Юная страсть

Впервые Наруто начал задумываться о ценности жизни, когда вместе с остальными детьми из старшей группы стал периодически находить мёртвых птиц, которые почему-то зачастую оказывались воробьями. Что интересно, так это то, что каждый раз пернатые находились на одном и том же месте, на задней и самой пустующей части обширной детсадовской территории, в окружении кривых кустов сухого крыжовника и красной смородины, опробовать подозрительно крупные ягоды которой не решались даже самые прожорливые зверушки – местность там, сказать честно, была неблагоприятна, растительность в этом участке почему-то толком не уживалась, и живых существ там встретить было достаточно трудно. Собираясь всей большой группой, они осторожно перекладывали ещё, бывало, тёплую тушку почившей птахи на какую-нибудь дощечку и по очереди чистосердечно высказывали ей благие напутствующие пожелания, полагая, что та уже вознеслась на небеса. Подходили к данному делу они с максимальной ответственностью и неизмеримой важностью истинных професионалов, считая своим неотъемлемым долгом провести, как они это называли, «поминальный обряд». По пути к выбранному месту захоронения тщательно выискивали взглядом самые симпатичные цветы и листики, которыми потом аккуратным холмиком обкладывали птицу, бережно уложенную под выпирающими корнями большого старого дуба. Наруто мог долго и неотрывно смотреть на безжизненное тельце окостеневшего воробья, с дрожью в сердце ожидая, что через несколько мгновений это маленькое существо чудесным образом оживёт; его тоненькие скрученные лапки дрогнут, тронутые неожиданным тремором, серое брюшко поднимется, вобрав в лёгкие живительный воздух, и птаха, словно в доброй сказке с хорошим концом, приоткроет свои прелестные угольки круглых глаз навстречу солнцу, в коих снова зародится стойкий огонёк жизни. Однако чуда так и не происходило. И тогда Узумаки, раздосадованный неприятным исходом, огорчённо глядел на уже украшенное место «захоронения» и непрерывно задавался одним и тем же вопросом, на который никто не мог дать ему точного ответа. Каково это – умирать, улетая в неизведанные дали вместе со струящимися порывами неумного ветра? Что скрывается за тайным шёпотом деревьев и недосягаемым небом, из раза в раз сменяющимся новыми капризными красками, сотворёнными руками Великого Творца? Даже Саске, уже позже ставший лучшим учеником в своём классе, не знал ответа. А Наруто со скорбью взирал в необъятные просторы небосклона, наивно надеясь, что там жизнь не заканчивается, и есть кто-то, кто заботливо наблюдает за ними, оберегая его и брата незримыми крыльями. Отец говорил, что живая сила искренней веры поистине огромна и способна творить чудеса; и Наруто верил, хотел верить даже невзирая на насмешливые взгляды неверившего Саске. В лет так десять, он, будучи заядлым троечником и бездельником, к большому удивлению отца стал активно помогать пожилой бабушке, живущей по соседству, учитывая, что даже в собственной комнате он крайне ленился прибраться. Сначала по её случайной просьбе, а потом уже сам стал с готовностью предлагать свою помощь, получая невероятное удовольствие от чувства гордости, которое согревало его сердце при каждом удивительно милом прищуре благодарной старушки, которую звали Айка. С воодушевлением ещё совсем хилый, неокрепший мальчишка бегал к реке и в одиночку таскал большие железные вёдра с водой; в холодные сезоны охапками носил дрова с улицы в расхлябланный сырой вдовий дом, из-за отсутствия мужской руки брался за любую посильную работёнку, не требующую вмешательства взрослых мужчин, и беспрекословно выполнял все её скромные просьбы, почитая это теперь своим непременным долгом. После оказания услуг тётушка Айка не отпускала Наруто, пока не удостоверялась, что тот оставался полностью сыт и доволен. О, как хлопотала она перед её юным гостем в такие радостные для неё моменты, как обхаживала и холила это прекрасное, прилежное дитя, без остатка даря всю ту горячую любовь, некогда бережно припасённую своему погибшему сыну, ему одному – ведь только он не забывал о ней в череде серых будней, и только он возжигал в её истлевающем сердце огонёк любви к жизни и стремлению встретить завтрашний день с улыбкой. Часто, приходя со школы, Наруто наталкивался на полную тарелку румяных