Осколки весны

— Какой это уже по счету раз за неделю? Младший Сенджу входит в прокуренную спальню старшего брата и хрипло чихает от резко наполнившего ноздри густого душного воздуха. Хаширама, сидящий на полу возле кровати, выпадает из своей нирваны, когда слышит грохот открывшейся двери и скрежещущий металлический звук, отдалённо напоминающий голос Тобирамы, и осоловело поворачивает голову в сторону входа в комнату. — Тора? Это ты? Его голос вырывается из смеющегося рта вместе с сиплым кашлем, младший стремительно подходит ближе и громко хлопает в ладоши прямо у него над ухом, от чего Хаширама практически подпрыгивает на месте, встряхивает растрепанными волосами и поднимает на брата уже более осмысленный взгляд. — Тора… Старший расплывается в широкой мягкой улыбке и тянется вверх к нахмуренному лицу брата, чтобы попытаться сорвать поцелуй с его плотно сжатых губ. Тобирама искренне, как ему кажется, с отвращением плюёт в подставленные румяные губы, а Хаширама лишь с извращенным наслаждением облизывается, сглатывает чужую прохладную слюну и снова сладко улыбается. — Ух ты, у кого-то сегодня настроение для грязных игр, м? — пьяно тянет он, утыкаясь влажным носом в белесый висок брата. — Хочешь сегодня побыть сверху, отото? Альбинос выдыхает, безнадёжно опускается на пол и расслабленно откидывается на стоящую позади кровать, в очередной раз позволяя этим до боли знакомым, родным смуглым пальцам скользнуть под ткань его водолазки и трепетно огладить рельеф своего пресса. Иногда Тобираме хочется решительно отречься от собственной ничтожности в виде чрезмерно недопустимой привязанности к своему старшему брату — собрать вещи, уехать в другой город или страну, может, даже сменить документы и притвориться, что у него нет никакого брата и никакого любовника тем более. Хочется побриться налысо, чтобы забыть нежное ощущение пальцев, носа и губ Хаширамы в своих снежных полупрозрачных волосах — проблема лишь в том, что со временем все отрастет обратно. Хочется заболеть какой-то серьёзной болезнью, чтобы волосы выпали окончательно, но альбинос с тихим отчаянием понимает, что Хашираму это убьёт. Убьёт намного быстрее, чем все эти до безумия любимые им порошки… Хаширама беспощадно и прожорливо разоряет их, и если раньше Тобирама ещё мог стерпеть тот факт, что его старший брат уже который месяц регулярно просыпается в компании не женщин, а пустых бутылок, то с появлением в их постыдной жизни кокаина и прочей подобной дряни терпеть старшего Сенджу стало совершенно невыносимо. Любые остатки денежных сбережений каждый раз утекают сквозь разжатые от бессилия пальцы альбиноса в лапы наркодилеров, а возвращаются только к довольному Хашираме в карманы в маленьких пакетиках с белым порошком. Тобирама уже сбился со счета их ссор на этой почве, только вот бороться, как оказалось, было абсолютно бесполезно — младший Сенджу слишком поздно уяснил, что если его брат чего-то хочет, он получит это любым способом, и неважно, чего это касается — женщин, поста генерального директора их семейной фирмы, пьяных поцелуев с младшим братом, могильной плиты с именем бывшего или новой дозы наркотиков. Пока альбинос тонет в своих мыслях, Хаширама уже практически грызёт его покрасневшее ухо, дыша влажно, горячо и глубоко. Тобирама машинально кладет свою грубую ладонь на его крепкое бедро и рефлекторно сжимает, от чего у старшего перехватывает дыхание и поджимает пальцы на ногах. — Тора, я так люблю твои волосы, знаешь… Очень люблю, — судорожно бормочет Хаширама, собственнически обвивая бок младшего своей жадной бронзовой ладонью и притягивая его ближе к себе. — Они у тебя такие белые, мягкие… Как первый снег осенью… Интересно, а когда я родился, шел снег? — альбинос в ответ слабо жмёт плечами и невольно вздрагивает, когда