Новая жизнь

Леонард

      Всю ночь мне снятся поезда. Иногда они везут меня к мечте, иногда сбивают с ног и разрезают колёсами. Я привык к ночным кошмарам, поэтому стараюсь просто как можно скорее выбросить их из головы и оставить в памяти лишь хорошие сны.       Первое утро новой жизни – это волнительно. Сегодня я увижу настоящую железную дорогу, попробую устроиться на работу, посмотрю большой город, о котором мечтал в юности.       При свете солнца вид из окна кажется вполне уютным: несколько деревьев, детская площадка и другой барак, брат-близнец нашего. Барак старый, местами покрытый мхом, с занесённой снегом крышей. Он выглядит как хитрый дед, наблюдающий за всем вокруг.       На кафеле в туалете обнаруживается несколько плиток с цветами. Я шучу, что их приклеили специально для Бретта. Сам туалет очень тесный, как и ванная комната. Сантехника вся в разводах, на потолке висит тусклая лампочка. Я с грустью вспоминаю туалет и душ в посёлке. Да, они были на улице, а для душа приходилось греть воду, зато там было чисто и приятно.       Чтобы лучше освоиться в новом жилище, я провожу кончиками пальцев по стенам комнаты, кухни, прихожей, ощупываю диван, шкафы, стулья, шторы. Наверное, со стороны это выглядит дико, но Бретт меня понимает, а соседка ещё спит. Быть кинестетиком – значит ощущать мир в первую очередь кожей.       После завтрака я выбираю из своей немногочисленной одежды рубашку поприличнее, на неё надеваю свитер с оленями. Бретт говорит, что он прикольный, но я чувствую себя неловко в такой дурацкой вещи. Будь у меня деньги, я купил бы что-то красивое, но пока приходится носить то, что нам отдали в качестве помощи погорельцам.       Бретт довозит меня до кафе, где у меня назначено первое собеседование. Поезда я решаю посмотреть, когда вернусь. Кафе находится в новом районе, и я какое-то время слоняюсь по улице, разглядывая дома. В нашем родном городе не строят такие огромные высотки, не облицовывают их красивыми панелями. У нас всё делается просто и грубо.       Полный восторга, я захожу в кафе, и настроение тут же портится. Все официанты одеты в одинаковые рубашки с коротким рукавом. Есть шанс, что мне пойдут навстречу и разрешат носить длинные рукава, но скорее всего с моим шрамами здесь делать нечего.       Плохие предчувствия оправдываются. Управляющая кафе не только не соглашается поменять для меня форму, но и заявляет, что раз у меня такие руки, значит, я суицидник, извращенец и наркоман. Переваривая эту информацию, я сажусь в автобус и еду на другое собеседование.       Второе кафе выглядит попроще, но встречают там куда теплее. Здесь нет строгого дресс-кода и шрамы никого не интересуют. Я ободряюсь, но ненадолго. Меня просят показать основные навыки: пройтись с подносом, расставить посуду, обслужить воображаемых клиентов. Всё это элементарно, но тело подводит меня. Я осознаю, что за месяц болезни стал слишком медленным и неловким. Пальцы плохо слушаются, куда-то исчезает былой автоматизм. Я путаю столовые приборы, не могу быстро раскрыть меню, с трудом удерживаю поднос в равновесии.       – Мы понимаем, что с вами произошёл несчастный случай, но мы бы посоветовали вам получше подлечиться…       Я уныло киваю. Здесь возразить нечего.       На третье собеседование я приезжаю уже в подавленном настроении и там лажаю ещё больше.       Выйдя на улицу, я сажусь на лавку и тупо смотрю в пространство. Можно поискать ещё вакансии, но у меня нет сил. Хочется просто исчезнуть.       Когда становится совсем холодно, я бреду на остановку. Надо ехать домой, не хватало ещё заболеть.       Новый дом встречает меня грязными сугробами и старыми замшелыми стенами. Смотреть поезда уже не хочется. Поезд – воплощение красоты и прогресса. Я не могу испортить мечту своим плохим настроением.       В квартире пусто: Бретт ещё не вернулся, Ания тоже куда-то ушла. Я думаю почистить от снега балкон, но лопата осталась в машине, а на ней уехал Бретт. Попинав немного сугробы на балконе, я захожу обратно в комнату и ложусь на диван, уткнувшись носом в стык сидения и спинки. Ткань шершавая и пыльная, не очень приятная, но повернуться нет сил. Я лежу неподвижно. Голову заполняет туман.

