Вернувшись домой, я тотчас же закрою ворота.

      Этот день, как и все до него, начался с привычной рутины: подъём в пять часов, быстрые банные процедуры, на завтрак пустой пресный рис, порция едва наполняющая желудок, медитация в течении нескольких часов — по факту, сидение на месте без единого движения, уставившись в одну точку, пока в комнату не заходит Лань Цижэнь, чтобы начать очередные, как сам он это называет, занятия. Даже за семнадцать лет, проведённых в этих стенах, Лань Сичэнь так и не смог понять, чему именно он их с братом обучает. Однако любые вопросы, тем более сопротивление, повлекут за собой лишь незамедлительное наказание. Что-что, а это Лань Хуань знал как никто другой. Наказания могли быть разнообразными, как физическими, так и психологическими. Но, если Лань Ванцзи зачастую приходилось делать что-либо мерзкое, или ему просто доставалось плетью до потери сознания, то Сичэня Лань Цижэнь так просто не отпускал. Помимо прочих издевательств, в наказание для старшего из братьев всегда входили унижения и пытки Лань Чжаня, в ходе которых он был либо наблюдателем, либо исполнителем. За любое неповиновение интенсивность происходящего удваивалось. Даже от мысли о том, что там, за парой стен и двумя запертыми дверьми их комнат, с его младшим братишкой творилось что-то ужасное, у Лань Хуаня сердце обливалось кровью. А уж когда ему самому приходилось принимать участие в отвратительных «наставлениях» его дяди, он хотел там же на месте вспороть себе грудную клетку. Он никогда не сможет себе простить своё бездействие и покорность, с которыми он был вынужден мириться в такие моменты. Однако Лань Сичэнь не мог позволить своим чувствам стать причиной ещё больших страданий для Ванцзи. Поэтому каждый раз ему ничего не оставалось, кроме как повиноваться. Причинить боль один раз — равнялось не причинить дополнительную боль. С этим правилом Гусу он засыпал и просыпался.       Лань Цижэнь называл себя шицзунем, а племянникам дал роль адептов, нуждающихся в просвещении. И он их просвещал своим извращённым методом. Лань Сичэнь не имел и малейшего понятия, что это значит, но со слов дяди, тот преподносил им учение ордена Гусу, за что братья должны быть ему безмерно благодарны. Ведь иначе из них не выйдет достойных господ. А потому оба всегда должны быть прилежны и усердны в своём совершенствовании. Что ещё за Гусу? Никто из них даже ни разу там не был. И жили они не близко от этой местности. Это был один из многочисленных вопросов, оставшихся без ответа, задавать который было равносильно самоубийству, а также противоречило правилам. Порядок был основой их учения, так что его соблюдение поддерживалось множеством правил. К двадцатому году жизни Лань Сичэня их насчитывалось уже порядка трёх тысяч, но с каждым новым днём они продолжали пополняться. То, что входило в понятие «порядок», зависело исключительно от воззрения Лань Цижэня, и контролировалось также им. Мальчикам же оставалось лишь покорно следовать всем ограничениям. Одним из обязательных ежедневных занятий для ребят было переписывание всех правил от руки, дабы они всегда помнили, как до́лжно себя вести в этом доме. Записи всегда должны быть опрятными, почерк каллиграфическим. Использовать можно было лишь традиционную кисть и тушь, которую предварительно ещё нужно было развести водой в специальной палитре до приемлемой консистенции. И стоило при этом лишь маленькой капле образовавшейся краски попасть мимо — на столешницу, лист рисовой бумаги и, что самое страшное, на белую одежду, незамедлительно следовали удары ферулой по ладоням. За любой криво начертанный иероглиф также полагалось наказание. Однако испачкать одежду было чуть ли не самой страшной провинностью из всех возможных. Она всегда должна была быть чиста и безупречна, как два юноши, которые её носили. Несмотря на такие громкие слова, гардероб их был скудным. Всё, что он содержал — это белую рубашку, белые прямые брюки из хлопчатобумажной ткани, того же цвета однотонные носки и домашние ботиночки, уличный вариант которых не сильно отличался, и, самое важное, налобную ленту с вышитыми на ней голубыми облаками. Лента эта, как говорил Лань Цижэнь, отражала их гордость и достоинство и сдерживала в узде все низменные мысли и желания, а потому трогать её или снимать братьям не позволялось. Однако эта же лента участвовала практически во всех «занятиях» и наказаниях, то закрывая им глаза или рот, то связывая руки и другие части тела, фиксируя или сдерживая. После всего, что происходило, Лань Сичэнь знал — у него нет ни гордости, ни достоинства, ведь они были растоптаны и смяты также, как и налобная лента по окончании сессий.       