Юная страсть

Немногим позже, когда Наруто отставил терпкую тему отношений в дальний угол, изредка поглядывая на неё издалека и не решаясь приближаться, он, сам того не подразумевая, пытался зайти к ней с другой стороны с завязанными глазами. Через несколько домов от них жила одноклассница по имени Сакура – весьма сообразительная и смелая девочка, которая вместе с тем обладала очень вздорным нравом и каким-то извечным недовольством, имевшим интересное свойство исчезать, как только в её поле зрения появлялся Саске. Её щёки вмиг заливались матовым румянцем, вся она как-то скованно сжималась, с тревожностью утыкала блестящие зелёные глазёнки в землю и заплетающимся от неясного перевозбуждения языком пыталась вымолвить хоть что-то разборчивое. В такие моменты всё внутри Наруто неприятно сворачивалось в вязкий и непроходимый ком, разливалось в груди горячим раздражением и неожиданной нервозностью, из-за которой он поневоле поддавался внезапному порыву и с насупленным видом незаметно дёргал брата за штанину; и как же отрадно ему было, когда брат отговаривался каким-то кратким, неопределённым словом, наглядно брал его за руку и под плотно сжатые губы собеседницы уводил прочь от точки случайного столкновения. Тогда-то в душе его всё солнечно трепетало и ликовало бравурным кличем певчих птиц, и он, упиваясь чувством некого превосходства, оборачивал голову назад в сторону покинутой, чтобы сполна распробовать это торжествующее злорадство. Раньше, лет так в шесть, в какой-то короткий промежуток своей насыщенной жизни Наруто питал к ней тёплую и совсем невинную симпатию, старался угождать во всех прихотях и обращать её внимания на себя. Вся лёгкая, в простеньком платьице и с тряпичным бантиком в густых розовых волосах, она казалась ему хрупким цветком сакуры, неуловимым и чересчур хрупким, за которым было просто приятно наблюдать издалека, не пытаясь словить или сбить с заданного вольным ветром пути. О большем он и не мечтал: ему нравилось смотреть на её прекрасную улыбку и светлый взор, в особо радостные для неё моменты светившийся искренним счастьем – это уже являлось для него большим подарком. А потом как-то постепенно интерес стал пропадать, окончательно улетучившись с последними лепестками увядшей сакуры в их небольшом палисаднике, и, перейдя в школу, он совсем позабыл об этой мимолётной влюблённости. По мере взросления ему стало крайне важно мнение брата, его участливость во всех его, Наруто, затеях и, конечно же, хотя бы малая доля внимания, которое он пытался отхватить в любое свободное время. Это были вполне присущие потребности для младшего брата, видевшего в старшем наиболее лучшего советчика и близкого человека, но в его случае никак не идеального примера для подражания. Что-что, а они как по натуре, так и по характеру разнились абсолютно, и перенимать что-то больше незначительных привычек у них бы не получилось даже при огромном желании. Да и был ли в этом хоть какой-то смысл? Изредка Какаши также приходил к этому разумному вопросу, когда в пылу горячего настроя порывался поставить одного из сыновей в пример. Ведь и в правду, это было просто незачем. Все мальчишки во дворе, с которыми Наруто имел неплохие отношения, кто постарше, кто помладше, одинаково относились к его брату с некой опаской и недоверчивостью, потому что он, по их словам, казался слишком странным. Под этим они подразумевали его ярко выделяющуюся хладнокровность и внешнюю отстранённость, недоступность, единый образ злого и холодного человека, который в их понимании непременно был больным или, по крайней мере, скрытной и, опять же, не совсем здоровой личностью. Ведь гулять он выходил почти что с сезонной переодичностью, на контакт не шёл, только в очень редких ситуациях, и в мальчишеских интересах участия не принимал, во всяком случае с ними. Однако это не являлось их единственной причиной пустой нелюбви к нему. О второй все предпочитали не распространяться, так как постыдное чувство ревности к девчонкам, чьё внимание отбирал один раздражающий индивид, являлось практически для каждого, заинтересованного вниманием прекрасного пола, чувствительным ударом по гордости. В этом плане Наруто проявлял несвойственную себе выдержанность и доказывать никому ничего не спешил, убеждённо считая, что здесь правда требует тишины. Но на самом деле за, казалось бы, мудрым решением не лезть в дебри истинной сути брата с легкомысленными друзьями, он просто до ужаса боялся, что они, узнав о другой, хорошей стороне Саске, тут же станут для него, Наруто, потенциальными претендентами на его любовь. Но был ли этот страх обоснован в действительности? Свою любовь Саске выражал редко и довольно невыразительно, за исключением тех случаев, когда в нём просыпалась