неужели Август думает, что он сможет? Неужели Август верит, что он, Саша, который не смог выстрелить в Джефферсона, который не смог защитить тех, кого любил, вдруг станет другим? Или это для спокойствия самого Августа? Чтобы знать, что у Саши есть выбор? Чтобы не думать о том, что может случиться, если… Он не мог закончить эту мысль. Он сидел на полу, сжимая в руках пистолет, и смотрел на коробку, на конверт, на чёрную, безмолвную бумагу, на которой было написано так мало и так много. Вопросы роились в голове, сталкивались, разбивались, возникали снова. Почему здесь? Как? Кто принёс? Тот человек в коридоре? Или кто-то другой? И главное — что делать с этим сейчас, когда Август далеко, когда он не может спросить, не может понять, не может принять это странное, пугающее доказательство его любви, его страха, его надежды? Ночь тянулась бесконечно, как резиновая лента, которую пытаются разорвать, но она только растягивается, не желая поддаваться. Саша лежал на спине, уставившись в потолок, где тени от уличных огней рисовали причудливые узоры, и с каждой минутой понимал, что сон не придёт. В номере было темно — он выключил везде, даже ночник у кровати, и теперь единственным источником света были панорамные окна, за которыми шумел, сверкал, жил своей бесконечной жизнью японский мегаполис. Огни неоновых вывесок, бесконечные вереницы машин, далёкие голоса, доносившиеся с улицы, — всё это казалось таким чужим, таким далёким от того мира, который он оставил там, в горах. Под подушкой чувствовался подарок. Тяжёлый, холодный, чужеродный. Или это была психосоматика? Саша протянул руку, нащупал твёрдый край коробки, и пальцы его, коснувшись лакированного дерева, отдёрнулись, как от огня. Он сжал кулак, заставил себя убрать руку. Не сейчас. Он не готов. Может быть, никогда не будет готов. Но пистолет был там. Под подушкой. Ждал. И это знание, пугающее и неотвратимое, не давало уснуть. Саша сел на кровати, провёл рукой по лицу, чувствуя, как кожа горит, как внутри, где-то в груди, пульсирует та же тревога, которая не отпускала его с того самого момента, как он вышел из душа в академии и увидел силуэт. Он вспоминал ту ночь — бег по коридорам, стук собственного сердца, который, казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку, холодный пол под босыми ногами, и потом — Август. Август, который схватил его, который прижал к стене, который сказал: «Я здесь». А теперь Август был далеко, и защищать его было некому. Или он сам должен был научиться защищать себя. Он встал, прошёл в ванную, включил воду. Холодная, обжигающая, она лилась на руки, и он смотрел, как струи бьют по пальцам, по запястьям, унося с собой, может быть, часть этой тревоги. Он плеснул водой в лицо, потом ещё, и ещё, пока дыхание не выровнялось, пока сердце не перестало колотиться где-то в горле. В зеркале отражался чужой, бледный человек с тёмными кругами под глазами и взглядом, в котором застыло что-то, чего он не мог назвать. Страх? Решимость? И то, и другое? Он вышел из ванной, прошёл к входной двери. Она была закрыта. Он проверил замок — щёлкнул, задвинулся, и, по сути, никто не мог войти без специального ключа. Но дверь казалась ему такой ненадёжной, такой тонкой, такой бесполезной, что он не выдержал. Подошёл к телефону на тумбочке, набрал номер ресепшена. В трубке раздался бодрый, приветливый голос девушки, говорившей на идеальном английском. — Good evening, how can I help you? — Hello, — Саша говорил тихо, почти шёпотом, и сам не узнавал своего голоса. — I wanted to ask… how can I lock the door from the inside? Are there any extra locks? Девушка на мгновение замолчала, потом заговорила с той же приветливостью, но в её голосе послышалась едва уловимая нотка удивления. — Your room has a main bolt and a chain, sir. You can also use the bottom lock, which locks the handle from the outside. If you need additional security, we can send a security officer. — No, thanks, — ответил Саша слишком быстро. — Just tell me what's right. Она объяснила, и он последовал её инструкциям — задвинул тяжёлую металлическую задвижку, накинул цепочку, проверил, как работает нижний замок. Дверь теперь была заперта надёжно, как казалось. Но чувство, что за ней что-то есть, не проходило. Он стоял у двери, прислушиваясь. Минута. Другая. Тишина. Только гул кондиционера да далёкий шум города за окном. И вдруг — шаги. Быстрые, уверенные, они приближались по коридору, и Саша замер, прижавшись спиной к стене, боясь дышать. Шаги приближались, становились громче, отчётливее. Он считал их — один, два, три, четыре, пять. Они остановились прямо у его двери. Саша слышал, как бьётся сердце — бешено, отчаянно, как в ту ночь в академии. Он чувствовал, как холодный пот выступает на спине, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки. И потом — звук. Металлический щелчок. Ключ вставляли в замок. Кто-то пытался открыть его дверь. Саша отступил от двери, не сводя глаз с ручки, которая дёрнулась, потом ещё раз, сильнее. Задвижка держала. Цепочка держала. Но ручка дёргалась снова и снова, и каждый рывок отдавался в груди ударом, каждый звук был как выстрел. Он не знал, сколько это длилось — минуту, две, вечность. Потом всё стихло. Шаги удалились так же быстро, как и пришли. Тишина. Саша стоял, прижавшись к стене, и чувствовал, как дрожат руки. Он ждал, что звук повторится, что кто-то вернётся, что дверь всё-таки не выдержит. Но тишина была глухой, непроницаемой. Только сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Он заставил себя оторваться от стены, подошёл к кровати, опустился на колени и достал из-под подушки коробку. Открыл её, не глядя, нащупал холодный, тяжёлый металл. Пистолет. Он сжимал его в руках, чувствуя, как рукоятка давит на ладонь, как палец сам собой ложится на спусковой крючок. Он сидел так, не двигаясь, и смотрел на дверь, которая казалась такой ненадёжной, такой бесполезной. Но через минуту он заставил себя положить пистолет обратно. Не сейчас. Не так. Он не знал, сможет ли выстрелить. Но знал, что у него есть выбор. Он подошёл к сумке, стоявшей у стены, и начал лихорадочно перебирать вещи. Травы. Мико дала ему