По всей видимости, было девять утра, так как наступило время утреннего совершенствования. Лань Цижэнь вошёл в комнату Хуаня и тут же запер за собой дверь. Замок был не обычный, на их с братом комнатах он был электронным и открывался автоматически лишь с пяти до шести утра и с восьми до девяти вечера в часы подъёма и подготовки ко сну. В остальное же время открыть его можно было при помощь специального ключа, который имелся только у хозяина квартиры. Практически всё время братья находились заперты по разным комнатам, а потому виделись очень редко. Минуты, когда они могли побыть вместе, были отнюдь не радостными. Им нельзя было касаться друг друга, объятья строго запрещались правилами, нельзя было разговаривать и смотреть друг другу в глаза или изображать что-либо при помощи мимики и жестов, а расстояние между ними всегда должно было превышать хотя бы пару шагов. Так они встречались только в утренние и вечерние часы. Была небольшая лазейка: они обменивались записками, пряча их в труднодоступных и не очевидных местах так, чтобы те были незаметны, и пользовались тем, что правила раннего подъёма не распространялись на их дядю, а потому по утрам парни могли беспрепятственно забирать и подкладывать сообщения. После прочтения пи́сьма сразу же уничтожались, однако это был единственный способ узнать состояние другого, поделиться мыслями или просто сказать, как сильно они друг друга любят. Оба юноши всегда опасались, что вот-вот будут раскрыты, за чем последуют очередные истязания для обоих. Но каждый из них не мог прекратить писать следующее сообщение, так как это был их единственный лучик в кромешной тьме, в которой оба пребывали.       Комнаты братьев не сильно отличались друг от друга. В них практически отсутствовала мебель. Книжный и платяной шкафы, односпальная металлическая кровать с жёстким ватным матрасом, письменный стол и стул перед ним — вот и всё, чем были обставлены спальни. Пройдя к столу, Лань Цижэнь сел на единственный стул, тогда как Лань Сичэнь продолжал сидеть на полу в позе для медитаций. В помещении царил полумрак. Несмотря на раннее время, солнце практически не проникало внутрь, поскольку окна были заклеены едва прозрачной светоотражающей плёнкой с наружной стороны стекла, чтобы её невозможно было снять изнутри. Сами окна, соответственно, были заблокированы, открывались створки только на проветривание, что даже руку наружу не протянешь. Искусственное освещение в комнате отсутствовало. За исключением одной единственной настольной лампы, которую как раз включил Лань Цижэнь, направив прямо в юношу. Свет неприятно резанул по глазам, однако Лань Хуань даже не моргнул, так как ему нельзя было провоцировать дядю. Только не сегодня. Ведь у Сичэня были большие планы. В этот день он собирался наконец покончить со всем раз и навсегда. Он собирался разорвать круг этого порочного ада. Но для этого ему требовалось сохранять спокойствие и решимость. Следовать всем правилам. Чтобы ни в коем случае не вызвать подозрений. Иначе другой подобной возможности ему может никогда больше не представиться. Придётся остаться взаперти до конца своих дней. И проживать все ужасы вновь и вновь.       А потому юноша остался невозмутим и тогда, когда Лань Цижэнь привычно включил принесённую с собой видеокамеру. Записывающая аппаратура давно перестала смущать Лань Сичэня. Весь этот дом был нашпигован камерами, записи с которых шли прямиком на компьютер дяди. Камеры записывали их всегда, постоянно. Каждый их шаг и мимолётное движение тут же фиксировались, а потому расслабиться было невозможно. Так Лань Цижэнь контролировал исполнение ежедневных обязанностей и следование правилам. Благодаря устройствам, он мог себе позволить оставлять братьев без присмотра, так как всегда имелась возможность проверить всё то, что происходило в моменты его отсутствия или неведения. Он мог подключиться к трансляции в любой момент, даже не находясь у монитора, а лишь открыв нужное приложение в смартфоне, и просмотреть, что происходит в квартире. Исключений не было. По нескольку камер были прикреплены с разных точек в каждой из комнат, включая туалет и ванную. Никакой интимности. Объектив захватывал абсолютно всё и со всех доступных ракурсов. Эти записи Лань Цижэнь особо ценил, а потому сохранял копии в отдельной папке, также как и записи из спален.       Таких видео ему было мало, так что съёмке подлежали все «занятия». Сейчас, при включённой камере, Лань Сичэнь должен был исполнять все указания, «наставления», своего шицзуня. Иногда тот мог подолгу молчать, не давая никаких приказов, и просто снимать сидящего перед собой юношу. Это выматывало и физически, и морально. Естественно, нельзя было шелохнуться. Сидеть строго вытянувшись по струнке, идеально преподнося себя. Никакой мимики, только отрешённое выражение лица, неизменное, что бы ни происходило далее. Желательно было даже не моргать. Быть, будто высеченная искусным мастером статуэтка из нефрита. Будто сказочный небожитель, далёкий от мирских сует, покинувший свой золотой дворец и спустившийся на землю дабы явить своё божественное сияние простым смертным. Да, Лань Цижэню очень нравились подобные сравнения. Он мог осыпать юношей эпитетами с ног до головы. Мужчина действительно считал племянников своей гордостью, то, как он воспитал их. Тогда как сами братья всего-навсего жили в послушании, страшась возможных последствий за нарушение установленных правил.       В другие дни так просто Лань Цижэнь Сичэня не отпускал. С началом записи стартовали и указания к действиям. Сегодня события развивались именно таким образом. Стоило огоньку на корпусе камеры замигать, как тут же последовало первое задание: — Мой драгоценный Цзэу-цзюнь, сыграй мне на сяо.       