пирожков, аппетитно выглядывавших из-под знакомого расписанного витиеватым орнаментом полотенца, или какого-нибудь пышного пирога с вареньем, запах которого был столь же необыкновенен, как и любые другие изделия, созданные руками этой очаровательной женщины. Ровно две зимы ему потребовалось на то, чтобы создать с ней узы доверия и заботы. И ровно через две зимы нити, казалось бы, крепких уз внезапно разорвались, оторвав от его души один большой кусок, пришить который уже было невозможно. Близ церквушки начинала алеть утренняя зорька, и на фоне светлеющего неба уже проступали первые очертания гор. Ни свет ни заря в дом Хатаке пришла неприятная весть о внезапно скончавшейся соседке – дородная женщина лет сорока, являвшаяся старой подругой покойной, придерживая платок у сморщенного в гримасе глубокой скорби лица, просила Какаши помочь с перетаскиванием трупа, потому что ждать подмоги от других мужчин было долго, да и мало кто стал бы делать это всё задарма. Кроме того, нужно было достать с чердака ранее заготовленный гроб и привести тело в нормальное состояние – с этим она и сама справится, главное помочь перенести тело да прибраться маленько. Одна была надёга на доброчестного мужчину, имевшего силу и здравый разум, а муж её, скрипучий старик, откликающийся лишь на намёк на выпивку, мало чем мог помочь, если только подсобить кое-где, да и то...! Мороки с ним больше, мухоблуд чёртов, что с него взять. Знать бы ещё, когда прибудут родственники, чтобы сделать всё как положено и проститься с усопшей... Стоя за спиной отца, Наруто, волей случая проснувшийся из-за небольшой суматохи, неверяще выхватывал бегающими глазами образ жалкой гостьи, пытаясь собраться с мыслями и правильно уловить сложившуюся обстановку. В миг прояснения он понял раз и навсегда, что означает фраза «земля уходит из-под ног». Нельзя было передать словами, какой в тот момент ужас накрыл его с головой, снежной лавиной страшного потрясения перекрыв ему дыхание невидимой дланью. По щекам полились непрошенные слёзы, и от навалившегося на тело отчаяния он готов был свалиться на пол, если бы не упавшая на плечо рука брата и лёгкое, незаметное для других объятие. Саске, придерживая цепляющегося за него в полном беспамятстве парня за локоть, повёл его вглубь дома, понимая, что некоторое время лучше побыть с младшим наедине. Как раз послышался звук хлопнувшей двери, и повисла звенящая, напряжённая нехорошим известием тишина, которая разорвалась с первым же звонким всхлипом светловолосого. Старший безотрадно свёл к сморщенной переносице угольные брови и, сгорая в своей горькой безысходности, привычным жестом прижал дрожащего брата к пылающей груди, начиная мерно покачиваться взад-вперёд, как раньше делала их няня, когда утешала их маленьких, нежно поглаживала по спине и воркующим голосом ласково приговаривала успокаивающие слова. Учиха уважал их милую соседку, иногда даже под напором младшего заходил к ней в гости, помогал, но особо сильных чувств к ней не питал; однако даже так был крайне огорчён и озабочен этой новостью. Старался убеждать себя в своей сдержанности и каком-то глупом безразличии, но чётко ощущал, с какой надрывностью работали его лёгкие, и как зудело в его носу от колеблющихся эмоций. Весенняя капель отбивала свою горестную мелодию, сливавшуюся с прерывистым щебетом птиц и разноголосым шумом во дворе одинокой старушки. Прихваченные лёгким морозом, но уже начавшие таять, сосульки стали медленно утончаться под лучами блёклого светила, отбивая неспешный ударный стук. Наруто оцепенел от страха, когда в пылу нелепого рвения взглянул на белое лицо покойной женщины, недавно вынесенной во двор уже переодетой и уложенной в продолговатый ящик, и глаза её ещё не успели прикрыть – безжизненные, точно стеклянные, устремлённые в никуда, они пронзали сердце своим бездушием; на её побелевшем лице, будто густо напудренном, с большим приплюснутым носом и дряблым подбородком желтоватые белки широко раскрытых глаз блестели холодным блеском – точно начищенный жемчуг. Узумаки в тот же миг поспешил отвести взгляд в сторону, до дрожи в коленях боясь, что её мёртвый взор обратиться к нему. Отец, помогавший нескольким подтянувшимся мужчинам, как только заметил его, пасмурно нахмурился и повелел немедленно идти домой: мол, нечего тут делать, мешаться