травы. Ещё в университете, когда он пожаловался на бессонницу, она молча выслушала, а на следующий день принесла небольшой мешочек с сухими листьями и кореньями, сказав только: «Заваривай, когда не можешь уснуть. Но не злоупотребляй». Он тогда посмеялся, но травы взял. И теперь они были здесь, в сумке, завёрнутые в тонкую бумагу, пахнущие горечью и чем-то далёким, горным. Он вытащил мешочек, насыпал в бутылку с водой, не глядя на дозировку, не думая о том, что Мико говорила «не злоупотреблять». Он пил большими глотками, давясь, морщась от горечи, которая обжигала горло, но чувствовал, как внутри, где-то глубоко, начинает распускаться тепло. Горечь была невыносимой, но это была реальная, ощутимая боль, и она, как ни странно, успокаивала. Он допил, отставил бутылку, лёг на кровать, и эффект не заставил себя ждать. Тяжесть разлилась по телу, веки стали свинцовыми, мысли начали путаться, терять остроту. Он чувствовал, как уходит тревога, как страх отступает, сменяясь той особенной, вязкой дремотой, которая была похожа на спасение. Он закрыл глаза и провалился в сон — глубокий, без сновидений, без кошмаров, без бегущих по коридору теней. Последнее, что он почувствовал, была тяжесть под подушкой. Но он уже не думал о ней. Не думал ни о чём. Только о том, что завтра будет новый день. И, может быть, он узнает, что Август жив. И, может быть, он сможет вернуться. За окном шумел город, сверкали огни, и ночь, наконец, отпустила его. Ненадолго. Но этого было достаточно. Морской порт встретил их запахом соли, ржавого железа и чего-то ещё — тяжёлого, сладковатого, въевшегося в холодный утренний воздух, смешанного с дизельным маслом и гниющими водорослями. Этот запах нельзя было спутать ни с чем другим: запах смерти, которая уже начала свою медленную, неумолимую работу. Небо над гаванью было свинцовым, низким, и тучи, казалось, давили на бетонные строения, на подъёмные краны, на штабеля контейнеров, на редкие фигуры грузчиков, замерших в отдалении. Где-то кричали чайки, и их крики были похожи на предостережение, на погребальный плач по тем, кто уже не вернётся. Чёрные тонированные машины одна за другой вкатывались на территорию порта, бесшумно, как хищники, крадущиеся в ночи. Резина мягко шуршала по мокрому асфальту, и двигатели работали так тихо, что казалось, сами автомобили затаили дыхание. Они остановились полукругом у старого склада, чьи стены были покрыты ржавыми разводами, а крыша когда-то давно прохудилась и теперь пропускала серый, унылый свет. Двери открылись синхронно, выпуская наружу людей в строгих костюмах, с непроницаемыми лицами и руками, готовыми в любой момент выхватить оружие. Они рассредоточились по периметру, заняли позиции, и только после этого из головной машины вышел Август. Он был в чёрном костюме, без галстука, и воротник рубашки был расстёгнут, открывая шею, на которой ещё недавно, казалось, жило тепло Сашиных губ. Лицо его было спокойно, но в глазах, когда он окинул взглядом порт, мелькнуло что-то холодное, хищное — взгляд человека, который привык смотреть смерти в лицо и не отводить глаз. Он не спал эту ночь — не спал уже вторую ночь подряд, — и усталость, копившаяся в теле, превратилась в ту особенную, звенящую ясность, которая бывает только на пределе, когда мозг отказывается от всего лишнего и оставляет только необходимое: цель, врага, путь к победе. Лоренцо выбрался из машины следом, потянулся, хрустнув шеей, и поморщился от запаха, который тут же ударил в нос. Он был в таком же чёрном костюме, но рубашка его была ярко-белой, и галстук сидел идеально — даже в такую рань, даже в таком месте, итальянец оставался верен себе. — Che puzza? — спросил он, оглядываясь, и его голос, обычно насмешливый, сейчас звучал глухо. — Pesce marcio o qualcosa di peggio? — Oder jemand, — тихо ответил Август, и его взгляд упал на группу людей, собравшихся у склада. К ним уже спешил один из подчинённых — мужчина лет сорока, в таком же чёрном костюме, с лицом, которое ничего не выражало, но в глазах читалось напряжение. Он остановился перед Августом, поклонился так низко, что стало видно залысины на макушке, и заговорил тихо, быстро, как докладывают о неизбежном, о том, что уже не исправить: — 頭、体は第三の容器で発見されました。 警備員は約一時間前にそれを見つけました。 彼はすぐに警察に電話しましたが、私たちが最初に到着しました。 私たちの人々は電話を傍受しました。 — 警察は? — переспросил Август, и в его голосе послышался лёгкий, едва уловимый интерес. Он повернул голову, посмотрел на въезд в порт, где виднелись красные проблесковые маячки, замершие на месте. — 彼らは入り口で拘束された。 私たちの人々は、これはメイヤー一族に属する民間の調査エリアであると説明しました。 彼らは令状を得るために半時間を持っています。 — мужчина говорил быстро, стараясь не пропустить ни одной детали. — その時に必要なことはすべてやらなければなりません。 Август кивнул, и этот кивок был единственным, что показало, что он услышал. Он направился к складу, и его шаги были ровными, уверенными, не оставляющими сомнений. Подошвы ботинок мягко ступали по бетону, но в этой тишине каждый шаг отдавался эхом, как удары метронома, отсчитывающего последние минуты. Контейнер стоял у дальней стены, открытый, и свет, проникавший сквозь щели, выхватывал из темноты очертания человека. Ржавые стены, грязный пол, запах масла и смерти — всё это было фоном для главного. Август остановился на пороге, и Лоренцо, подошедший следом, замер за его спиной, не решаясь переступить невидимую черту. — Tua madre, — выдохнул итальянец, и в его голосе смешались отвращение и злость, которые он даже не пытался скрыть. Тело мужчины лежало на спине, руки были неестественно вывернуты и связаны за головой, лицо застыло в гримасе ужаса, глаза открыты и смотрят в потолок контейнера, в никуда. Но главное — то, что делало этот труп не просто смертью, а посланием, предупреждением, угрозой: грудная клетка была вскрыта от ключиц до солнечного сплетения, и внутренности — сердце, лёгкие, всё, что делало человека человеком, — отсутствовали. Полость зияла чёрной, пустой раной, и запах, тяжёлый, сладковатый, поднимался оттуда, смешиваясь с запахом соли и ржавчины, проникая в лёгкие, оседая на языке. Август смотрел на тело, и лицо его было спокойно. Только жилка на виске билась чуть чаще, чем обычно. Он вытащил из кармана перчатки — чёрные, латексные, — и