Парень, не смея ослушаться, незамедлительно поднялся и взял со стола свою флейту. С ней он вернулся на прежнее место, вновь выпрямив идеально ровную спину, и поднёс инструмент к губам. Полилась нежная, плавная трель. Звуки, заполнившие комнату, были мягкими, однако сама мелодия отдавала глубокой печалью и навевала тоску. Но оторваться от прослушивания было практически невозможно. Настолько виртуозна была игра.       Помимо сомнительных «занятий», удовлетворяющих лишь садистские наклонности Лань Цижэня, но не несущих никакой ценности для мальчиков, тот всё же проводил им настоящие уроки. Поскольку дети не посещали школу, дядя давал им образование на дому. Он хитро́ всё обставил, прикрываясь авторитетом преподавателя, коим являлся по профессии, что ни у органов опеки, ни у соседей не возникало никаких подозрений. И Лань Цижэнь действительно обучал своих племянников счёту, письму, чтению. Оба юноши с рождения были одарены острым умом, а также творческими способностями. Однако и тут не обходилось без жестокости по отношению к ним. За каждую ошибку или не выученный материал они, как и за любую другую провинность, были наказаны побоями или же психологическим насилием. В постоянных унижениях и мучениях, у них просто не оставалось выбора, а потому братья с каждым годом становились всё более прилежными учениками и впитывали в себя все возможные знания, лишь бы не дать Лань Цижэню очередной повод для издевательств над собой. С особым трепетом и щепетильностью мужчина обучал племянников музыке и игре на традиционных инструментах, ведь это один из талантов, коими должен обладать истинный благородный муж. А потому и юноши обязаны были освоить это искусство в совершенстве. Лань Цижэнь испытывал какую-то неописуемую страсть к звучанию гуциня, поэтому игру на нём братья осваивали в первую очередь, однако Лань Сичэня мужчина также обучал и игре на сяо. Несмотря на неизменный характер и отношение дяди, Хуань искренне считал занятия музыкой лучшим, что происходило в стенах этой омерзительной квартиры. Звуки струн и флейты хотя бы на пару мгновений могли отвлечь тревожный и измученный разум парня, давая ему кратковременный отдых, вовлекая в состояние умиротворения, которое было недостижимым всё остальное время пребывания подле его дяди.       Вот и сейчас, отдавшись во власть звучанию сяо, Лань Сичэнь, прикрыв взгляд веером пушистых ресниц, пропустил требующий закончить игру знак рукой со стороны мужчины. Юноша прервался и оторвался от инструмента лишь тогда, когда не терпящий возражений холодный голос мурашками прошёлся вдоль его позвоночника: — Цзэу-цзюнь, достаточно.       Испуг утонул на дне его тёмных глаз, и лишь холодный пот, стекающий меж лопаток выдавал его истинные чувства, но внешне облик Сичэня остался всё таким же безмятежным. — Ты так непослушен сегодня. Цзэу-цзюнь, и как же мне с тобой быть? — Этот недостойный ученик должен быть наказан.       *С этими словами Лань Хуань низко склонился, а затем принялся снимать с себя одежду. Он делал это настолько привычно и смиренно, ведь подобное давно стало нормой для таких вот «занятий». Наказания могли быть разнообразными, однако в стенах этого дома существовало строгое правило о чистоте одежды. А потому, по мнению Лань Цижэня, было вполне естественно, чтобы мальчики снимали её во время воспитательных сессий. Расстёгивая пуговицу за пуговицей, Сичэнь медленно спускал рубашку со своих плеч. Когда торс остался полностью оголённым, юноша всё так же неторопливо принялся за ширинку брюк. Суетиться было нельзя, ровно как и зажиматься в попытке прикрыть свою наготу. Аккуратно сложив вещи и оставив их на краю кровати, Хуань предстал лишь в одних носках и с лобной лентой, повязанной на голове. Не выказывая ни капли смущения или неловкости, юноша плавно развернулся спиной и принял коленно-локтевую позу, уперев взгляд в пол. Камера всё так же продолжала съёмку, и объективу предстала весьма пикантная сцена. Отставив устройство на стол и убедившись, что ракурс захватывает всё, что нужно, Лань Цижэнь приблизился к племяннику и мягко, почти нежно, провёл от самого основания его шеи вдоль всей спины ладонью. Переместив руку ниже, он чуть сжал ягодицу, а после тишину разрезал звонкий шлепок. Удар был такой силы, что на бледной бархатной коже тут же проступил алеющий отпечаток, повторяющий очертания ладони. Далее последовала серия таких же ударов, каждый из которых приходился ровно на ягодицы парня.       За всё то время Лань Сичэнь не издал ни единого звука. Только дыхание его стало тяжелее и глубже. Не прошло много времени, как за ударами ладонью последовали уже более резкие и частые удары кожаным стеком. Все они попадали по уже раздражённым ягодицам, отчего боль была невыносимая. Но юноша не мог закричать и, тем более, прекратить пытку. Ему оставалось лишь давиться тихими всхлипами и сдерживать подступающие слёзы, закусывая губу до крови. С каждым хлопком стека о кожу, колени Сичэня всё больше расходились в стороны, не в состоянии держать вес обессилевшего тела, а спина прогибалась всё глубже. Щека проезжала по скрещённым на полу предплечьям, тогда как член вяло покачивался меж широко разведённых ног в такт каждому удару. Юноша слегка дёрнулся, когда что-то защекотало в промежности, однако, бросив туда взгляд, Хуань увидел как красные капли одна за другой срываются с его тела в небольшую лужу крови, успевшую образоваться под ним. Лань Цижэню, казалось, не было до этого никакого дела, так как он продолжал яростно вбивать племянника в пол. Тогда же, когда по его мнению с наказанием было закончено, на нежной коже парня не осталось и живого места. Не только ягодицы, но и вся промежность, бёдра и поясница Лань Сичэня были залиты кровью. Брызги её также подсыхали по всей его спине. Мужчина же лишь обвёл представшую перед ним картину удовлетворённым взглядом, после чего отбросил орудие пыток в сторону и вернулся на своё изначальное место.       