только. А ноги, словно припаянные к земле, отказывались двигаться с места. И в груди Наруто всё заколотилось бешеным ритмом, и по голове его, сдавалось, забили стопудовым молотом. В глазах резко поплыло, потемнело. Недавняя гостья успела подхватить его за плечи и вывести за ворота, где его уже поджидал брат. Вскоре к дому Айки подъехал местный извозчик в тёмном кителе и чёрной, прикрывающей острый нос шляпе, однако даже её наличие не смогло сокрыть его печали – блёклые губы с чётким аккуратным контуром были крепко поджаты, но не нашли сил скрыть лёгкую дрожь, неотступно бившую и его длинные руки, в коих он, упав перед гробом на колени, заключил безвольные ладони крестной, согревая своим жарким теплом и солёным избытком несдержанных слез. Господин Широ редко когда находил время повидаться со своей крестной матерью: появление своей семьи, новые обязательства и домашние хлопоты заложили уши и истёрли глаза, заставив позабыть о своих прежних заботах и о том, что совсем рядом его ждёт вторая матушка – первая, кровная, скончалась ещё давно, отец пил, и тётушке Айке выпала нелёгкая доля растить его до совершеннолетия. Сама она после его женитьбы дёргать его боялась, почти никогда ни о чём не просила, если на то не было большой надобности, и вообще старалась сильно не тревожить, умалчивая все свои болячки и переживания. Серой тенью глядя из окна на скапливающийся у дома напротив поток людей, Наруто не мог сдержать громкого плача, глухо бормоча и бросаясь на запотевшее стекло – его охватывала непрекращающаяся тряска, и весь он, казалось, бился в агонии. – Тётушка, милая тётушка! Пожалуйста, прошу тебя, очнись! – со слепой яростью он отбивался от рук Саске, гневно топал ногами по надсадно скрипящим половицам и истерично прикладывался лицом к прохладному окну, размазывая по нему слёзы и сопли; в призрачном отражении он видел, как раскраснелось его лицо, как скверно заплыли широкие глаза, и бордовые пятна с побагровевших щёк поползли по ключицам. Наруто верил, до самого конца верил, что всё происходящее – одно сплошное недоразумение, страшный сон, созданный его неисчерпаемой фантазией. Однако время текло, сердце нестерпимо бурлило, тревожно сжималось, вот-вот намереваясь вскипеть или разорваться на лоскутки, а он всё не пробуждался. Узумаки не знал, в какой именно момент его начало клонить в сон, помнил лишь утешающую теплоту чужого тела и любимый вкус кипячёного молока, которое брат давал ему при его сильных истериках. И это его ухищрение, пожалуй, было более чем уместно – Наруто как никогда был благодарен ему за оказанную заботу, которую, к сожалению, он проявлял далеко не часто. Через минут десять лишь его сонные всхлипы и сбитое дыхание напоминали о его недавнем припадке. Та роковая неделя прошла смутно, сумбурно. Половину этого времени Наруто практически не помнил, всё как-то очень незаметно забылось, стёрлось из его памяти невидимым ластиком. Когда эмоции поутихли, наступило лето, и постепенно он стал восстанавливаться. Жизнь вроде бы вернулась в прежнее русло, позволил вдохнуть свежий воздух полной грудью. Всё вокруг снова трепетало, заполнялось заливистой трелью птиц и покрывалось благоухающей зеленью. Вот и парень, сдавалось, расцвёл: на его лучистом лице вновь играла широкая улыбка, и глаза светились детским задором. Только приходя на скромную могилку в самой глубине заросшего кладбища, Наруто позволял себе погрустить, совсем не долго, но столь упоённо, что на его самозабвенный зов вместо грозных стай гогочущих ворон прилетали любопытствующие воробьи, а иногда даже осмелевшие синицы с тенью интереса крутили крупными головками у его коленей, посвёркивая своими круглыми глазками. А он вполголоса напевал отрывистым голосом полюбившиеся песни, которым тётушка Айка ещё при жизни учила его меланхоличными вечерами – пела она мелодично, звонко и громко, так, чтобы заглушить сверлящую боль в больных ногах, покрывшихся синими ветвями вздутых вен и ужасными гнойными язвами. Парень помнил тот устойчивый запах трав в её доме, звенящее одиночество и постоянную, забивавшуюся в нос сырость, отображавшуюся на белом потолке серыми пятнами; помнил и её жалобные стоны, подавлять которые сил у неё уже не было; Наруто старался не обращать внимания на её заплаканные глаза, в коих ещё плескалась горестная