надел их, не торопясь, аккуратно расправляя каждый палец, словно готовился к тонкой операции. — Dici sul serio? — спросил Лоренцо, и в его голосе слышалось неприкрытое отвращение, смешанное с непониманием. — Hai intenzione di toccare? Non sappiamo da cosa è morto. Forse c'è qualche malattia. — Ich bin Gerichtsmediziner, — ответил Август, не оборачиваясь, и его голос был спокоен, как у лектора, объясняющего студентам азы анатомии. — Das ist mein Job. Und ich weiß, woran er gestorben ist. Ihm wurden Organe ausgeschnitten. Während er noch lebte. Он опустился на корточки рядом с телом, и его движения были точными, выверенными, как на вскрытии в университетской лаборатории. Он осмотрел края раны, провёл пальцами по рваным тканям, наклонился ближе, изучая, запоминая, делая выводы. — Schnitt professionell, — сказал он, и его голос был спокоен, почти безразличен. — Chirurgisch. Sie benutzten ein Skalpell, kein Messer. Sie hatten es nicht eilig, sie wussten, was sie taten. Ein Mann hat gearbeitet, ohne Helfer. — Он помолчал, изучая что-то, видимое только ему. — Die Blutung wurde gestoppt. Er starb nicht an Blutverlust. — Da cosa? — голос Лоренцо был глухим. — Vor Schock. Oder daran, dass ihm etwas eingegeben wurde, von dem das Herz aufgehört hat, — Август поднялся, стряхнул с перчаток невидимую пыль, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение к работе убийцы. — Es ist nicht nur Mord. Es ist eine Operation. — Chi ha bisogno di organi? — спросил Лоренцо, стараясь не смотреть на то, что делает Август, но не в силах отвести взгляд от чёрной пустоты в груди убитого. — Il mercato nero? Il trapianto? qualcosa? — Kann sein, — Август снял перчатки, бросил их в пакет, который подал один из подчинённых, и повернулся к выходу. — Oder etwas anderes. Prosaischer. Sagen wir, jemand braucht wirklich ein Herz und sie haben einen Spender gefunden, der nicht ablehnen konnte. — Som? — Wer sonst. Август вышел из контейнера, и воздух снаружи, пропитанный солью и мазутом, показался почти чистым после той духоты, что царила внутри. Он остановился, прикрыл глаза, позволяя ветру обдуть лицо, согнать с него оцепенение. — Sag mir, dass ich alle Container überprüfen soll, — сказал он, открывая глаза. — Der ganze Hafen. Und das Personal wurde befragt. Jemand musste sehen, wie sie hierher kamen. Jemand musste es hören. — Già fanno, — ответил Лоренцо, но в этот момент его взгляд, скользнувший по территории порта, упал на дальний край склада, где между контейнерами мелькнули две фигуры. Они двигались быстро, но без паники, и в этой размеренности, в этой попытке не привлекать внимание было что-то, что заставило Лоренцо напрячься. — Agosto, — тихо сказал он, и в его голосе не было вопроса, только предупреждение. Август проследил за его взглядом и замер. Двое мужчин — в тёмной одежде, почти сливающейся с серыми стенами складов, с рюкзаками за спиной — шли к выходу, держась теней, не оглядываясь, но в их походке, в том, как они старались ступать бесшумно, чувствовалась вина. Чувствовалась спешка. — Das sind sie, — сказал Август, и в его голосе не было сомнения. Только сталь. Он рванул с места первым — без команды, без приказа, просто подчиняясь инстинкту, который кричал: догнать, схватить, узнать. Ноги несли его по бетонному полу, мимо контейнеров, мимо грузчиков, которые шарахались в стороны, не понимая, что происходит. Сердце колотилось где-то в горле, но дыхание было ровным, потому что он привык, потому что он знал, что от этого зависит всё. Потому что за этими людьми стоял Сомов, а за Сомовым — смерть, которая уже пришла в академию. — やめて！ — крикнул он, и его голос эхом разнёсся под сводами склада, отражаясь от бетонных стен, ударяясь о контейнеры, но мужчины не остановились. Они прибавили шаг, а потом побежали. Лоренцо рванул за ним, и его тяжёлые ботинки гулко стучали по бетону, отбивая ритм погони. Подчинённые, опомнившись, тоже бросились вперёд, и порт, только что такой пустой, такой сонный, наполнился криками, топотом, шумом. Грузчики замирали, прижимаясь к стенам, кто-то крикнул по-японски, но никто не разобрал слов. Мужчины выбежали на открытое пространство, и Август увидел, как они свернули к пирсу, где у самой воды покачивался небольшой катер. Старый, обшарпанный, но двигатель, судя по всему, был в порядке. Он прибавил скорости, чувствуя, как мышцы горят, как воздух обжигает лёгкие, как где-то в боку начинает ныть, но он не сбавлял шага. В голове билась только одна мысль: успеть, успеть, успеть. Они успели первыми. Катер завёлся с пол-оборота, и двигатель взревел, выбрасывая клубы чёрного дыма, смешанного с белым паром. Мужчины прыгнули на борт, и один из них, тот, что был помоложе, обернулся и посмотрел прямо на Августа. В его глазах не было страха. Только насмешка. Август выскочил на пирс, когда катер уже отходил от берега, и вода, тёмная, маслянистая, закипела за кормой, вздымаясь белыми гребнями. Расстояние между ними увеличивалось с каждой секундой, и Август, стоя на краю бетонной плиты, смотрел, как уходит его единственная ниточка к Сомову. Лоренцо подбежал к нему, тяжело дыша, и остановился рядом. Подчинённые замерли позади, и все смотрели, как катер уходит в море, становится всё меньше, превращается в точку, исчезает за горизонтом, растворяется в серой дымке, где небо сливается с водой. — Cavolo, — выдохнул Лоренцо, и в его голосе слышалась досада, смешанная с бессильной яростью. — Perso. Direttamente da sotto il naso. Август стоял на краю пирса, смотрел на воду, которая успокаивалась, затягивая следы, стирая пену, и чувствовал, как внутри, в груди, закипает холодная, ровная ярость. Он не выругался, не ударил по стене, не показал, что проиграл. Он просто стоял и смотрел, и в этом молчании было больше угрозы, чем в любых словах, в любых жестах, в любых обещаниях мести. — Herausfinden, wem das Boot gehört, — сказал он, и его голос был спокоен, как всегда, но Лоренцо, стоявший рядом, услышал в этой спокойной ровности ледяной ветер, который обещал смерть. — Die Nummer, die Marke, den letzten Besitzer. Wer sind diese Leute? Wohin sie gingen. Finde sie. — Faremo, — ответил