Он не опасался быть запечатлённым собственной камерой, так как всегда был в своём особом облачении, когда наступало время «обучать» племянников. Чёрный мешковатый спортивный костюм скрадывал фигуру, а высокий ворот застёгивался до самого подбородка. Лицо же скрывалось за плотной тёмной медицинской маской, доходившей до самых глаз, а верхнюю его половину прикрывал козырёк чёрной кепки. На руках обязательно были надеты такие же чёрные плотные перчатки. И если же хоть малейший участок открытой кожи попадал на запись, то в полумраке, царившем в комнате, становилось просто невозможным что-либо разглядеть, что обеспечивало мужчине абсолютную анонимность.       Вновь вернувшись за стол, он приказал юноше: — Цзэу-цзюнь, сядь.       Лань Сичэнь, до того продолжавший стоять в прежней позе, невзирая на растекающуюся по всему телу боль, повиновался. Развернувшись, он как обычно выпрямился, поджав под себя колени и накрыв их ладонями. В таком положении неприятные ощущения и дискомфорт в области таза только усилились. Пятками парень то и дело задевал открытые кровоточащие раны, но не мог и пошевелиться, иначе бы последовали ещё более изощрённые и болезненные наказания. На закушенной губе, также как и на полу под ним, проступила кровь. Уголки его глаз уже давно покраснели, но ни одна слезинка не сорвалась с густых ресниц. Он молча послушно ждал дальнейших указаний. Лань Хуань очень хорошо изучил привычки своего дяди и, после стольких лет, улавливал смены настроения того лишь по малейшим жестам, мимике, интонациям. Юноша знал, что всё, что сейчас произошло, было лишь прелюдией. Лань Цижэнь никогда и ни за что не отпускал братьев так просто. И парень оказался прав. Последовало очередное требование: — Цзэу-цзюнь, покажи, как ты работаешь ротиком.       В первые разы Лань Сичэнь не понимающе хлопал ресницами и приоткрывал губы в немом вопросе, стоило только его дяде озвучить нечто подобное. Однако сейчас парень интуитивно понял, что от него требуется и вновь потянулся за оставленной в стороне флейтой. Юноша поднёс инструмент к губам, будто намереваясь вновь залить помещение мелодичными звуками. Но на этот раз музыки не последовало. Он несколько раз помял отверстие в верхней части сяо губами, борясь с подступающей тошнотой и отвращением, после чего погрузил приличную часть инструмента себе в рот. Лань Хуань принялся посасывать флейту, то вынимая её изо рта целиком, то вновь заглатывая. Несколько раз он проходился языком по всей длине, местами оставляя невесомые поцелуи на поверхности бамбуковой трубки. После он вновь принимался загонять сяо себе в горло. Однако, как бы он ни пытался, он не мог заглотить флейту даже наполовину. Старательно вылизывая и совершая поступательные движения, Сичэнь вытворял мерзкие вещи со своей сяо на протяжении нескольких минут. Лань Цижэнь тем временем немигающим взглядом смотрел на то, как его племянник трахает свой рот музыкальным инструментом, и продолжал всё снимать. Так прошло ещё какое-то время, после чего, мужчине, по всей видимости наскучила картинка перед его глазами. Тогда он вновь подал голос: — Тебе настолько хорошо, Цзэу-цзюнь? Покажи же насколько ты любишь свою флейту.       Стоило этим словам прозвучать, как внутри у Лань Хуаня всё сжалось, а волны отвращения накатили с большей силой. Лань Цижэнь прекрасно знал, что музыка приносила искреннее удовольствие его племяннику, оттого не преминул использовать это против него же. Он извратил и испортил всё лучшее, что было в душе Сичэня. Не обошёл стороной даже Ванцзи, заставляя племянников издеваться друг над другом, лишь насмехаясь над их братскими чувствами, растоптав всю чистоту их отношений. И вот теперь, с такой же лёгкостью, требовал принести в жертву этим извращениям и любовь юноши к музыке. Сичэнь сгорал изнутри, но ничего не мог поделать. Ещё несколько раз поводив сяо туда-обратно у себя во рту, он вынул инструмент, предварительно обильно смочив его слюной. От флейты до его припухших губ протянулась тонкая, блестящая в тусклом свете, ниточка. Влажным концом бамбуковой трубки юноша провёл полосу от рта по шее и ниже. Чуть задержавшись на груди, он заскользил краем сяо дальше, вниз, параллельно с тем меняя позу. Юноша лёг на спину, в лужу собственной крови, широко разводя ноги, слишком открыто, слишком развратно, слишком пошло. Именно так, как всегда требовал от него дядя. Опустив флейту к паху, рукой он обхватил свой вялый член и, прислонив его к инструменту, начал ритмично двигать ладонью вдоль них обоих. После непродолжительной фрикции Хуань толкнул конец сяо меж яичек ещё ниже, к плотно сомкнутому анусу, приподнимая таз чуть повыше. Член его остался лежать на плоском, впалом животе всё в том же обмякшем состоянии. На головке не выделилось и капли смазки. Даже если рядом будет горячо любимый человек и обстановка будет располагать, Сичэнь не думал, что сможет хоть когда-нибудь в жизни возбудиться. Только не после всего, что ему довелось пережить. Покружив у входа краем инструмента, он принялся облизывать пальцы. Заведя руку себе за спину, в неудобной позе, больно опираясь на лопатки, он начал медленно растягивать себя. Боль в истерзанных ягодицах никак не давала о себе забыть.       