Юная страсть

Наруто был неугомонным и шаловливым ребёнком, извечно ищущим приключений на свой несносный зад. Но что насчёт Саске? Так ли послушен и спокоен он был, как могло показаться на первый взгляд? На самом деле это было далеко не так – несмотря на отличительную черту своего образцового поведения по типу взрослой рассудительности, Учиха, как и свойственно всем детям в его возрасте, также умел неплохо бедокурить напропалую и частенько ввязываться в сомнительные авантюры, вследствие чего иногда мог получать не меньше младшего. Но, правды ради, он всё равно оставался ребёнком с довольно развитым интеллектом и благоразумностью – эти его качества отец уважал больше всего, поскольку знал, что в случае чего на него можно положиться без особых опасений. Наруто, к слову, совсем уж дурачком тоже не был: испытав на себе уйму нехитрых наказаний от старшего поколения, он вырос сметливым и изворотливым, что очень способствовало в исполнении новых, более изощрённых идей. К тому же он имел отличную сноровку, приобретённую в мелком, почти что повседневном воровстве – эдаких вылазках за «провизией» на колхозные поля или же в чьи-то личные огороды, на которые он, брат и ещё несколько других ребят периодично выходили, дабы пополнить домашние запасы. Однако по большей части это определение было обычной отмазкой, ибо проделывали они это скорее из обыкновенного озорства, нежели из каких-то благих помышлений. Но, надо сказать, взрослые, если, конечно, не являлись принимающей стороной, не сильно-то и возмущались, а иногда даже за подобные набеги одаривали похвалой. Потому что помнили себя такими же возбуждёнными озорниками и понимали, что отнимать такое «развлечение» всё равно не выйдет. Более того они имели с этого неплохой процент, и грех будет сказать, что были этим недовольны – что уж там, иной раз даже просили своих сходить ночью за дополнительным прикормом для скота или бытовых дел, обещая что-нибудь мелочное взамен. Главным запретом было не громить личные огороды и не хватать что-то существенное или то, что по-сути совсем не нужно, так как это уже называлось обыкновенным дурачеством и переводом продуктов. Однако, если всё-таки эти табу нарушались, родители были вынуждены возмещать ущерб – это чаще всего обходилось в возрате тех же испорченных продуктов. За такое, как правило, слишком не бранили с учётом, если между домами не присутствовала вражда. В плохом случае это могло принять более серьёзные обороты. Добыча воспринималась детьми как своеобразная игра и способ интересно провести свой досуг, при этом получив что-нибудь пригодное на халяву, но в их глазах это уж точно не являлось воровством. В более взрослом возрасте обычная тяга к адреналину приняла уже иную подоплёку, предполагаясь благом для семьи и каким-никаким подспорьем для хозяйства. А одобрение взрослых как никогда окрыляло их юные сердца и побуждало бежать сломя голову на новые свершения.  Какаши никогда особо не ругался, но и поощрять сыновей также не спешил, убеждённо считая, что в будущем подобное занятие может вылиться в весьма нехорошие последствия, поэтому иногда всё же старался остужать их пыл хотя бы ради профилактики. Но даже так он понимал, что из всего сотворённого его воспитанниками знает лишь ничтожную часть, половина из которой вилами по воде писана. Как бы там ни было, но дело это было нелёгким и отнюдь не каждый бы решился на такой проступок – Наруто заверял, что только самые смелые могут пойти на такое, как бы завуалированно намекая на свою неповторимость и особенность своих несокрушимых «приспешников», коих из целой аравы друзей и знакомых насчитывалось сравнительно немного. Усердно и кропотливо составлялись целые планы и схемы для успешного выполнения задуманных вылазок, исход которых напрямую зависел от компетентности реализующих лиц. И только познавшие неприятные последствия своего небрежного подхода к данному исполнению знали, что не следует бросаться с места в карьер раньше времени и лучше немного покорпеть над осуществлением грандиозных замыслов, чем подорвать всё к чертям собачьим одним неверным действием и по нелепым стечениям обстоятельств раскрыть всю конспирацию. Ведь из-за одного облажавшегося могли пострадать все участники. Больше всего опасений в таких планах вызывали те дворы, в которых имелся хозяин, потому что там, где присутствовал мужской дух, лежало и ружьё, предусмотрительно заряженное крупной солью. Не дай бог засечёт – побежишь куда глаза глядят даже в полнейшей темноте, лишь бы не поймать небольшой «подарочек» от палящего во все края старика, авось промахнётся – пронесёт. А коль нет, то придётся искать всевозможные места спасение и прибегнуть ко всему, что хоть мало-мальски поможет снизить серьёзность понесённых ранений: Узумаки, почувствовавший на собственной коже боль солёной пули, отмокал часа два, сидя на своей многострадальной части тела, в ту злополучную ночь отхватившей весьма жестокую расплату за вторжение, в тазике холодной воды, которую Саске тогда милосердно для него приготовил. Благо, дома нашлась какая-то лечебная мазь, и через несколько дней от его причудливой походки уже не осталось ни следа. Ещё, бывало, специально от таких вот мелких разбойников местные жители огораживали забор колючей проволокой, на которой, если не повиснуть, то кожу изрезать можно точно, так ещё и дома получить за порванную одежду. Но это ещё что! Однажды ребячья компания забрела на большой участок старого пасечника, у коего, по слухам местной шпаны, в сарае хранились огромные топоры для разделки человечины – говорили, что когда сарай этот был открыт, там видели кровавые следы и чьи-то кости, судя по всему, человеческие. Стоит ли говорить, что всё это было простым вымыслом, придуманным каким-то великим фантазёром? Но тогда это считалось тайной, которую они были обязаны скрывать от взрослых и впоследствии своей так называемой облавы устранить лично, героически раскрыв злодеяния злобного старика. Было предположение, что там сидят заложники, и восьмилетний Наруто во что бы то ни стало намеревался вызволить их на свободу. Саске, как самый старший в компании, предпринял попытку остановить его, но дело это уже было гиблым: если Наруто что-нибудь решил для себя, то отговаривать его уже было поздно. Поэтому вылазка всё же состоялась. Однако, как часто бывает в таких ситуациях, в ходе операции что-то пошло не по плану. Группа из шести детей разделилась поровну, решив ещё захватить с собой несколько медовых сот из ульев, коих во дворе насчитывалось более десяти домиков. Оставшиеся же члены команды, осмотрительно взявшие лом для раскрытия замка на том сарае, принялись зверски его ковырять, недоумевая от сложности данного занятия: кто же мог знать, что в действительности это будет в разы труднее, чем представлялось в голове? Но после усердного двадцатиминутного колупания чёртов замок стал неохотно поддаваться, и стоило деревянной дверце побеждённо скрипнуть, обдав их пыльным дыханием, как внезапно откуда ни возьмись послышался грозный собачий лай и приближающиеся вопли остальных ребят. Как оказалось, у деда имелась собака. Огромная, чёрт возьми, охотничья собака, которая, к тому же, жила на заднем дворе дома без цепи. Вот же! Стоило собрать о нём хоть какие-то достоверные сведения. Но думать об этом уже было поздно – следовало как можно скорее уносить оттуда ноги, иначе имелись все шансы в скором времени не досчитаться костей. Лом сам собой отлетел куда-то в сторону несущейся к ним псины, а они не чуя под собой ног тотчас кинулись к сетке. Громогласный лай разбудил хозяина; в коридоре вспыхнул янтарный свет, и вместе с нечленораздельными криками неудавшихся воров металлическая сетка эпично рухнула под их весом. Сказать, что вышедший на крыльцо в одной рубахе пасечник был потрясен, не сказать ничего. Наруто отчётливо запомнил, как ошарашенно расширились его узкие глаза, и захваченная впопыхах винтовка глухо приземлилась у его босых ног. Грушевидное лицо раскраснелось, седая шевелюра, сдавалось, не менее поражённо встала колом; а челюсть в прямом смысле этого слова отвисла от нахлынувшего удивления – на долю мгновения Узумаки даже стало жаль его, но своё невыигрышное положение заставило задуматься о более тревожащих на данный момент вещах. Он и брат занимались ключом, потому остались полностью невредимы, ещё парочка мальчишек была нехило искусана потревоженными пчёлами, но вполне устойчиво стояла на ногах, а значит, все они могли благополучно смыться с места преступления, не боясь, что их личности будут раскрыты: мужчина этот бы подслеповат и в темноте их лица разглядеть не смог бы в любом случае, если только узнать по голосу да выкрикиваемым именам, и то вряд ли. Однако ни один из них так и не тронулся с места, поскольку самый младший соучастник из их состава, которому выпала доля нести вытащенные соты, подвернул ногу и бежать дальше не мог. А второго ровесника Наруто, с рождения являвшегося медленным мальчиком, схватила за кофту таки добежавшая собака. Правда, старик её сразу отогнал, и большого урона она нанести