Бретт

      Я возвращаюсь с работы поздно. Ехать недалеко, но город скован пробками. В нашем родном городе тоже бывали заторы, но они никогда не достигали таких масштабов.       Ползти в пробке очень скучно. По радио передают чушь. И всё же я доволен. Меня взяли в бригаду, коллеги оказались неплохими ребятами. Я доказал, что чего-то стою как отделочник. Моя хромота никого не отпугнула. Хочется верить, что я начинаю новую жизнь, в которой смогу не допустить былых ошибок.       Открыв дверь в комнату, я замираю. Леонард, отвернувшись, лежит на диване. На нём свитер, уличные джинсы и носки – он явно не переодевался в домашнее.       – Лео! – зову я.       Леонард медленно садится, трёт руками лицо.       – Привет, – говорит он вяло.       – С тобой всё нормально?       – Да, просто устал. Как прошёл твой день? Тебя взяли?       Я присаживаюсь рядом, хвастаюсь новой работой, рассказываю про виды с высоты, про ребят из бригады, про большую квартиру.       – Звучит круто, – вздыхает Лео. – А меня вот… не взяли. Я провалил все собеседования. И вообще теперь не знаю, куда податься.       – Город большой, вакансий много, – пытаюсь успокоить я, но Леонард качает головой.       – Не в этом дело. Я… вообще не уверен, что смогу быть официантом. По крайней мере, пока.       – Что случилось?       Лео выглядит подавленным.       – Пальцы не слушаются. Нет сил. Нет реакции. Не знаю, пройдёт ли это когда-нибудь. Чтобы лечиться, тоже нужны деньги.       – Накопим. Всё решаемо. – Я судорожно пытаюсь прикинуть, сколько будет стоить лечение порезанных сухожилий. Без зарплаты Леонарда будет сложновато. Но ведь это я виноват в том, что с ним произошло.       – Я хочу работать. – В синих глазах Леонарда печаль. – Не хочу быть нахлебником. Не хочу сидеть дома, как никчёмный инвалид. Нужна какая-то работа, где не требуется ловкость.       – Автокурьер, – сходу предлагаю я. – Готов отдать тебе машину. Я могу ездить на автобусе. Если доставлять еду и разные мелочи, сила и ловкость не нужны. Заодно познакомишься как следует с городом.       – Серьёзно? Ты отдаёшь мне кроссовер? – Лео заметно оживает.       – Да, – твёрдо говорю я. – Давай поужинаем, потом поищем вакансии.       Мы варим пельмени, раскладываем их по тарелкам. Я голоден, но еда не лезет в рот. Меня мучит стыд. Я ненавижу себя за то, что по моей вине пострадал любимый человек.       Я убедил себя в том, что всё будет хорошо. Город спасёт нас от прошлого, даст шанс на новую жизнь. Мне важно было в это верить, чтобы не сойти с ума. Но невозможно долго отрицать очевидное: мы оба пострадали душевно и физически. Мы должны учиться жить с нашими травмами. Быть чуткими. Не дать друг к другу упасть в бездну отчаяния.       В рамах дребезжат стёкла: едет очередной поезд.       – Ты сходил на станцию? – спрашиваю я, чтобы отвлечься.       – Нет. Настроения не было. Давай сегодня вместе сходим?       – Давай.       От усталости кружится голова, ногу сводит от боли, но я не могу отказать Лео. Моя мечта — чаще видеть его счастливым.       Станция совсем рядом с домом, но из-за снега и моей хромоты мы добираемся туда минут десять. Мы садимся на лавку и наблюдаем, как мимо то и дело проезжают составы. Большинство из них не останавливается, они лишь гудят, предупреждая о себе.       Я видел поезда в детстве, когда пару раз приезжал с семьёй в столицу. Тогда они впечатлили меня гораздо больше, сейчас же я в основном наблюдаю за Леонардом. Мой Лео светится радостью. Он улыбается, комментирует каждый состав, считает вагоны товарняков.       – Интересно, как это – водить поезд? – размышляет он вслух. – Наверное, круто. Можно посмотреть страну. Давай как-нибудь попутешествуем на поезде? Съездим в столицу и другие города. У нас не очень большая страна, должно получиться не сильно дорого.       – Давай. Когда освоимся здесь и накопим денег.       В свете фонарей танцуют лёгкие снежинки. Может, так и правильно – не копить на жильё, а тратить деньги на новые впечатления. Если эти деньги вообще будут, с нашим-то здоровьем.       Леонард встаёт и направляется к стоящей на запасном пути веренице вагонов. Длинные ноги помогают ему легко шагать по сугробам. Возле ближайшего вагона Лео останавливается. Снимает перчатку, проводит пальцами по железной обшивке. Переходит к цистерне, ощупывает и её. Потом возвращается, на ходу пытаясь очистить руку снегом. Вагоны очень грязные – впрочем, снег вряд ли намного чище. После дня в городе меня подташнивает от выхлопных газов и заводского дыма. Я надеюсь, что это с непривычки и скоро пройдёт. Здесь плохая экология, зато хорошие перспективы. Не хотелось бы уезжать только из-за грязного воздуха.       Мимо проносится ещё один поезд. Кажется, это вечерняя электричка-экспресс. На этой станции она не останавливается. Я вспоминаю, как весело было ездить с семьёй в поезде. Мы с братом тогда ещё были друзьями, родители были живы. Я верил, что всё в мире хорошо и правильно, что в будущем меня ждёт только хорошее. Наивное детское сознание… Сейчас всё поблёкло: и поезда, и сама жизнь. Только глаза Лео светятся в этой хмари, как синие фары. Они освещают мой жизненный путь.       Когда мы возвращаемся в квартиру, Ания что-то поёт в своей комнате. Мы проскальзываем к себе, пока она не вышла. Общаться сейчас уже нет сил.