странная тяга к мягкости – это выражалось в долгих порывистых объятиях, нарушать которые никто бы не осмелился, самых разнообразных прикосновениях в стенах дома или за его пределами в уединённых местах, когда тело поневоле пылало в огненной страсти активных ласк, а также слов. Учиха был далеко не разговорчив, однако те нечастые и потому столь важные слова являлись для Наруто по правде неизмеримо ценными несмотря на то, что действия брата говорили куда больше и чувственнее любых сентиментальных речений. Над тем, какая именно между ними любовь, Узумаки в более малом возрасте слишком не задумывался и не из-за того, что не хотел, а просто не видел в ней каких-то существенных различий. Только потом, когда стал засматриваться на другие семьи и их взаимоотношения, в голове у него стало проклёвываться осознание. У его хорошего друга Кибы, задиристого мальчишки с клыкастой улыбкой и бойким, ёрническим прищуром озорных глаз, было две старших сестры и ещё младший пятилетний братик, кроме того родня у него, надо сказать, была огромная и очень плодовитая, оттого в гостях у него всегда было шумно и как-то по-своему тесно. Наруто подмечал то, как Киба относился к брату и сёстрам, видел духовное проявление любви между ними и крепкость семейных уз, которые источали какую-то свою особенную и нерушимую атмосферу. И вроде бы чувствовал что-то подобное с Саске, но, если хорошо подумать, более похожее испытывал скорее с отцом, который ассоциировался у него с мягкими лужицами тёплого света, просачивающегося через окно в его маленькой комнате в окружении сладковатого запаха благовоний, и болезненной, но заслуженной поркой за шалости. А с братом всё равно было нечто иное, отличное от родственных отношений, но близко граничащее с горячим чувством держаться вместе и ни в коем случае не разлучаться на длительное время. Он и помыслить не мог о том, что в один момент его может не оказаться рядом – Наруто чувствовал Саске, точно себя самого, и иногда ему казалось, что они цельны и едины несмотря на то, что не связаны кровно, ровно так же, как и с отцом. Узумаки не помнил, в какой именно момент в своей жизни узнал об этом, но это понимание, с которым он спокойно вырос, никак ему не мешало – Какаши никогда не старался утаивать факт того, что они неродные, и на все возникавшие у них вопросы отвечал исключительно честно и открыто. Думал ли Наруто что-то о своих кровных родителях? Конечно же думал и думал долго и неотступно, а где-то лет в десять-одиннадцать упорно стал доставать этой темой брата. Саске, казалось, особо не заботило своё происхождение и настоящие родители, обсуждать подобное он не любил и старался отмалчиваться, но по его взгляду и нервной резкости действий было предельно ясно, что думать о таком ему, по меньшей мере, неприятно. Правда, под напором младшего всё-таки как-то обмолвился, что до сих пор помнил туманные урывки из прошлой семьи, где над ухом напевал тонкий материнский голос, и осторожные прикосновения грубых рук отца утешали все его быстротечные печали, о других воспоминаниях он не говорил или действительно их не помнил. Однако это было не главным. Главными были те эмоции, которые проскальзывали в его кратком рассказе. Тогда Наруто не мог вымолвить и слова: настолько боялся нарушить ту зыбкую атмосферу, что воцарилась между ними за время непродолжительной беседы, – она была столь непривычна и пугающа, что казалась страшнее любой лютовавшей грозы, и он, не зная себе места, был всецело опутан безысходностью. Извечно горделивый и твёрдый Учиха не привык показывать свои эмоции и редко когда позволял себе давать слабину, но такие моменты всё же имели право на существование, и Наруто по-своему восхищался ими. Они были нехарактерно нежны и проникновенны, и в глубинной тьме раскосых глазах можно было увидеть сакральный оттенок горечи, таинственной и недоступной чужому взгляду. Когда брат обнажал своё сердце, позволяя дотронуться до сокровенных чувств, в его хрустальных миндалевидных глазах поблёскивала подозрительная влага, и душа в торопливом ритме стучала в ушах мощным настойчивым клювом. И Наруто, так и не нашедший нужных слов, сокрушённо опускал голову, до побеления прикусывал пухлую губу в попытке скрыть её дрожь и с судорожным выдохом прижимался к родной груди, целиком расплавляясь в её неукротимом, выжигающем изнутри жаре и во что было ни стало стараясь утолить ноющую боль в отяжелевшей грудине. Злость на свою болтливость и излишнюю пытливость растекалась на языке горькой желчью, отягощая ровно до того времени, пока на макушку в успокаивающем жесте не ложилась мягкая ладонь, и хриплый ласкающий голос не опалял его шею. Ощущать горечь близкого человека иногда бывает куда страшнее, чем переживать собственную.