товарищу не успела. Но убираться пострадавшим уже было определённо поздно – дед-то на удивление оказался достаточно крепким и быстрым, поэтому без особых усилий забрал в заложники сразу двоих ребят, словно щенят ухватив их за шкирки. Давать заднюю и по-крысиному кидать своих на растерзание прослывшему людоеду никто не собирался, так как это считалось подлым, непростительным для них предательством. Мысленно попрощавшись с родными, они сдались. Родительской порки на следующий день было не избежать. К тому же, взрослым пришлось возмещать пасечнику причинённый ущерб: кто-то старался отделаться деньгами, кто-то своими домашними продуктами в виде молока или хорошего куска мяса. Но не это было главным – главным было то, что тайну истинной сущности злобного старика им всё-таки удалось раскрыть. Никаким злобным он на самом деле не являлся, а довольно мудрым и радушным пожилым человеком, который под старость лет решил заняться пчеловодством – оказалось, именно у него отец и покупал их обожаемый мёд. Когда они всей командой следующие несколько дней помогали пасечнику ставить новую сетку, не преминули спросить его о страшных слухах, на что тот лишь посмеялся; тогда мужчина, не переставая странно улыбаться, повёл их в сарай. Ребята мешкали, до сих пор обуреваемые сомнениями, однако любопытство всё-таки взяло над ними верх. Правда оказалась столь простой и одновременно нелепой, что хотелось провалиться сквозь землю за свои предрассудки. Как позже рассказал старик, на большой чурке он раз в неделю рубил для своей собаки кости, которые покупал по дешёвке у имевших скот соседей. Об убийствах и преступлениях и речи никакой быть не могло. Ещё больший стыд ребята испытали, когда дедушка за проделанную работу вручил им большую банку кристально чистого липового мёда. Этот опыт научил их не смотреть на незнакомого человека с пустой, навязанной другими людьми предвзятостью и не лезть во двор каждого подозрительного человека. Самым запоминающимся случаем на практике Наруто стал дом поистине своенравной и зловредной женщины-колотовки, после личного столкновения с которой он раз и навсегда покончил со своим лиходейством. Саске тогда только обрадовался этому, ведь мысль того, что ему больше не придётся участвовать в этом дерьме из-за присмотра за неугомонным придурком, более чем устраивала. Но тот случай, признаться честно, и правда был весьма яркий, будоражащий. Бабка эта в посёлке прослыла потомственной ворожейкой, по словам верующих умела заговаривать разные болезни, снимать порчи и душевные бучи. А в огороде у неё, каждый год впечатляющем своим богатым урожаем, всегда был завидный порядок. Только вот ни с кем она им никогда не делилась, могла со спокойной душой отдать скоту ненужные овощи – те же хорошие помидоры или огурцы – но никак не поделиться хотя бы с дворовыми детьми. Непомерно тучная телом, с багровым щекастым лицом и седым лоснящимся пучком волос, непрестанно кряхтя и бранясь, она ходила вокруг своего дома неизменно угрюмая, опирающаяся на кривую трость и недобро озирающаяся. И, когда кто-нибудь проходил мимо, такой иной раз страх его охватывал, что уставиться на тебя да проклянёт нехорошим словом, что люди вообще старались обходить этот дом стороной. Однако посёлок-то небольшой был, и хочешь не хочешь, а когда-нибудь всё равно столкнёшься с ней на одном пути. Если что плохое случалось в семьях, находили на своих участках какие-то ведьмины подклады из распотрошённых тушек животных и неясных подпалённых тряпок, то сразу же гнали всё на местную ворожейку, без разбирательств обвиняя её во всех грехах и совершенных на зло деяниях. Она, впрочем, никогда этого нe опровергала, вела затворённый образ жизни и, кажется, совсем выжила из ума на старость лет. Из-за её ворчливости и крайней недоброжелательности дети ее очень не любили, всячески насаждали ей раздражающими криками и украдкой забрасывали её крыльцо яйцами, гнилыми помидорами – в общем, чем придётся. Громко хохотали на её восклицания и грозную ругань, грязными плевками выбрасываемую из её трухлявого, уродливо размыкавшегося рта, откуда, будто из тёмной проруби, сверкал единственный золотой зуб. Но при этом никто не решался переступить не то что порог её дома, а даже ступить ногой к ней во двор – это доказывало, что она держала в страхе многих, не только детей, но и взрослых. Однако отчаянные люди, погрязшие в отчаянии своих бед, болезней, беспрестанных несчастий, вопреки всем суевериям обращались к ней за помощью. Что они отдавали взамен, для всех