Лоренцо, и в его голосе была уверенность. Он уже доставал телефон, набирал номер, отдавал распоряжения. Август повернулся, пошёл обратно, и его шаги были такими же ровными, как и прежде. Но Лоренцо, глядя ему в спину, видел, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки, как побелели костяшки пальцев, и знал, что эта погоня — только начало. Что Август не простит себе эту потерю. Что он будет искать, пока не найдёт. Они упустили их сегодня. Но завтра будет новый день. И они будут ждать. Ждать и готовиться. Август сел в машину, захлопнул дверь и откинулся на спинку сиденья. Внутри было тихо, только кондиционер гудел, да за окном стихали голоса подчинённых. Он закрыл глаза и вдруг почувствовал, как усталость, которую он сдерживал все эти дни, наваливается на него, давит на плечи, на грудь, на веки. — Agosto, — раздался голос Лоренцо с переднего сиденья. — Come stai? — in Ordnung, — ответил он, не открывая глаз. — Menti, — сказал Лоренцо, и в его голосе не было привычной насмешки, только беспокойство. — Ich weiß, — тихо ответил Август. Машина тронулась, и порт остался позади. Где-то там, в море, уходил катер, унося с собой ответы на вопросы, которые мучили Августа. Но он знал: они найдут их. Он найдёт их. И тогда… Он открыл глаза, посмотрел в окно, на серое, низкое небо, которое, казалось, давило на горизонт, на убегающие назад контейнеры с ржавыми боками, на чаек, кружащих над пустынными пирсами, и подумал о том, что Саша, наверное, уже в России. Уже дома. В безопасности. И эта мысль, как тонкая нить, связывала его с чем-то светлым, что ещё оставалось в его жизни. Всё остальное было здесь — в этом порту, в этом городе, в этой войне, которая только начиналась. Машина мягко покачивалась на неровностях асфальта, и мерный гул двигателя, казалось, убаюкивал, уносил куда-то далеко, в другое время, в другое место, где не было крови, не было трупов, не было погонь. Август закрыл глаза, и перед ними снова встало лицо Саши — его веснушки, его рыжие волосы, его улыбка, когда он дурачился с пистолетом в кабинете. Он сжал пальцы, вспоминая тепло его руки в последнем рукопожатии, и вдруг почувствовал, как где-то в груди, в самом сердце, разливается холодная, пугающая пустота. В этот момент тишину салона разорвал резкий, настойчивый звонок. Август открыл глаза и перевёл взгляд на Лоренцо, который сидел на переднем. Телефон итальянца вибрировал в его руке, и на экране высветилось имя, которое заставило Лоренцо напрячься. Август видел это по тому, как выпрямилась его спина, как замерли плечи, как палец, нажавший на кнопку приёма вызова, дрогнул. — Ich höre zu, — сказал Лоренцо, и его голос, обычно такой насмешливый и лёгкий, стал вдруг глухим, официальным. Он слушал, и лицо его, которое Август мог видеть в зеркале заднего вида, менялось — становилось всё более обеспокоенным, всё более напряжённым. Август не слышал, что говорили на том конце, но видел, как побелели костяшки пальцев Лоренцо, сжимающих телефон, как дёрнулась его щека, когда он услышал что-то, что заставило его замереть. Итальянец слушал, не перебивая, и только иногда бросал короткие, отрывистые «да» или «понял», которые ничего не объясняли, но говорили о многом. Когда разговор закончился, Лоренцо убрал телефон во внутренний карман пиджака и несколько секунд молча смотрел в лобовое стекло, на убегающую вперёд дорогу, на серую пелену дождя, который снова начинал моросить. Август не стал ждать. — Heinrich? — спросил он, и его голос был спокоен, но в этой спокойной ровности чувствовалось напряжение, которое могло разрядиться в любой момент. Лоренцо вздохнул, и этот вздох был тяжелее, чем любое слово. — Herr Heinrich — ответил он, и его голос звучал глухо, как будто каждое слово приходилось вытаскивать из себя силой. Он помолчал, собираясь с мыслями, и добавил: — Ha ordinato di nascondere da te… — Sagst, — перебил Август, и в его голосе не было просьбы — был приказ, от которого нельзя было уклониться. Лоренцо обернулся, посмотрел на него, и Август увидел в его глазах то, чего не видел давно — беспокойство, смешанное с сочувствием. — Ragazzi ieri sera non è volato in Russia, — начал Лоренцо, и каждое его слово падало в тишину салона, как камень в ледяную воду. — Il volo è stato cancellato a causa di un temporale. Sono bloccato a Tokyo. Август почувствовал, как сердце, только что бившееся ровно, пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле. Он смотрел на Лоренцо, и лицо его, ещё минуту назад такое спокойное, застыло в маске, которая не выражала ничего, но говорила о многом. — Also sind sie in Tokio? — переспросил он, и голос его стал вдруг чужим, далёким. — Immer noch in Tokio? — Sì, — Лоренцо кивнул, и его взгляд был виноватым, хотя он не был виноват ни в чём. — Loro hanno messo in soggiorno. Il signor Enrico ordinato, Haruko ha stanziato la sicurezza. — Also ist etwas passiert, — сказал Август, и в его голосе появилась та самая ледяная сталь, которая всегда появлялась, когда он чувствовал опасность. — Da Heinrich dich angerufen hat. Da er befahl, sich vor mir zu verstecken. Лоренцо открыл рот, чтобы что-то сказать, но Август не дал ему договорить. — Sprich, Lorenzo, — приказал он, и в этом приказе было всё: и страх, и надежда, и отчаяние. — Was ist passiert? Лоренцо посмотрел на него, и в его глазах было столько всего, что Август вдруг понял — сейчас он услышит то, что изменит всё. — Agosto, — начал Лоренцо, и его голос дрогнул. — Agosto, vi prego… non preoccuparti. Non è così spaventoso come… — Lorenzo, — перебил Август, и в его голосе была такая сила, что итальянец, не выдержав, отвернулся. В машине повисла тишина. Тяжёлая, густая, почти осязаемая. Слышно было только, как шуршат дворники по стеклу, да как где-то далеко, за бетонными стенами порта, кричат чайки. — Loro hanno distribuito in hotel, — наконец сказал Лоренцо, и голос его звучал глухо, как из глубокого колодца. — Haruko ha stanziato la sicurezza. Tutto andava bene. Ma… — он замолчал, собираясь с силами, и Август, глядя на его спину, чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок. — Di notte vicino camere di Sasha… ucciso un uomo.

