Осколки весны

— Это не правда, нет! Громкий и душераздирающий вопль Сарады Учиха беспокойной птичьей стаей разлетелся по всей Конохе, когда Цунаде отошла от недавно обнаруженного женского тела и сообщила, что, к всеобщей скорби, Сакура все-таки мертва… Той ночью Саске видели в Конохе в последний раз — морально разбитого, сгорбленного, вымазанного в чужой и своей крови по самую макушку, с совершенно дикими от горя глазами. Пустыми и безжизненными, несмотря на полыхающий и кровоточащий Вечный Мангекьё шаринган. От тех ублюдков, что убили его жену, остались всего лишь кучки разодранного мяса и багровые клочки волос и одежды. Учиха этой ночью даже не использовал дзюцу — он просто зверски и инстинктивно разбивал свой гнев кулаками об их кривые лица, разрывал на части свое горе вместе с их жалкими конечностями и вырывал свое эгоистичное отчаяние вместе с острыми кадыками из алого горла каждого осквернителя его семьи. Как оказалось чуть позже, когда пограничные шиноби Листа нашли его среди всего этого месива, кровь все равно оказалась не способной избавить от режущей изнутри боли. Той ночью Саске Учиха видели в Конохе в последний раз… Сарада, словно мантру, все повторяла горькое «это не правда», уткнувшись в плечо Седьмого и до боли зажмурив чернющие глаза, пока Цунаде, плотно и до белой кожи сжав губы, укладывала безжизненное тело Сакуры Учиха на хирургический стол. Какаши стоял у входа, подперев плечом дверной косяк, и до хруста пальцев сжимал кулаки, с непередаваемой болью наблюдая за тем, как дёргается от сдерживаемых рыданий лицо Наруто. Возможно, ему сейчас труднее всего — он, символ веры и надежды всего мира шиноби, сейчас, когда убита сильнейшая, его верная подруга и бывшая симпатия, должен найти в себе силы на следующий же день снова улыбнуться и заверить всех вокруг, что надежда ещё не потеряна и что тёмные времена, как пятнадцать лет назад, не настают вновь… На рассвете, когда Сарада кое-как заснула беспокойным сном, Цунаде ничего не сказала Хатаке, только доверительно переложила тонкое тельце девочки в его уже долгие годы неизменно подрагивающие руки и сочувственно хлопнула по мужскому плечу, прежде чем вернуться в свой кабинет, где Наруто сидел на гостевом стуле, намертво вцепившись себе в волосы и тупо глядя широко раскрытыми от накатывающего ужаса глазами куда-то в пол. — Что я делал не так, баа-чан? Хриплый и отчаянный шепот Узумаки был последним, что услышал Какаши перед выходом из здания. Что ответила Сенджу, он уже не знал, но пока Хатаке укладывал трясущуюся во сне Сараду на диван у себя дома и отгонял от неё любопытных собак (завел он их практически сразу после окончания четвертой войны), колкая и больная мысль все никак не покидала его сознание — в отличие от Наруто, ему не у кого спросить, что он делал не так, если сейчас команда №7, вместе с которой он прошёл через огонь, воду и медные трубы, разваливается буквально на глазах. В одну лишь ночь, с одной лишь смертью разрушилось все, что он так старался сохранить на протяжении более двадцати лет… Горькие размышления прервал лай одного из домашних кобелей, который моментально среагировал на резкий, судорожный вздох проснувшейся Учиха. Девочка протерла заплаканные глаза и пошарила рукой по пледу в поисках очков, а когда наткнулась на держащую их ладонь Какаши, испуганно вздрогнула и сгруппировалась на диване, даже в такой эмоционально убийственный момент готовая нанести удар в любую секунду. — Рокудайме-сама? Что Вы… Зачем я у Вас? — Цунаде-сама отдала тебя под мою опеку, — Какаши осторожно положил очки перед коленями Учиха и сразу отсранился, поднимая руки в жесте капитуляции, — на какое-то время. Тебе не о чем беспокоиться, я… — Не о чем беспокоиться?! — мгновенно вскинулась Сарада, тут же поднявшись на ноги. — Вы в своём уме? Я жила спокойной жизнью юного чуунина, довольная тем, что имею, и вот в одну лишь ночь я теряю абсолютно все — маму, отца, уверенность в завтрашнем дне, веру в себя! Как я могу быть уверена в своих собственных силах, если даже мама не смогла… Не смогла… Не… — Сарада, прошу тебя, успокойся, — чутко уловив подступающую истерику и внутренне поразившись способности Учиха мысль столь здраво даже в таком состоянии, Какаши опустился перед ней, протягивая одну ладонь вперед, а другой стягивая с лица маску. — Здесь тебе нечего бояться. Вот, видишь? Я без маски, ты даже можешь задать мне любой вопрос, и я