Юная страсть

Впервые Наруто стал серьёзно задумываться над правильностью отношений с братом, когда по селу пошла нехорошая молва про двух местных мужчин, от безысходности или в силу своих грязных побуждений предавшихся содомскому греху мужеложства. На тот момент ему было около десяти лет, и он был крайне восприимчив к внушению и мнению других, к тому же все жители села воспринимались как свои. Поэтому разные сплетни и новости разлетались быстрее лесного пожара. И когда пошли дурные сплетни о неких согрешивших, на некоторое время Узумаки впал в смятение. С искренним непониманием смотрел в спины «мерзких мужеложцев», коих, по словам разгневанных, должна была настигнуть кара Божья. Тогда горло его словно бы сдавливали удавкой, и сердце билось с пристыженной глухостью. Желания выходить на улицу смело разом – в каждом закоулке нашёлся бы хоть один человек, не пременувший посмаковать горечь новой вести. Наруто был достаточно близко знаком с теми мужчинами, которые подверглись всеобщему осуждению и травле. Тридцатитрехлетний Кичиро запомнился ему своим усталым и костлявым лицом, кривой походкой и своей хронической сутулостью. Особо заметно выделялись его болезненно впалые щёки и почти всегда грустно опущенные уголки губ, которые собирали лицо в складки лишь при его хриплом отрывистом смехе – услышать его было случаем редким, но по-своему счастливым. Потому что человеком он был трудолюбивым, глубоко честным и приятным во всех известных отношениях, но совсем безродным и оттого одиноким, особо не пользующимся вниманием противоположного пола и практически никак не выделяющимся внешне – в его глазах читалась печаль; однако его безграничная преданность к любимому делу вызывала невольное восхищение. Наруто порой удивлялся тому, с какой любовью Кичиро отзывался о своей работе. Вторым был дородный мужчина по имени Хиро. Он по сути своей являлся обычным пьяницей и кутилой, у которого сердце беспрестанно металось из стороны в сторону и места себе всё не находило. «Пропойца и лодырь!» – зачастую именно так с неприкрытым пренебрежением отзывались о нём благочестивые женщины, любившие пугать своих детей-бездельников вот таким вот «светлым» будущим. Отец предпочитал ничего о нём не говорить, обосновывая это тем, что каждый выбирает свой путь сам, и судить чужой выбор не стоит, если с тобой это никак не связано и он тебе не мешает. А Хиро, если так посудить, и не мешал. Наружность у него была не то чтобы омерзительная, скорее вызывающая лёгкую неприязнь, которая возрастала, как только он приближался к тебе или же просто проходил мимо – в воздухе появлялся отвратительный запах перегара и дешёвого табака, которые вызывали отторжение и настойчивый зуд в ноздрях. Узумаки помнил лишь его размытые черты пропитого лица и чересчур прокуренный голос, из-за которого речь его была невнятна и глуха. О нём и говорить-то было толком нечего: работал простым разнорабочим, жил вроде как тихо, никого не трогал и никто не трогал его, просто поводов почти что никаких не представлялось. Иной раз, правда, пускал какие-то придуманные в пьяном бреду небылицы, но сельчане, прожившие с ним не первый год, всю эту чушь пропускали мимо ушей.  Не принимали всерьёз и старались не замечать, пока чёрт знает откуда не пошли злободневные известия. Кто и каким образом узнал об этом было неясно, да и никто шибко разбираться в точности информации не хотел – из уст в уста картина становилась всё красочнее и страшнее, но, как правило, в каждой сплетне всегда таилась доля правды, а посему суть всё равно оставалась прежней. С тех самых пор мужчин возненавидели, обвинив в осквернении земли и прочих ужасных проступках, по словам правоверных, противоречивших воле Божьей. Люди словно озверели, внезапно позабыли благость людской речи и накинулись на развратников, точно стая голодных шакалов. От такой славы нельзя было отмыться, отбрехаться, только смириться или унести её с собой. Оставался лишь один вопрос: куда? И каждый нашёл свой ответ. Через нескольких дней зверской травли и применения физической силы со стороны неравнодушных мужчин Кичиро обнаружили удавившимся в собственном доме. А на следующую ночь после этой острой новости оказалось, что второй мужеложец уехал к родне, что жила где-то далеко на севере. Но даже после «очищения земли от нечестивых» местные