Тишина.

Кабинет Генриха был погружён в тот особенный, уютный полумрак, который создавали плотные шторы, закрывающие окна от вечернего света. Воздух здесь пах старым деревом, бумагой, табаком и едва уловимым ароматом цветов — тех самых, которые Харуко поливала каждое утро и каждый вечер с терпением, достойным монаха. Это были не обычные растения. Орхидеи с бледно-лиловыми лепестками, похожими на крылья бабочек, стояли на подоконниках в строгом порядке, и каждая знала своё место. Генрих, хоть и не видел их, чувствовал их присутствие — их дыхание, их жизнь, их хрупкость. Он сидел за массивным письменным столом из тёмного дуба, и его длинные, тонкие пальцы двигались с уверенностью, которая могла принадлежать только человеку, привыкшему полагаться не на зрение, а на осязание. Перед ним, разложенные в строгом порядке, лежали стопки чёрных конвертов — тяжёлая, плотная бумага, сургуч, печать. Каждая стопка была отделена от другой, и расстояние между ними было выверено до миллиметра. Генрих заворачивал конверты, и его движения были точными, почти ритуальными: сложить бумагу, вложить содержимое, запечатать, отложить влево. Каждый конверт знал своё место, и слепые пальцы находили его безошибочно. Харуко стояла у окна, держа в руках старую медную лейку, из которой тонкой струйкой лилась вода. Она поливала орхидеи, и её движения были такими же размеренными, как у Генриха. Она не смотрела на него, но чувствовала каждое его движение, каждую паузу. Так они работали рядом уже много лет — не мешая, но ощущая присутствие друг друга. И вдруг Генрих замер. Рука его, только что поднявшая очередной конверт, опустилась на стол. Пальцы застыли, не донеся бумагу до сургуча. Тишина в кабинете стала плотнее, тяжелее, и Харуко, заметив это движение — вернее, отсутствие движения, — перестала поливать цветы. Струйка воды, только что звонко падавшая на землю, оборвалась, и в наступившей тишине стало слышно, как за окном шумит ветер, как где-то далеко, в коридорах академии, гулко стучат шаги. Генрих услышал, как перестала литься вода. Он понял. Харуко смотрела на него, и в её взгляде, обычно таком непроницаемом, читалось беспокойство. Он улыбнулся — спокойно, мягко, той самой улыбкой, которая всегда успокаивала его людей. — Der Sturm kommt, — сказал он, и голос его был ровен, как гладь горного озера. Слова эти только сорвались с его губ, как в коридоре послышался шум. Громкие, тяжёлые шаги, которые не могли принадлежать никому, кроме одного человека. Крики охраны, которые пытались остановить того, кого остановить было невозможно. Возмущённые голоса, требующие доложить, предупредить, задержать. И сквозь этот шум — рывок, удар, и дверь кабинета распахнулась, ударившись о стену с такой силой, что задрожали орхидеи на подоконниках. — Onkel! — Август влетел в кабинет, не глядя на охрану, застывшую на пороге с растерянными лицами, не глядя на Харуко, которая даже не шелохнулась, продолжая держать лейку в руке. Он переступил порог, и в его глазах горел такой огонь, что, казалось, он мог испепелить всё на своём пути. Охрана замерла, не зная, что делать, но Харуко, не оборачиваясь, сделала им едва заметный жест — и они исчезли, закрыв за собой дверь. Август стоял посреди кабинета, тяжело дыша, и его лицо, обычно такое спокойное, было искажено яростью и страхом. Его волосы, ещё не высохшие после дождя, прилипли ко лбу, костюм был в пятнах, на рубашке не хватало пуговицы, и весь он выглядел так, словно мчался сюда, не разбирая дороги, не замечая ничего вокруг. — Du wusstest es, — сказал он, и голос его был хриплым, срывающимся. — Du wusstest, dass sie nicht weggeflogen sind. Du wusstest, dass Sasha in Tokio ist. Du wusstest, dass neben seiner Nummer ein Mann getötet wurde. Und du hast es mir nicht gesagt. Генрих сидел неподвижно, и его лицо, обращённое к племяннику, было спокойно. Он не встал, не отшатнулся, не попытался оправдаться. Он просто слушал, и в этом молчании было больше силы, чем в любых словах. — Du hast es mir vorenthalten, — продолжал Август, и его голос становился всё громче, всё отчаяннее. — Du hast Lorenzo befohlen, zu schweigen. Du hast mich im Dunkeln gehalten, während sie dort waren, in Gefahr, während jemand einen Mann an seiner Tür tötete. Wie konntest du? Wie kannst du es wagen? Он шагнул к столу, и его кулаки были сжаты так, что костяшки побелели. Харуко стояла у окна, не двигаясь, и её лицо ничего не выражало. Она не вмешивалась, не пыталась успокоить. Она просто ждала, как ждала всегда, зная, что этот разговор должен состояться. — Ich wurde dort gebraucht, — Август ударил кулаком по столу, и стопки конвертов вздрогнули. — Ich hätte an ihrer Seite sein sollen. Und du hast mich hier gelassen, während sie sind… Голос его сорвался, и он замолчал, тяжело дыша. В тишине кабинета было слышно только его дыхание, да как где-то за окном шумит ветер, да капли воды срываются с листьев орхидей. — Wenn du dich selbst nicht kontrollierst, — сказал Генрих, и голос его был спокоен, как всегда, — deine Dosis ist immer in meiner Hand. Он открыл ящик стола — не глядя, нащупав нужное место, — и достал небольшую стеклянную банку с белыми пилюлями. Поставил её на стол перед