оставалось загадкой, но результат её работы, по словам свидетелей, действительно был. Одним летом у колотовки большая, набравшаяся сил яблонька дала хорошие плоды – больших спелых яблок было настолько много, что молодое деревце стало невольно клониться к земле от такого перевеса. А урожай, что интересно, ни она, ни даже вороны клювать не стали. Так они и гнили, никем не опробованные. Стоило Наруто поглядеть на это безобразие, как он сразу же подключил своих самых верных друзей к разработке нового плана. Саске в свою очередь шибко задумке не противился, потому что был целиком и полностью подкуплен аппетитным описанием любимых помидоров, которых, по словам брата, там также находилось в избытке. Особой осторожности можно было не придерживаться – старуха была полуглухой и слепой на один глаз, а уж бегать она и вовсе была не в состоянии. С собой Узумаки позвал лишь двух парней, с тенью жадности посчитав, что добыча в этот раз лёгкая, а значить, чем меньше позовёт, тем больше достанется им с братом. Первым мальчишкой стал клыкастый забияка Киба, вторым патлатый, развинченный парнишка, не так давно взятый из детдома местным трудягой для работы на полях. С виду он казался совсем хлипким, тщедушным ребёнком, которому при всех его десяти годах нельзя было дать больше восьми. Его, по правде говоря, было жаль – Наруто часто таскал ему из дома еду и с одобрения отца дарил некоторые игрушки, потому что отчего-то не мог устоять перед печальным взглядом тускло-зелёных глаз, которые так и хотелось развеселить, осыпать яркими искрами счастья. Аято, так звали этого мальчика, был очень забитым и искалеченным жизнью, при обзывательствах в его сторону он, вместо того, чтобы всадить обидчику по носу, испуганно опускал вниз голову, при этом что-то невнятно блея себе под нос. Из-за этой неподобающей в их кругах трусости большинство дворовых мальчишек его и не взлюбило, обозначив всеобщим предметом насмешек и издевательств. Но Наруто не пожелал мириться с такой несправедливостью, а потому бездумно кидался в драку с каждым, кто осмеливался раскрыть рот на его нового друга; здесь уже включался и брат, с которым уж точно никто, кто был младше него, иметь дел не хотел. Да и Узумаки умел хорошо переубеждать левым хуком в челюсть, что желание лезть за повторением отпадало само собой. К бабке они решили идти заполночь, взяв с собой вместительную холщовую котомку и небольшую корзинку для помидоров. Собак у неё сроду не водилось, поэтому можно было не переживать за лишний шум и смело перепрыгивать через коротенький деревянный забор. Та ночь была тихой; в высокой, едва шелестящей траве кузнечики разливались пронзительным стрёкотом, и луна безмолвным блюдцем висела посреди синего безоблачного неба. Видимость была отличной, и казалось, что сама ночь решила снисходительно помочь им. Саске сразу же двинулся в сторону грядок с овощами в то время, как трое оставшихся принялись активно трясти яблоню; она обрамляла своей пышной гривою светлый небосклон, медленно раскачивала длинными ветвями и что-то вкрадчиво шептала, начиная тревожно покачиваться. Котомка наполнилась слишком быстро, и, когда старший, собравший в свою корзину всего несколько крупных помидоров, пришёл к ребятам с призывом уходить, те, точно опьянённые алчностью, с немыслимым вожделением собрать все плоды до единого без разбора стали пихать их в карманы и кидать в подолы рубашек. Учиха недовольно нахмурился, как-то неприятно передёрнул плечами, и с силой тряхнул брата за плечо, после чего силком поднял с колен и заставил посмотреть себе в глаза – только тогда со взгляда Наруто словно сошла какая-то мутная пелена, и он уже с осознанностью и долей искреннего недоумения оглядел его с ног до головы; а два друга, будто не заметив их, продолжили с тем же азартом собирать упавшие яблоки, крепкие, словно налитые кровью, с большой кулак. Узумаки попытался дозваться до них, крикнув, что собранного им хватить сполна и уже действительно стоит уходить, но они всё пропустили мимо ушей, словно он и рта не раскрывал. Тогда спину его закололо от странного мороза по коже, Наруто инстинктивно обернул голову в сторону дома да так и застыл, точно ошпаренный кипятком. Там, на крыльце, сгорбившись чуть ли не до самых досок, стояла та самая ворожейка. Свет в избе не горел. В одной руке у неё стремительно горела какая-то полынь, второй она опиралась об трость. Находясь в двадцати метрах от неё, он смог лишь услыхать её зловещее нашёптывание, с которым, казалось, поднимался ветер. Младший вобрал в