жители долгое время не могли остыть: с ослеплённой яростью брюзжали они что-то о нравах и благочестии, убеждая детей своих о непростительной грешности плотских страстей. И нельзя было вообразить, насколько же ненавистно их сердцу мужеложство; насколько же может быть жесток и бездушен человеческий смех, когда худого и тщедушного человека, жившего по уставам божьим и законам добра, закидывали камнями, словно бездомного щенка. Сердце Наруто робко замирало в тяжёлой груди, когда налитые жгучей злобою глаза обращались к нему с твёрдыми утверждениями о грешности связей с человеком своего пола. И казалось ему, что ярость их обращена на него, и все они таят к нему леденящую злость. И больно ему было от осознания, что друзья, которых он считал родными и в любой момент был готов излить им душу, воспылали беспочвенной ненавистью к отличным от них, потому что так делали их родители, потому что так было нужно. Завершающим ударом для парня стали слова родителя, у которого в один из смутных дней он, не выдержав внутренней тревоги, решился спросить об этом. Наруто помнил, с каким напряжением отец тогда осмотрел его с ног до головы, будто бы задаваясь вопросом о здравости его рассудка, а затем со сталью в голосе отчеканил слова, которые раскалённым лезвием вре́зались в его мечущееся детское сердце. Узумаки едва смог сдержать слёзы. Внутри словно что-то с громким треком оборвалось. Мужчине нельзя спать с мужчиной, как с женщиной, потому как это грех, непростительный грех – мерзость и срам, подобный бесчинному влечению к скоту. Если вдруг мужчины возжигались похотью друг на друга, предавались постыдным страстям, заменив естественную связь с женщиной, то обязаны были получить должное возмездие за заблуждение и измену противоестественному. Такова была воля Божья. Говорил грубо и с наставлением, придавливая к половицам лишь одним своим непреклонным взглядом. Он являлся довольно набожным человеком и раньше даже водил их в детский церковный хор, пока в более осознанном возрасте сыновей не наткнулся на их протест и сильное нежелание. Не в его правилах было прибегать к насильственному или моральному принуждению, поэтому он смирился с выбором подопечных. Но на его мировоззрение это, разумеется, никаким образом не повлияло. В тот роковой день Наруто с невысказанной горечью убежал в комнату, пробыв там всю оставшуюся половину дня. Липкий страх охватил его незримыми путами, и холодная дрожь тяжёлым свинцом расползалась в брюшине. Значит, он тоже осквернённый? Тоже достоин смерти и ненависти окружающих? В душе его нестерпимо свербело, и весь он трясся в ознобе, отчаянно хватая ртом воздух и пытаясь сдержать рвущиеся слёзы. Накажет ли его Бог? Так ли сильно он провинился? С искренностью и неисчерпаемой преданностью к Господу он взмолился тогда Всевышнему Отче, на коленях умоляя простить его за все содеянные согрешения. А чуть позже, когда коленные чашечки стали сильно саднить, он, бездумно мечась глазами в пёстром круговороте плывущей комнаты, свернулся маленьким клубком на кровати, не прекращая шептать все известные молитвы в маленькой, но горячей надежде, что за его раскаяние и малость лет над ним смилуются. И только когда в комнату бесшумной тенью скользнул Саске, плотину самообладания разорвало вконец. В опускающейся темени вечера он глушил рыдания в родном плече брата, стараясь спрятаться в нём и найти чаемого утешения. Он слушал его сбивчивый поток слов и своим молчанием подтверждал убеждения взрослых, от этого Наруто становилось только невыносимее. Но позже, когда в уши забилась вкрадчивая тишина, и он лишь беззвучно кривил губы в отголосках бушующих имоций, тягучий шёпот брата опалил его лёгкие согревающим теплом. Наруто знал – Саске никогда не врал ему; всегда говорил откровенно, прямо и, возможно, весьма жёстко, но никогда не лелеял пустых надежд и не лукавил. Он объяснил ему всё, что волновало его беспокойное сердце так, как всё было на самом деле, ничего не утаивая и не приукрашивая. Он вновь убедил его в том, что их отношения не являются чем-то ужасным и грешным, так как влечение между ними мимолётно и несерьёзно, а поэтому не несёт за собой никаких плохих последствий. И Наруто поверил. Снова. Тогда с его души будто свалился огромный булыжник – он услышал то, что успокоило его, и на тот момент это было главным.