собой, и в тусклом свете кабинета стекло блеснуло холодным, равнодушным блеском. Август смотрел на эти таблетки, и его лицо, только что такое искажённое яростью, вдруг застыло. Он скривился — так, как всегда, кривился, когда видел их, когда вспоминал, сколько лет они были частью его жизни, его контроля, его зависимости. Он шагнул назад, и его кулаки разжались. — Nein, — сказал он, и голос его стал тише, спокойнее. — Mir geht's gut. Он обошёл стол, не глядя на банку, не глядя на дядю, и опустился на пол у его кресла. Сегодня он был беззащитен. Без маски, без брони, без той холодной стали, которая всегда отделяла его от мира. Он положил голову на колени Генриху, и это движение было таким детским, таким доверчивым, что Харуко, стоявшая у окна, на мгновение прикрыла глаза. — Verzeih mir, — сказал Август, и голос его был глухим, сдавленным. — Ich hätte es nicht tun sollen… ich hätte nicht abreißen sollen. Ich hatte nur Angst. Генрих не ответил сразу. Его рука, та самая, что только что заворачивала чёрные конверты, легла на голову племянника. Пальцы его, длинные, тонкие, с идеальным маникюром, начали гладить тёмные, влажные волосы, и это движение было таким же размеренным, как и всё, что он делал. — Ich bin nicht wütend, Schatz, — сказал он, и в его голосе не было ни упрёка, ни наказания. Только та особенная, тихая нежность, которая принадлежала только Августу. Только ему. Август закрыл глаза, и напряжение, которое держало его последние часы, начало потихоньку отпускать. Он чувствовал пальцы дяди, чувствовал его тепло, его спокойствие, и это было то, что нужно ему сейчас, как воздух, как вода, как жизнь. — Wie geht es mit Somov weiter? — спросил Генрих, и голос его был ровен, как будто они не ссорились минуту назад, как будто ничего не случилось. — Leiche im Osthafen gefunden, — ответил Август, и в его голосе слышалась усталость. — Mann, Organe werden beschlagnahmt. Berufsmäßig. Wir haben versucht, die Verdächtigen zu verfolgen, aber sie sind mit dem Boot gegangen. Verspielten. — Wels ist also zum Handeln übergegangen, — тихо сказал Генрих, и его пальцы продолжали гладить волосы племянника. — Es ist nicht die erste Leiche. Und nicht der letzte. — Ich weiß, — Август открыл глаза, но смотрел не на дядю, а куда-то в потолок, в темноту, которая там клубилась. — Aber ich werde ihn finden. Ich habe es versprochen. Генрих помолчал. Его рука, только что такая нежная, вдруг замерла, а потом пальцы сжались, вцепившись в волосы Августа с такой силой, что тот дёрнулся. — Sei vorsichtig, Kind, — сказал Генрих, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучала сталь. — Romane in Tokio. Сердце Августа пропустило удар.

***

Холл отеля был залит холодным, безжалостным светом люстр, которые, казалось, только подчёркивали ту тяжесть, что повисла в воздухе. Мраморные полы, ещё минуту назад сверкавшие чистотой, теперь казались ледяными, и каждый шаг, каждый звук отдавался в них глухим, неприятным эхом. Саша сидел на кожаном диване, и его лицо было бледным, осунувшимся, с тёмными кругами под глазами, которые за ночь стали только глубже. Он сжимал в руках стакан с водой, который ему дали ещё час назад, и вода в нём давно остыла, но он не замечал этого. Следователь стоял напротив — мужчина лет сорока, в строгом костюме, с лицом, которое, казалось, видело слишком много, чтобы чему-то удивляться. Он задавал вопросы, и его голос был ровным, профессиональным, без тени эмоций, но в глазах, когда он смотрел на Сашу, читалось недоверие. Он уже задавал эти вопросы. И не раз. — Have you really not heard anything? — переспросил он, и его ручка, которой он делал пометки в блокноте, замерла. — Anything suspicious? Noise, shouting, fighting? You were in the next room. Саша поднял на него глаза, и в его взгляде было столько усталости, что следователь, привыкший ко всему, на мгновение замялся. — No, — ответил Саша, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который повторяет одно и то же в сотый раз. — As soon as I got to my room, I went to sleep. I took a sedative. Herbs. They gave them to me at the academy. I didn't hear anything. — A sedative? — следователь сделал пометку в блокноте. — What kind of herbs are these? Are you sure they couldn't have caused… — I'm sure, — перебил Саша, и в его голосе впервые за весь разговор послышалась нотка раздражения. — This isn't the first time I've taken them. They just help me sleep. That's all. Следователь хотел спросить ещё что-то, но в этот момент вперёд выступила Анна Викторовна. Её лицо, обычно такое спокойное и властное, сейчас было красным от гнева, и она смотрела на следователя так, как смотрят на надоедливую муху, которую никак не удаётся прихлопнуть. — Stop torturing my boy, — сказала она, и её голос был таким твёрдым, что следователь невольно отступил на шаг. — He's answered enough of your questions. We've been sitting here for three hours, and you're asking the same thing for the third time. If you have any new questions, ask them. If not, leave him alone. Следователь посмотрел на неё, потом на Сашу, потом на блокнот, в котором было исписано уже несколько страниц, и вздохнул. — Well, — сказал он, убирая ручку в