Когда с подготовкой было покончено, Лань Хуань стал аккуратно вводить внутрь флейту. Острые края её основания больно полоснули изнутри, отчего юноша подавился полувздохом-полувсхлипом. Сдерживаемые всё это время слёзы наконец хлынули из его глаз, скатываясь к вискам. Он замер и с минуту просто дышал, пытаясь пересилить себя, заставить себя и дальше вводить инструмент внутрь. В отчаянии Сичэнь поднял взгляд на своего дядю. Было не ясно, какие чувства он скрывал за маской, парень лишь заметил брызги собственной крови на её поверхности, отчего ему стало дурно. Глаза же Лань Цижэня лихорадочно блестели в зверином восторге, отчего юноша понял, что должен продолжать.*       Когда же всё наконец закончилось, Лань Сичэнь уже не чувствовал своего заднего места. Боль разрывала как изнутри, так и снаружи. Он потонул в этих ощущениях, полностью опустошённый. Не было сил плакать, все слёзы давно высохли. Хуань осторожно отложил сяо, всё же не решаясь бросить свой любимый инструмент. Даже несмотря на случившееся. Желание жить покинуло его, хотелось просто исчезнуть, превратиться в пыль, распасться на атомы прямо на этом месте. Что угодно, лишь бы подобное существование закончилось. Отсутствующим взглядом парень упёрся в потолок, ему не было дела ни до чего, что происходило вокруг. Он начал приходить в себя лишь когда в дверях раздался голос его дяди: — Приведи себя в порядок. Через сорок минут мы выезжаем.       После чего дверь в его комнату закрылась, но не захлопнулась. Помещение погрузилось в тишину и мрак. С большим трудом юноше удалось принять сидячее положение. Однако в такой позе подсохшая кровь на ягодицах растрескалась, вновь открывая саднящие полосы оставшиеся на коже после стека. Анальное отверстие горело и пульсировало, внутри нарастала тупая ноющая боль. Сичэнь, не без усилий, поднялся на ноги и направился в сторону стола, несколько раз чуть не распластавшись по полу. Ноги его не слушались и подкашивались на каждом шагу. Из нижнего ящика парень достал аптечку и салфетки, после чего лёг на живот там же, на полу. Он не осмелился забраться на кровать, чтобы не испачкать кровью постельное бельё. Лань Хуань вынул из медицинского ящичка бутылёк с перекисью и обильно залил ягодицы прозрачной жидкостью. Дождавшись пока раствор остановит кровотечение, парень стал вытирать раненое место. Намазав всё заживляющей мазью и сделав перевязку, Сичэнь, всё ещё не придя в себя окончательно, попытался подняться вновь. Кожа под слоями марли нещадно зудела и ныла, а бинты быстро начали причинять дискомфорт неповреждённым участкам кожи, натирая их. Но делать было нечего, юноше приходилось терпеть все болезненные ощущения, так как впереди предстоял ещё целый учебный день.       Был самый конец июня. В университете, где учился парень и преподавал его дядя, как раз заканчивался учебный год. Этот день должен был стать последним перед началом серии экзаменов и таких желанных всеми летних каникул. Их ожидали все, кроме Лань Сичэня. Учёба была его единственной возможностью покинуть хотя бы на несколько часов стены этого дома ужасов. Это была его привилегия, которой не было у Лань Чжаня. Тот был младше на пару лет и по возрасту должен был бы учиться в школе. Но, поскольку там Лань Цижэнь не смог бы следить за племянником, учебное заведение Ванцзи не посещал. Ни разу, в отличие от своего старшего брата, которому повезло иметь возможность видеть жизнь за пределами их маленьких тёмных комнат.       Всё теми же салфетками, как смог, Лань Хуань оттёр уже подсохшую кровь с пола и выкинул весь мусор в ведро под столом. Парень поднял с пола свою флейту и стёр с неё все омерзительные следы, после чего бережно уложил на столешницу. Пошатываясь на ватных ногах он прошёл к шкафу с одеждой и вынул обычные серые джинсы и светлую однотонную футболку. Немного подумав, следом юноша достал растянутое худи, которое доходило ему почти до середины бедра и могло прикрыть его сзади, на случай, если раны откроются и возобновится кровотечение. Поскольку Сичэнь выходил в мир, дабы не вызывать лишних вопросов и подозрений, Лань Цижэнь приобрёл для племянника несколько вещей, которые тот мог надевать, отправляясь на учёбу. Гардероб этот был весьма скудным, зато «нормальным». Сдерживаясь, чтобы не закричать от боли, с большим усилием Хуань натянул на себя боксеры, а затем и штаны. Он несколько раз на пробу присел на кровать, чтобы привыкнуть к ощущениям, которые будут сопровождать его в течении всего дня. Тяжело выдохнув, юноша направился к столу. Там он собрал длинные волосы в конский хвост, бросив свою лобную ленту рядом с сяо, затем проверил всё необходимое в рюкзаке и наконец переступил порог своей тюремной камеры.       