влага, когда заходил к ней в гости без раннего предупреждения. Знал, что болела она сильно и болезненно, но пытался не думать об этом. Долгими ночами молился перед иконками, просил вечной жизни всем своим близким и отдельно отмечал больную соседку в надежде, что его просьбу обязательно услышать и учтят. Но её не услышали, отмахнулись, и её не стало. И тогда Узумаки внезапно возгнедовал на Господа, обратил весь свой буйный гнев и свербящую боль на него. «Зачем же возносить его, отдавать любовь и жизнь свою, если он – пустое слово?!» – в один из смутных дней своей кровоточащей скорби он кричал сорванным голосом, громил комнату и, переполненный неукротимой злобою, свирепствовал, безжалостно срывал с головы волосы, раздирал ногтями нежную кожу рук и кидал иконы на пол. В то время отец был угрюм и тих, сидя за столом громовой тучей, он источал затаённую злость, что было для него очень несвойственным явлением. Однако вопреки своим жестоким желаниям, сидящим в горле жарким негодованием, он сумел сдержаться и перетерпеть накативший шквал пылких чувств. Был ли он в состоянии затушить разочарование сына к Богу, подобно папиросному окурку? Что он мог сказать ему, какие красноречия и усилия употребить, чтобы выразить ему своё ясное мировоззрение и понимание действительности, не применяя своей суровости? Какаши утопал в смятении: как оказалось, объяснять то, в чём сам был не до конца уверен, было делом нелегким и скорее безнадёжным. Наверняка стоило позвать Митсу, она то уж точно нашла бы подходящие слова и правильный подход к Наруто. Однако звук шагов, судя по всему, старшего сына, направившегося к соседней комнате, заставил его внимательно прислушаться в томительном ожидании дальнейших событий. Грохот затих не сразу, он ещё долго вибрировал в ушах, словно бы отчаянно пытался зацепиться хоть за что-то незначительное, но оказалось напрасно. Когда же в доме воцарилась стелющаяся тишина, мужчина смог выдохнуть с облегчением. Саске, надо признать, как никто другой знал, как грамотно воздействовать на рьяный характер брата. Несмотря на их регулярные ссоры, недопонимания и громкие скандалы, они являлись друг для друга одновременно и самой лучшей поддержкой, незыблемой опорой во всех выдавшихся трудностях, и потенциальными конкурентами – главными, достойными, гордыми в своих поставленных целях и достижениях. Для Хатаке осталось загадкой, что тогда творилось в комнате сына. Из-за опасений случайно нарушить образовавшийся покой, он предпочёл не заходить к ним до самой ночи, решившись заглянуть только около полуночи, когда двое уже спали. Представшая перед глазами картина отобразилась в его расслабленно прикрытых глазах долей искреннего недоумения; Тесно и причудливо переплелись они в цепких объятиях полуобнажёнными телами, поглощаемые львиными бросками зловещих теней, что отбрасывала толстая, ещё совсем новая свеча – вся она струилась янтарным светом, мощной волевой силой и покорной нежностью к мудрым ликам святых, которые теперь были поставлены в прежнем порядке. Грудь Мужчины на мгновение дрогнула в беззвучном смешке: он не мог себе и вообразить, какую же на самом деле власть они имели друг над другом. После больной потери в лице дорогого человека Наруто считал, что ничего больше не заставит его сердце болеть с такой же невыносимой болью, ведь, как ему казалось, он уже пережил то трудное время и отныне мог относиться к подобному более спокойно. Однако осознание своего глубокого заблуждения настигло его через два года. Когда в ласковую пору жаркого лета его младшего брата резко не стало. Конохамару – так звали внука бывшего, ныне уже покойного председателя колхоза, был мальчишкой бойким, с резкими чертами дерзкого лица и соответствующим характером, из-за которого он частенько попадал в различные передряги и давно уже свыкся с болью каждодневной порки. Узумаки считал его вторым своим некровным братом, и, несмотря на разницу в возрасте, уважал его как своего единомышленника и преданного друга, который без лишних колебаний соглашался даже на самые безрассудные затеи. Но вопреки необузданному нраву он чтил светлую память своих покойных родителей, слушался наставлений старших и в их глазах старался являться, если не покладистым, то, по крайней мере, солидным и деликатным мальчиком; но это, впрочем, его