карман. — That's enough for today. But we may need to talk again. — Possible, — холодно ответила Анна Викторовна. — But not today. Следователь кивнул, развернулся и вышел из холла в сопровождении двух полицейских, которые ждали его у выхода. Двери отеля закрылись за ними, и в холле наступила тишина — та самая, которая бывает после бури, когда все звуки кажутся приглушёнными, далёкими, ненастоящими. Саша остался сидеть на диване, и его взгляд был устремлён куда-то в пол, на мраморные плиты, которые, казалось, хранили в себе все тайны этого утра. Вспоротый живот. Кровь. Кишки, свисающие из раны. Он видел это в академии. И теперь снова. Тело в соседнем номере. В номере, который был рядом с его. Кто-то убивал людей, и эти убийства происходили там, где был он. Слишком близко. Слишком часто. — Ты как? — раздался голос Оливера, и Саша поднял голову. Оливер стоял рядом, и в его руках был стакан воды — свежей, с кубиками льда, которые звонко стучали о стекло. Он протянул его Саше, и тот, взяв, почувствовал, как холод обжигает пальцы. — В норме, — ответил Саша, и его голос был глухим, чужим. Он подвинулся на диване, освобождая место, и Оливер сел рядом, чувствуя, как кожаная обивка прогибается под его весом. — Врёшь, — тихо сказал Оливер, и в его голосе не было осуждения, только то особое, мужское понимание, которое не требует слов. — Вру, — согласился Саша, и его губы тронула слабая, горькая усмешка. Они сидели молча, и тишина между ними была такой же тяжёлой, как и всё, что произошло этим утром. Где-то на ресепшене тихо переговаривались сотрудницы отеля, и их голоса, приглушённые расстоянием, казались частью какого-то другого, далёкого мира. — Труп был в соседнем номере, — наконец сказал Саша, и его голос был таким тихим, что Оливер едва расслышал слова. — В соседнем, Оливер. Это не случайность. Оливер повернулся к нему, и в его глазах, обычно таких спокойных, мелькнула тревога. — Думаешь, это связано? С тем, что было в академии? — Не думаю, — Саша сжал стакан так, что лёд зазвенел, ударившись о стекло. — Я уверен. Тот же почерк. Та же жестокость. Вспоротый живот. Кишки. Это не просто убийство. Это сообщение. — Кому? — спросил Оливер, и в его голосе слышалось недоумение, смешанное со страхом. — Мне, — ответил Саша, и его голос был таким спокойным, что Оливер, не выдержав, отвернулся. — Или Августу. Или всем нам. Кто-то хочет, чтобы мы знали, что он здесь. Что он следит. Что он может добраться до любого из нас. — Саш, — Оливер положил руку ему на плечо, и в этом жесте было столько поддержки, что Саша на мгновение прикрыл глаза. — Ты не знаешь этого. Ты не можешь быть уверен. — А ты можешь? — Саша открыл глаза и посмотрел на него. — Ты можешь сказать, что это простое совпадение? Что убийство в академии и убийство здесь, в отеле, где остановились мы, — это просто случайность? Оливер молчал. Он не мог. Потому что и сам чувствовал — это не случайность. Это была чья-то страшная, продуманная игра. — Саш, — сказал он, и его голос был серьёзным, — ты что-то задумал? — Нет, — слишком быстро ответил Саша, и Оливер, услышав эту интонацию, напрягся. — Не ври мне, — сказал он, и в его голосе впервые за весь разговор появилась сталь. — Я знаю тебя. Ты что-то задумал. Ты хочешь что-то сделать. — Я хочу понять, — ответил Саша, и его голос был спокоен, но в этом спокойствии чувствовалась та самая решимость, которая пугала Оливера больше, чем любые крики. — Я хочу понять, что происходит. Почему кто-то убивает людей рядом со мной. Почему именно вскрывает животы. Как они проникли в отель и академию. Почему Август… Он замолчал, не договорив, и Оливер, увидев его лицо, понял, о чём он думает. — Саш, — Оливер взял его за руку, и его пальцы были тёплыми, живыми. — Не надо. Не надо играть в детектива. Не надо лезть в это. Ты же видел, что происходит с теми, кто лезет. Ты видел, что сделали с тем парнем в академии. Ты видел, что сделали с человеком здесь. — Я не могу просто сидеть и ждать, — Саша вырвал руку, и его голос дрогнул. — Не могу. Пока я здесь, в безопасности, кто-то убивает людей. Кто-то следит за мной. Кто-то… — Саш, — перебил Оливер, и его голос был твёрже, чем когда-либо. — Ты не полицейский. Ты не детектив. Ты студент, который оказался, втянут в то, чего не понимает. И если ты начнёшь лезть, ты только сделаешь хуже. Для себя. Для нас. Саша молчал. Он смотрел на стакан в своих руках, на тающий лёд, на капли воды, которые стекали по стеклу, и чувствовал, как внутри, где-то глубоко, рождается что-то новое. Не страх. Не отчаяние. А что-то другое, что он не мог назвать. — Я не буду лезть, — сказал он наконец, и его голос был тихим, почти беззвучным. — Я просто… я просто хочу знать. Хочу понять. Это не значит, что я что-то сделаю. — Обещаешь? — спросил Оливер, и в его голосе слышалось недоверие. — Обещаю, — ответил Саша, и это была ложь, которую они оба поняли, но приняли. Оливер сжал его плечо, и в этом жесте было больше, чем в любых словах. Они сидели так, глядя на пустой холл, на мраморные полы, на люстры, которые светили холодным, равнодушным светом, и думали о том, что будет дальше. О том, что они не знают, что будет. И о том, что это незнание — самое страшное.