Лань Цижэнь тем временем помогал совершенствовать тело и дух Ванцзи. Лань Сичэнь заметил тонкую щёлочку приоткрытой двери в комнату брата. Судя по всему, мужчине оказалось мало страданий Хуаня, поскольку тот сразу же направился к младшему из племянников. Подавив рвущиеся отчаяние и гнев, юноша прошёл на кухню, где налил себе стакан воды. Парень запил таблетку обезболивающего, захваченного с собой из аптечки, и хотел вернуться в коридор дожидаться дядю. Но не успел он и шагу сделать, как услышал телефонный звонок и раздавшийся сразу за ним раздражённый голос Лань Цижэня: — Слушаю!       С фразой «ты не вовремя!» мужчина стремительно пересёк коридор и захлопнул дверь своей комнаты, продолжив разговор в уединении. Он так громко возмущался, что до ушей Лань Сичэня то и дело долетали несвязные обрывки фраз. Там было что-то про орден, нефриты. Звучало ещё несколько местностей, помимо Гусу. Но юноше было совершенно не до этого. Он замер у входа в спальню брата. Дядя покинул её настолько быстро, что не захлопнул за собой дверь, и теперь та была слегка приоткрыта. Тонкая полоска света из коридора просачивалась внутрь, манила зайти вслед за ней. Лань Хуань в муке прикрыл глаза, решаясь. И всё же ноющая боль в любящем сердце пересилила, и он, распахнув дверь, ворвался внутрь, сразу же заключая своего братишку в крепкие объятья. Лань Ванцзи сидел посреди комнаты, как и сам Сичэнь ранее, и в оцепенении смотрел на брата своими широко распахнутыми глазами. Подросток никак не ожидал подобного. В любой момент мог вернуться их дядя. Он также мог увидеть записи с камер. И тогда им обоим грозит страшное наказание за подобную вольность. Но также он не мог удержать радость, разливающуюся у него в груди. Дрожащими руками Лань Чжань обхватил плечи старшего брата. Из его глаз скатилось несколько слезинок. Сичэнь же, крепко прижимая того к себе, целовал его лоб, нос, щёки. Он нежно обхватил лицо младшего ладонями и глядя в глаза горько зашептал: — А-Чжань, прости меня. Прости меня, пожалуйста. Ты самое дорогое, что у меня есть. Я люблю тебя. Невероятно сильно люблю. Прости своего старшего брата.       Лань Ванцзи лишь в недоумении уставился в такие же заплаканные глаза перед собой, не зная, как реагировать на слова Сичэня. — А-Хуань, о чём ты? Разве ты в чём то виноват?.. — Я оставлю тебя. Мне...надо оставить тебя, — каждое слово давалось юноше с трудом, но он не мог не попрощаться с младшим братом, не мог просто бросить его, ничего не сказав напоследок, — Пожалуйста, прости меня. Так будет лучше. Скоро всё закончится. Ты сможешь уйти отсюда. У тебя будет жизнь...свобода...А-Чжань, я так тебя люблю.       В последний раз крепко прижавшись губами ко лбу Ванцзи, Лань Сичэнь поднялся, забыв о неприятных ощущениях в теле, ведь сейчас вся боль была сосредоточена в его сердце. Он направился к выходу, у самого порога обернувшись и сказав: — А-Чжань, я должен уйти. Прости.       После чего запер комнату, оставив ошарашенного брата в полной темноте зловещей спальни. Лань Хуань спиной прижался к двери и усилием воли не дал себе сползти по ней на пол. Постепенно приходя в себя от нахлынувших чувств, он услышал, что разговор дяди клонился к концу. В отдельных словах юноша вновь расслышал что-то про нефрит и яшму. А также несколько раз прозвучал титул Ляньфан-цзюнь. Завершив звонок, Лань Цижэнь на несколько минут задержался в своей комнате, после чего вышел, готовый к рабочему дню. Он сменил чёрное одеяние на строгий солидный костюм. Поманив Сичэня за собой, мужчина вместе с племянником покинул квартиру.

***

      Пары были весьма увлекательными. Лань Сичэню в принципе нравилось учиться. Разнообразный материал давался ему довольно легко. Парню было интересно узнавать что-то новое и развиваться. А похвала со стороны преподавателей вызывала робкую лёгкую улыбку на лице невероятно привлекательного юноши. Однако не сегодня, когда он испытывал невыносимые мучения просто находиться в учебной аудитории. Сидеть в течении часа на болезненном месте, всячески скрывая от окружающих своё истинное состояние, было довольно сложно. Но Лань Хуань стоически терпел уже не первую пару, помня о своих планах. Помня о том, что он должен сделать. Помня, что только так он сможет спасти Ванцзи из непрекращающегося ада. В промежутке между лекциями, двое парней, его одногруппники, отвели Сичэня в относительно тихий угол в одном из коридоров их университета. Оба выглядели явно обеспокоенно и тот, что ниже и миниатюрнее, принялся расспрашивать товарища о его самочувствии: — Брат Сичэнь, ты в порядке? Выглядишь неважно.       