лёгкие воздуха и что есть мочи закричал, тут же взвалив на плечо полную котомку и схватив за локоть брата: – Бежим, скорее! Она... – в груди одним рывком будто что-то оборвалось, и он, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба, стал беспокойно тормошить зачарованных – всё без толку. Только он оглянулся назад, чтобы удостовериться, что та ещё далеко, как старуха оказалась уже совсем неподалёку, в метрах десяти, не больше. Но как?! Как, если она, он был уверен, передвигалось-то с трудом? Какой тут может быть бег? Она была столь близко, что при свете трескучего огня он смог разглядеть её более чем отчётливо: отбрасываемые от пламя тени охватывали её изжёванное лицо, залегали под морщины и пропадали в опалах её мрачных глаз, полыхавших колдовским огнём. Сомнений нет – зла, как тысяча чертей. Страх сковал тело, и если бы не Саске, стремглав потащивший его к выходу, он, наверное, там бы и остался. Сильнейший вихрь борзым порывом почти снёс их с ног, чудом удалось не снизить темп и одним махом перепрыгнуть забор, который, стоило им отдалиться, сильно зашатался, заскрипел, будто несколько мужчин стали ломать его. Крики друзей заставили резко остановиться и в метрах сорока замереть в страшном ожидании неизвестностного. «Точно колдунья!» – мысленно прокричал в тот момент Наруто и стал суетливо перебирать в голове всевозможные молитвы, которым его учил отец. «Да воскреснет Бог, и исчезнут враги Его, и бежат ненавидящие Его. Как исчезает дым, исчезнут. Как тает воск от лица огня, так погибнут бесы от лица любящих Бога и знаменованных крестным знамением, и в веселье говорящих: радуйся, Пречестный и Животворящий Кресте Господень, изгоняй бесов силой распятого на Тебе Господа нашего Иисуса Христа...»  Не успел Наруто дочитать, как неожиданным образом к ним кубарем со склона покатился Киба. Весь перепачканный, в изодранной одежде и с перепуганными глазами он не мог вымолвить ни слова, только обрывчато мычал и, не имея сил подняться, тревожно указывал в сторону дома старухи. В руке крепко держал оборвавшийся с шеи дедовский золотой крест так крепко, что ладонь стала невольно кровоточить. Времени разбираться в произошедшем не было, не было и сил. Поэтому они, пройдя несколько домов, уселись у одного ждать последнего товарища. А его всё не было и не было. Только через часа полтора, когда они уже начали отчаиваться, где-то в стороне послышались тихие шаркающие шаги, как оказалось, Аято. Они тогда так обрадовались, стали оттряхивать, оглядывать и засыпать его призрачное тело животрепещущими вопросами, однако наткнулись на его очумыло-растерянный взгляд и полное безмолвие. Яблок при нём не было, да и он сам казался очень изнеможённым, словно выжатым. Не мудрено – подумали – перепугался, вот и молчит. Разбрелись по дома в молчании. Добытого урожая уже совсем не хотелось. Хотелось только лечь в свою постель и заснуть, что в скором времени каждый из них и сделал. Разделив фрукты напополам, оставшиеся Наруто оставил в котомке лежать в коридоре. Помидоры, к слову, брат почему-то оставил на дороге, решив от них отказаться. Наутро же, когда Узумаки решил отведать сладкого плода, вместо красных яблок обнаружил сплошное гнильё, вонючую кашу, от которой пришлось в быстром режиме избавиться. У Кибы, как выяснилось позже, оказалось всё в точности так же. А вот Аято ответить так и не смог – от перенесённого ужаса он стал немым и ещё более тревожным, чем был раньше. Никто так и не смог узнать, что произошло с ним в ту злополучную ночь. Через неделю опекун увёз его, как потом говорили, обратно в детдом из-за нетрудоспособности и большой с ним мороки. Киба, кстати, ничего внятного рассказать тоже не смог, говорил только, что муть какая-то напала, что слышать и видеть ничего кроме яблок не мог, и лишь потом заметил чёрный образ ворожейки, страшно размахивающей руками и читавшей что-то на непонятном языке, а всё остальное ровно до того момента, как он очутился возле них, словно вырвалось из памяти. Случай этот был ужасный – Наруто он запомнился на всю жизнь. Никому ничего говорить не стали. А двор старухи обходили за версту до самой её смерти. Желание воровать больше ни разу не посещало его. Потом он ещё доставал расспросами брата на этот счёт, однако, как стало ясно, тот так же мало что мог сказать об случившемся, потому что до сих пор не мог понять до конца всех деталей произошедшего. Правда, верить в магию Саске всё равно отказывался, так же как и в Силу Божью, благодаря которой, как убеждал Наруто, они все и выжили.