***

Дождь стучал по окнам, и этот звук был единственным, что нарушало тишину просторной, уютной кухни. Капли сбегали по стёклам мутными дорожками, размывая огни Берлина за окном, превращая вечерний город в акварельный набросок — расплывчатый, призрачный, далёкий. Где-то внизу, за шумом дождя, слышались приглушённые гудки машин, но здесь, на втором этаже старого дома, царил тот особенный, глубокий покой, который бывает только в домах, где живут одни воспоминания. Вейма стояла у плиты, и её тонкие, бледные руки — руки, которые могли быть так же точны в работе скальпеля, как и руки её брата, — мягко, привычно двигались среди чашек и заварников. Вейма была всё та же. Те же тёмные, почти чёрные волосы, убранные в небрежный, но элегантный пучок на затылке. Те же карие глаза, глубокие, внимательные, которые, казалось, видели больше, чем им полагалось. Та же тонкая линия губ, та же сдержанность в движениях. Она разлила чай по фарфоровым чашкам — тонкий, почти прозрачный фарфор, расписанный синими васильками, — и поставила чайник на поднос. Движения её были точными, выверенными, без единого лишнего жеста. Она несла поднос через всю кухню, и чашки не дрожали на нём, потому что она привыкла к тишине, к одиночеству, к тому, что каждое движение здесь, в этом доме, должно быть таким же бесшумным, как мысли. — Ordentlich, heiß, — сказала она, наклоняясь к отцу и приобнимая его за плечи. Вильгельм сидел в инвалидном кресле у окна, и его лицо, когда-то такое же твёрдое и властное, как у его сына, сейчас было изборождено морщинами, которые время провело не рукой скульптора, а тяжёлой, неумолимой рукой. Он смотрел на дождь, и в его глазах, выцветших, но всё ещё острых, отражалась та же тоска, что и в глазах Августа, когда тот думал, что его никто не видит. — Danke, Prinzessin, — улыбнулся Вильгельм, и в этой улыбке было столько тепла, сколько он мог ещё дать. Он чуть откатил коляску от окна, чтобы освободить место для подноса, и его руки, крупные, с набухшими венами, легли на колени. — Wie läuft es im Dienst? Вейма поставила поднос на низкий столик, села напротив отца на маленький пуфик, обтянутый выцветшим бархатом, и взяла свою чашку. Её пальцы, длинные, изящные, с идеальным маникюром, согревались о горячий фарфор, и она смотрела в чашку, на тёмную, почти чёрную жидкость, как смотрят в колодец, пытаясь разглядеть там ответы. — In Russland wurde alles schnell genug gelöst, — начала она, помешивая сахар в своей чашке. Ложечка тихо позвякивала о фарфор, и этот звук был почти музыкой в тишине кухни. — Ich habe im Prinzip die Hypothese aufgestellt, dass es sich um jemanden aus dem Universitätspersonal handeln könnte. Jemand, der. Она подняла взгляд, и её глаза встретились с глазами отца. В этом взгляде было что-то — вопрос, может быть, или желание увидеть его реакцию на то, что она скажет дальше. — Aber der August war schneller, — закончила она, и её голос стал чуть тише, словно она боялась потревожить что-то хрупкое, что жило между ними. Вильгельм замер. Его лицо, только что такое спокойное, вдруг стало жёстче, и тени, которые рисовал на нём дождь за окном, сделали его похожим на старого, уставшего хищника. При имени сына его брови чуть сдвинулись, и в глазах мелькнуло что-то — может быть, боль, может быть, гордость, которую он не хотел показывать. — Ich habe das Problem der Vergangenheit gelöst, — усмехнулся мужчина, и в этой усмешке было столько всего, что Вейма, не выдержав, опустила взгляд в чашку. — Was ist mit Heinrich? Вейма чуть помолчала. Она смотрела на чайную гущу на дне чашки, на тёмные, мутные разводы, и думала о том, как сказать то, что должна, но не ранить того, кто уже давно ранен. — Du kennst seine Methoden, — наконец ответила она, и голос её был спокоен, ровен, как у хирурга, делающего разрез. — Er würde nicht zulassen, dass dieser Fall im Gefängnis ruhig verrotten würde. Она подняла взгляд и устремила его на Берлин, который виднелся за окном — серый, мокрый, вечный. Огни города расплывались в каплях дождя, превращаясь в далёкие, недосягаемые звёзды. — Ich werde nach Tokio verwiesen, — сказала она, и в её голосе не было жалобы, только констатация факта. — Dort verschwinden Ausländer. Drei im letzten Monat. Zwei aus Europa, einer aus Amerika. Ich habe meinen Onkel kontaktiert, aber er gibt mir seit Tagen keine Antwort mehr. Вильгельм слушал, и его пальцы, лежавшие на коленях, медленно сжались в кулаки. Он смотрел на дочь, на её тонкий профиль, на её сдержанность, на то, как она держит себя, и думал о том, что она слишком похожа на него. Слишком. — Wie denn, — произнёс он, и голос его стал вдруг жёстким, колким, — der Erbe ist zur Hand. Heinrich hat jetzt jemanden, auf den er sich verlassen kann. August hat hoffentlich nicht endgültig den Verstand verloren, um endgültig in seine Spiele einzusteigen. Имя прозвучало как удар хлыста. Вейма вздрогнула, и в её глазах мелькнуло что-то — боль, защита, желание сказать то, что она давно хотела сказать, но не могла. — Vater, — начала она, и голос её дрогнул, но она сдержалась. Сжала губы, опустила взгляд в чашку, в которой уже давно не было ничего, кроме остывшей гущи. Она хотела сказать, что Август не виноват. Что он сделал свой выбор. Что он заслуживает не осуждения, а поддержки. Что она видела его в России, видела, как он изменился. Но слова застряли в горле, потому что она знала, что отец не поймёт. Не сейчас. Вместо этого она поднялась, подошла к окну и встала рядом с отцом, глядя на дождь, который всё лил и лил, заливая Берлин, заливая их дом, заливая их молчание, которое было тяжелее любых слов. И в этот момент тишину кухни разорвал резкий, настойчивый звонок. Телефон, старый, чёрный, стоявший на тумбочке у стены, залился трелью, и этот звук показался неестественно громким в тишине вечера. Вейма, не раздумывая, подошла, взяла трубку и удивлённо приподняла бровь. — Vater, — сказала она, протягивая телефон Вильгельму. — Das ist für dich. Вильгельм взял трубку, и его пальцы, обычно такие неподвижные, вдруг ожили, сжали чёрный пластик с той силой, которая, казалось, осталась в прошлом. — Wilhelm Werner hört zu, — начал он, и голос его, несмотря на возраст, был твёрд, как сталь. На другом конце что-то сказали, и лицо Вильгельма, только что такое спокойное, вдруг изменилось. Брови взлетели вверх, глаза расширились. — Romanov? — переспросил он, и в его голосе послышалось неподдельное удивление.