Второй же, высокий и крепкий юноша, был более сдержанным, но не менее взволнованным, хотя всячески старался не подавать виду. — Раз не хочешь говорить, то не заставляй себя. Но дай знать, если тебе плохо или нужна какая-то помощь. — А-Яо, брат Не, всё абсолютно нормально. Спасибо за заботу, но вам не стоит беспокоиться, — попытался заверить друзей Лань Хуань, ему вовсе не хотелось продолжать этот разговор. — Ты так говоришь, а выглядишь совершенно иначе. Брат Минцзюэ, ты же тоже видишь, насколько он бледный? А-Хуань, у тебя, случаем, не жар? — Гуанъяо протянул руку, чтобы потрогать лоб парня, однако не успел он достигнуть цели, как его ладонь была отброшена вторым товарищем. — Чего ты пристал? Лань Хуань сказал, что всё нормально, — обратился Не Минцзюэ к своему неуёмному одногруппнику, понимая, что тот смущает их друга расспросами и лишним вниманием, Лань Хуаня же он спросил, — Что, нервничаешь перед экзаменами? — Ну, можно и так сказать, — Сичэнь благодарно улыбнулся и постарался увести тему разговора подальше от себя, — Кстати об экзаменах, как дела у Хуайсана? — Даже не спрашивай! Этому мелкому паршивцу лишь бы ерундой страдать, а до учёбы ему нет никакого дела, — сдержанный и немногословный юноша вмиг вспылил, стоило начать разговор о его младшем брате.       Так, послушав ещё какое-то время гневную тираду друга о его «несносном, ленивом и глупом» брате, парни побрели в сторону аудитории, где должна была проходить их последняя в этом учебном году пара. Юноши, что окружили Лань Сичэня, были его очень близкими и единственными друзьями. С Не Минцзюэ и Цзинь Гуанъяо Хуань познакомился здесь же, в университете. Несмотря на их очень разные характеры, они быстро сдружились. Во многом это была заслуга Гуанъяо, который обладал красноречием, подвешенным языком и невероятной харизмой. Он быстро располагал людей к себе и почти со всеми находил общий язык. Ему было несложно завоевать доверие дружелюбного по натуре, но довольно замкнутого по определённым причинам, Сичэня. Гуанъяо был очень заботливым и внимательным другом, всегда готовым выразить слова поддержки, что очень ценил в нём Лань Хуань. И, несмотря на то, что они часто сталкивались во мнениях с Не Минцзюэ, это не помешало Цзинь Гуанъяо сблизиться не только с Лань Сичэнем. Они втроём завязали крепкую дружбу и даже успели побрататься. Хуань ценил каждого из них, но особые чувства испытывал ко второму своему товарищу — Не Минцзюэ. Тот был холодной неприступной стеной, однако за его широкой спиной Сичэнь чувствовал себя в полной безопасности. Минцзюэ было сложно вывести на продолжительный разговор, а потому юноша ценил каждое его слово. Лань Хуаня глубоко восхищали моральные принципы и сильный, несгибаемый характер друга. Лань Сичэнь всегда надеялся перенять эту стойкость, чтобы с таким же мужеством противостоять своим невзгодам. Они были очень разными, но их мысли и мировоззрение перекликались, оттого между ними возникло полное взаимопонимание, и Хуань с лёгкостью мог положиться на своего названного брата.       Лань Сичэнь удивлялся, но вместе с тем и безумно радовался тому, что Лань Цижэнь позволил ему сблизиться с кем-то посторонним. Возможно, лаоши полагал, что здесь, в стенах университета, где он преподавал, его племянник будет под непрестанным контролем, а потому решил чуть сбавить хватку. Либо же он не ожидал, насколько глубокой окажется связь между Лань Хуанем и двумя другими студентами. Как бы оно ни было, это помогло хоть немного унять непрерывную душевную боль Сичэня и осуществить его план. Последний в своей жизни, который он мог разработать. План того, как всё закончить раз и навсегда. На протяжении всего занятия юноша не мог сконцентрироваться, и мысли его метались одна к другой. Он терзал себя чувством вины перед друзьями за то, что не мог им всё рассказать, за ту ложь, которую всякий раз он выдавал за правду в ответ на их беспокойство. Парню было морально тяжело сейчас сидеть перед ними, как ни в чём не бывало, смотреть в их глаза, зная, что он вытворял и как выглядел всего несколько часов назад. Лань Сичэнь чувствовал себя ужасно грязным, мерзким, испорченным, особенно рядом с благонравным Не Минцзюэ. Тот в свою очередь никак не прекращал молча бросать на Хуаня обеспокоенные взгляды, из-за чего юноше становилось лишь хуже. Борясь с собой и своими мыслями, парень больше не мог оттягивать роковой момент, а потому минут за десять до конца пары отпросился выйти. Направился он отнюдь не в уборную. Выйдя на лестничную площадку, Сичэнь преодолел множество ступеней, пролёт за пролётом, поднимаясь на самый верх. Он знал, что замок двери, ведущей на крышу, от самой дальней из лестниц, притаившейся в неприметном закутке университетского знания, был сломан. Втроём друзья нередко поднимались туда между парами. Там они могли беспрепятственно говорить о чём угодно, тогда как Минцзюэ нередко затягивался сигаретой и давал прикурить Гуанъяо.       Сейчас Лань Хуань был один. Он бы не хотел, чтобы кто-то последовал за ним, был здесь, рядом, в такой безрадостный момент. Парень, не медля, прошёл к самому краю крыши и окинул тяжёлым взглядом открывшийся ему вид. Лёгкий летний ветерок трепал волосы, стянутые в высокий хвост. Лишь сейчас, глядя на всё сверху вниз, Сичэнь задумался о простых мелочах жизни. Вид на город был невероятным, захватывающим. Как здорово было бы вдвоём, вместе с Ванцзи, стоять и любоваться красотой этого мира. Чтобы тёплый ветерок и дальше мог обдувать их лица, на которых только в подобных мечтах сияли улыбки. Что, если бы они вдвоём учились, веселились с друзьями, после нашли бы работу и, возможно, даже завели бы собственные семьи. Какой могла бы быть их жизнь, не будь они заперты их собственным дядей? Лань Хуань теперь никогда не узнает. Так как всё, что им оставалось, это подчиняться монстру, нацепившему человеческую личину и по несчастливой случайности оказавшемуся их единственным живым родственником. За семнадцать лет всё сопротивление было подавлено. По итогу силы на борьбу попросту иссякли, оставив за собой огромное моральное опустошение.       