отвечу предельно честно. Я ничего от тебя не скрываю — ни лица, ни себя самого… С силой сжав края своей одежды, девочка дернула губами, сдержав приступ подступивших слез, и дерзко тряхнула чёлкой. — Могу задать любой вопрос, да? — Какаши снисходительно кивнул. — Тогда ответьте, Рокудайме-сама: может, мне стоит убить самого дорого для Вас человека? Тогда Вы поймёте, каково мне сейчас! Какаши крупно вздрогнул, чуть отшатнулся назад и устало прикрыл глаза. — Надо же, — почти шепотом произнес он, — когда-то очень давно я слышал эту же фразу, слово в слово, от твоего отца… Сарада, громко шмыгнув носом, поправила очки и скрестила руки на груди в оборонительном жесте. — Неужели? — ее резкий звонкий голосок просвистел холодной маленькой пулей в пустой тишине дома Хатаке. — И что же Вы ему ответили? Какаши перевёл на неё рассеянный и мутный взгляд, но у девочки создалось впечатление, что посмотрел он вовсе не на неё, а куда-то мимо, насквозь. — Я сказал ему… Что у меня не осталось никого дорогого. Все эти люди давно мертвы. И знаешь, твоя мама теперь, к сожалению, тоже входит в их число… Снова дернув губами, Учиха уже не смогла сдержать эмоции и рухнула коленями на мягкий матрас, закрыв лицо ладонями и судорожно всхлипнув. — Почему отец такой? Почему он не может быть… Таким, как остальные? Почему он снова ушёл? Снова бросил… Какаши медленно поднялся с пола, сел рядом с ней на диван и осторожно обхватил тонкие дрожащие плечи одной рукой, боясь спугнуть — все-таки учиховская порода давала о себе знать. — Все мужчины Конохи, отцы твоих друзей, пережили очень и очень многое, Сарада, однако даже не Наруто, а Саске, на мой взгляд, выпала самая тяжёлая доля из них всех, — тяжело выдохнул он и плотнее прижал Учиха к себе, когда почуствовал ответную реакцию на свою пока что неловкую заботу. — Не думаю, что ты хочешь это знать, но твой отец в юности был одним из самых опасных и разыскиваемых ниндзя-отступников. Учиха Саске — бывший преступник, братоубийца, если верить слухам, предатель Листа… Мне продолжать? Сарада резко мотнула головой, и Какаши кивнул, мысленно соглашаясь с тем, что сейчас ей действительно не стоит знать всего этого. — Не знаю, что именно он чувствовал к Сакуре, но она была действительно очень дорога ему. Мне кажется, сейчас, после её смерти, он убежден, что раз не смог защитить сильнейшую куноичи Листа, то четырнадцатилетнего ребёнка не сможет защитить и подавно. Возможно, он уверен в том, что все, кто так или иначе ему дорог, в скором времени умирают, что его чувства губительны, и поэтому он сам отстраняется, чтобы не привязывать к себе никого, даже собственную дочь… Сарада едва заметно вздрогнула и сильнее сжалась у Какаши под боком. Собаки обеспокоенно столпились у их ног и встревоженно повели чёрными носами, уловив подскочивший уровень концентрации негатива в воздухе. — Мы не в праве его судить, Сарада… Пока Хатаке говорил, темноволосая голова девочки сонно опускалась все ниже, дыхание ее постепенно выравнивалось, а судорожные вздохи сходили на нет. Когда мужчина почуствовал, что Учиха окончательно успокоилась, тоже позволил себе расслабиться и принять более свободное положение на диване, аккуратно уложив постепенно засыпающую девочку на подушки. — Ты очень похожа на своих родителей, Сарада, — Какаши легонько провел кончиками пальцев по тёмным волосам, — на них обоих. Не знаю, что там была за ерунда с вопросом о материнстве два года назад, но одно я тебе могу сказать точно — уж ты-то однозначно дочь Саске и Сакуры Учиха. Мне ли, их учителю, не быть в этом уверенным… Сарада медленно разлепила глаза и рассеянно зевнула, уловив конец фразы. — Вы когда-нибудь расскажете, какими они были в детстве? — Когда-нибудь, — спокойно выдохнул Хатаке, удобнее устроившись на спинке дивана, — обязательно, мусумэ*… Собаки дружно сопели чёрными носами на полу, охраняя сон своей новой сожительницы, за окнами брезжил холодный осенний рассвет, и, глядя на него, Какаши думал о том, как все-таки непредсказуема жизнь: судьба не дала ему отношений, чтобы создать собственную семью, однако теперь, в свои почти пятьдесят лет, он должен и обязан постараться стать достойным отцом или хотя бы близким другом для дочери его двух бывших воспитанников, которые и сами когда-то в свое время были для него практически родными детьми. Какаши должен и обязан стать достойным отцом… Но вот сможет ли? * Мусумэ — с яп. «дочь»