чрезмерной проблемности, зачастую влекущей за собой как физические, так и моральные убытки, никак не исключало. Наруто нравилось чувствовать себя учителем, поучающим неразумных и наставляющим на «путь истинный»; нравилось, что Конохамару беспрекословно слушался его, видел в нём недооценённую личность и, желая во всём ему подражать, сам того не понимая, гладил по лоснящейся шёрстке его гордое мальчишеское самолюбие. Никто тогда и подумать не мог, что в один из ничем не выделяющихся дней он, будучи семилетним мальчишкой, покинет этот мир. По словам старого рыбака, решившего тёплым деньком прикорнуть в своей лодке в ожидании клёва, мальчик резвился в озере с ещё несколькими такими же звонкими детьми, пока вместо счастливого смеха от них не стали доноситься тревожные возгласы. Говорит, пока очнулся да понял в чём дело, пацан уже с головой погрузился под воду, и на поверхности кроме сильных всплесков и пузырей ничего нельзя было разглядеть. Старик всё сразу же побросал и опрометью кинулся на выручку, однако из воды достал уже бездыханное тело – засосало в какое-то образовавшееся на дне завихрение, из которого даже ему самому, грузному мужчине, чудом удалось выбраться: в последний момент успел уцепиться за длинную корягу. Тот светлый день омрачила ужасающая новость; на лицах женщин отображалась мучительная скорбь, сравнимая лишь с собственной потерей. Мужчины же, по природе не отличавшиеся большой эмоциональностью, отреагировали с той же поражённостью; в их сердцах также тлела скорбь. Наруто так и не смог увидеть лица Конохамару, поскольку родственники пожелали хоронить его закрытым. Однако ему предоставилась возможность лицезреть необычайно болезненную картину прощания. Он явственно ощущал, как сердце его, отяжелевшее, неподъёмным якорем упавшее на самое дно нутра, тонкими струнами разрывалось на волокна, когда безутешная в своём безграничном горе бабушка ложилась грудью на закрытую крышку гроба, окропляя его своими неосушимыми слезами. Он опускал голову и закрывал уши до сплошного гула, лишь бы не слышать, как она молит о своей смерти, просит забрать с собой и не терзать её, грешную, такими чудовищными муками. В немыслимом душевном томлении она воздевала тонкие, пронизанные венами руки к небу, обессиленно пыталась вознести себя на алтарь, отдав свою искорёженную душу взамен на жизнь святого, ни в чём не повинного ребёнка. Слышал ли в тот момент её Господ? Чувствал ли те невыносимые страдания, которые изрезали её изнутри? Наруто не знал. Уже ничего не хотел знать. Он, пристыженный своим присутствием, отводил взгляд вглубь собравшихся людей, которые были подобны чёрному морю, опечаленно рябившему после злополучного шторма и с завывающей тоской ветра омывавшему прибрежные скалы вокруг себя. Над их головами чёрными тучами кружили стаи обезумевших ворон, с неустанной беспрестанностью размахивавших смолистыми крыльями и оглушавших округу своим зловещим, раскатистым карканьем, а глаза их блестели плотоядностью, неотрывно устремлённой в пока ещё пустую отверстую могилу. Старое, точно вековое дерево, рыхлое тело пожилой женщины страшно гнулось, противоестественно ломалось, резко изгибалось в немыслимых позах истинного отчаяния и отдавало старческой немочью, нечеловеческой болью, мрачной обречённостью гнить на этой земле заживо. Одной. Только взглянув на мучнистые дорожки от слёз на впалых щеках изнемогавшей старушки, закатывающиеся под бездонные веки глаза и её сокрушённый скорбный вид, Наруто сгорал в огне воспалённых лёгких, задыхался незримым смогом нагнетающего купола возбуждённых птиц и, кажется, проваливался куда-то в пропасть. Тогда он не смог извергнуть из себя ни слезинки – до конца погребения его взор остался всё так же непозволительно чист и сух. Только по прибытии домой он позволил излить душу в диком, накатывающем нестерпимыми толчками крике. В тот день он не позволил кому-либо войти к нему в комнату, вознамерившись выпустить всё скопившееся в одиночку. Без лишних глаз и утешений. Только иконы остались его безмолвными наблюдателями, тронуть которые он больше не посмел, так как верил. До сих пор верил вопреку всему и вся. Потому что обещал себе не отступать от своих слов, данных перед Богом. Ведь все они были любимы им? Все ценимы и значимы; таящие в себе какое-то предназначение? Так ведь?