старший пытается прихватить губами пару его белых прядей. — О, мне кажется, если срезать несколько твоих волосков и раскурить их, меня, наверное, вставит так же, как от кокаина, что думаешь? Младший Сенджу уже ничего не думает — он лишь рассеянно поглаживает большим пальцем внутреннюю сторону бедра старшего и смотрит в одну точку перед собой, с противной жалостью к самому себе чувствуя, что в носу начинает предательски щипать. — Анидзя, когда это прекратится? — отвратительно тихо и слабо выдыхает он, уже по привычке отвечая на смазанный поцелуй сбоку. — Будь, пожалуйста, конкретнее, — мурлычет тот, теряясь в пустынной эйфории и теплом ощущении близости чужого тела. — Что именно? — Всё это, — Тобирама слабо кивает на сбитые россыпи белого порошка на полу с порванными пачками ещё какой-то дряни и слегка уклоняется от очередного поцелуя в нос. — И это тоже… — Разве во всем этом есть что-то плохое? — тянет Хаширама, прекращая свои беспорядочные попытки соблазнить брата и покорно укладывая голову ему на плечо. Младший лишь выдыхает с тихим отчаянием. — Даже при твоих физических данных каждая новая доза убивает тебя, Хаширама, как ты не можешь этого понять? — Ну так давай умрём вместе, — недовольно поведя челюстью, старший сухо шмыгает носом, без единого колебания поднимает с пола трубочку и протягивает её альбиносу, как будто в его предложении нет ничего такого. — Давай, затянись вместе со мной, отото. И так одну фамилию и одну постель на двоих делим, так отчего бы и в одну могилу вдвоем не лечь, а? — Да пошёл ты! Тобирама разгневанно ударяет брата по подрагивающей руке, выбивая из неё измазанную в кокаине трубочку, и обреченно прячет лицо в своих таких же дрожащих ладонях. Старший Сенджу туповато хмурится, застигнутый врасплох такой внезапной эмоциональной вспышкой, медленно жуёт кровящую нижнюю губу и сбивчиво скользит размытым взглядом по сгорбленной фигуре альбиноса. Перед глазами у него плывут цветные разводы, напоминающие лужу бензина под машиной их отца в тот день, когда сигарета его старшего сына упала в неё исключительно по чистой случайности, и Хаширама болезненно морщится, чувствуя, как в висках настойчиво пульсирует пока ещё не до конца выкуренная совесть. Он неловко подползает ближе к альбиносу, словно собака, тычется горячим носом ему в плечо и жалостливо бормочет: — Не бросай меня, — младший Сенджу дергается от этой тихой просьбы, как от удара, и отнимает ладони от изумленного лица. — Разве я сказал, что собираюсь? Хаширама трясет головой, сглатывает и судорожно цепляется за руку брата, перебирая дрожащими цепкими пальцами по его белой коже. — Но ты все равно не бросай, ладно? Я знаю, тебе со мной трудно и, наверное, даже стыдно, только… — он снова сухо сглатывает, переводя дыхание. — Я без тебя сдохну, Тора. Честно… — А нюхаешь тогда зачем? — альбинос в очередной раз смиряется, меняет гнев на милость и слабо усмехается, запуская ладонь в чужие густые волосы, от чего старший Сенджу прикрывает тяжелые веки и покорно подставляет голову под утешающие прикосновения. — Не могу просто по-другому… Понимаешь? Тобирама все прекрасно понимает. Понимает, что Хаширама даже в самом угашенном состоянии всегда сможет подобрать нужные слова, чтобы сгладить все острые углы между ними. Понимает, что сам подсел на Хашираму ещё в подростковом возрасте, понимает, что их запретная аморальная связь — результат его собственной слабости и безответственности, что ему самому рвёт крышу от рук, бёдер, глаз и рта брата — его улыбки, смеха и поцелуев. Понимает, что никогда не сможет отказаться по собственной воле от всего этого… — Понимаю, анидзя… — наконец выдыхает он, одним ловким движением кисти откидывая голову Хаширамы назад и целуя его в лоб. — Потому что тоже по-другому не могу…