Камеры, замки, три тысячи правил — всё это было с ними не всегда. Когда-то, в более юном возрасте, Лань Сичэнь строил целые планы побега. Кричал из окон и звал на помощь во всё горло. Однажды, им с братом удалось попасть на лестничную клетку, и тогда они принялись колотить что есть мочи во все двери и зажимать до упора все дверные звонки, что попадались им на глаза. Но соседи не оценили, не услышали, не стали разбираться. Какая-то бойкая дородная женщина, раздражённо оттаскала их за уши и принялась искать нерадивую мамашу, что выпустила этот безумный зверинец на волю. Она грозилась вызвать полицию, на что дети начинали верещать и размахивать руками ещё активнее, специально провоцируя. Так как возможно только полиции не будет всё равно на их жизни. Вскоре с работы вернулся Лань Цижэнь. Он впал в ярость от произошедшего. Однако злость его была направлена отнюдь не на соседку, распускающую руки, а на детей. При всех он надевал личину образцового господина, уважаемого лаоши, на плечи которому свалился груз в виде двух непослушных сорванцов-племянников. Он, как воспитанный и благонравный человек, выразил глубочайшие извинения всем потревоженным соседям, пристыдил братьев, заставив их также выразить раскаяние, после чего втащил обратно в их тюрьму. Полиция всё таки приехала. Но, против ожиданий мальчиков, участковый лишь выразил восхищение перед мужчиной, в одиночку взявшимся за воспитание племянников, и порекомендовал провести с детьми воспитательную беседу, чтобы впредь подобное поведение не повторялось. Затем он оформил всё как ложный вызов и отбыл. Братья были разбиты. А после жестоко избиты. И это лишь один случай из множества подобных. Из-за таких вот попыток вырваться на свободу, их жизнь постепенно стала обрастать всевозможными ограничениями, которых в последствии становилось всё больше.       Сичэнь занёс одну ногу в воздух перед собой, туда, где уже кончался край крыши и была только пустота, не понимая, почему он вдруг стал вспоминать их с Ванцзи детство. Он не хотел это вспоминать сейчас. Вновь задаваться вопросами «а что, а если бы?». Сейчас перед ним был всего шаг, способный всё прекратить. В мыслях остался только А-Чжань. Лань Хуань страдал от невероятного чувства вины перед братом. За то, что не смог его уберечь. За то, что позволял Лань Цижэню творить омерзительные и бесчеловечные вещи. За то, что нередко сам, своими руками делал с ним это, неспособный воспротивиться воле их дяди. За то, что причинил братишке столько боли и недодал столько любви и заботы. За то, что у них двоих не было ни детства, ни юности. За то, что у него, Сичэня, хотя бы был шанс иногда покидать стены их пыточных камер, тогда как Ванцзи был лишён подобной возможности. За то, что у него были друзья, способные поддержать и отвлечь, в то время как Лань Чжань всегда был один в кромешной тьме. А самое главное за то, что теперь он, Лань Хуань, собирался покинуть своего обделённого брата, забрав у того последнюю надежду, единственный лучик света. Так жестоко. Эгоистично. Из него вышел отвратительный старший брат. Однако, за всю свою жизнь перепробовав множество разных способов освободиться, Лань Сичэнь не видел другого выхода. Он готов был рискнуть, лишь бы дать Ванцзи возможность выбраться из их персонального ада. Пусть и таким ужасным способом. Осталось лишь сделать один маленький шаг в их новую жизнь.

***

      Ещё не успел отгреметь последний в этом учебном году звонок, как тишину университетской территории, прервав лекторов и заинтересовав и без того витающих в облаках студентов, разорвал глухой хлопок, сопровождаемый влажным хрустом. Всем тут же стало не до окончания занятий. Преподаватели, из последних сил пытаясь сохранять спокойствие в аудитории, сами, как и ученики, проследовали к окнам, дабы посмотреть, что же стало причиной столь пугающих звуков. Больше всего паники поднялось в кабинетах, из которых студенты явственно видели большое тёмное пятно, промелькнувшее вниз всего за секунду до удара о землю. Постепенно, люди стали покидать здание и выбегать во двор, быстро образовав толпу у главного входа. В суете шепотков и взволнованных речей раздался истошный крик. Далее их становилось только больше. Началась самая настоящая паника. Уже никто не мог сохранять спокойствие. Особо чувствительные студенты теряли сознание или впадали в истерику. Пробив себе дорогу своим крепким телом из дверей университета вылетел Нэ Минцзюэ. Однако, когда никто более не заслонял ему обзор он увидел поистине ужасающую картину. Медленно, не веря своим глазам, он приблизился к телу, под которым растеклась уже обширной площади лужа киноварного цвета. Дрожащей рукой парень хотел перевернуть голову трупа, но так и замер на пол пути, не решаясь коснуться тела, в котором у него на глазах стремительно угасала жизнь. Минцзюэ всегда считал, что ничто не способно его сломить. Сейчас же он наконец столкнулся с холодной реальностью. Последнее, что уловил его слух, это вой сирен, прежде чем юноша окончательно впал в яростное забытьё.