Монах

      Серафим не находил себе места. После неудачного поцелуя Борис упорно избегал его. Сколько раз случалось Серафиму специально искать встречи, оказываться рядом, пытаться заговорить. Борис только ужасно бледнел, опускал глаза, а чаще всего сворачивал куда-нибудь, исчезал, увидев его ещё вдалеке.       «Боже мой, что же я наделал? Неужели он теперь ненавидит меня?» — думал Серафим, наблюдая издалека за усердно молящимся Борисом и чувствуя, как болезненно сжимается сердце.       Теперь уже другие сны посещали Серафима. Мучительно приятные…       Он лежал где-то под раскидистыми кронами неизвестных деревьев, напоминающих яблони. И вдруг чувствовал лёгкие прикосновения. Это Борис ласково водил ладонью по изнывающему телу. Заметив, что Серафим наблюдает за ним, Борис вскакивал со своего места, смеялся, красивый и свободный. Смех его был похож на мелодичный звон колокольчика. На нём была лишь белая-белая тончайшая ткань, сверкающая в солнечных лучах. Возможно, так одевались люди в лучшие времена или сами ангелы. Борис снова играючи притрагивался к нему и убегал, манил куда-то. И Серафим подавался, срывался с места и в нерешительности останавливался, замирал, не добежав до воды, очарованный и смущённый, с волнением наблюдая, как ткань соскальзывает с юного тела. Как красиво! Он был готов любоваться этим вечно, если бы не сила, влекущая вперёд, ближе. Серафим подходил и, дрожа от возбуждения, заключал Бориса в свои объятия. А тот прятал за ресницами огромные синие глаза и подставлял свои губы под порывистые поцелуи, отдавая ласку в ответ.       Иногда сон прерывался на этом моменте, и Серафим долго ещё не мог унять жар собственного тела, чтобы приступить к обычным своим делам. Иногда же сон принимал неожиданные, даже зловещие формы.       Сегодня Борис после первых поцелуев внезапно рассмеялся и толкнул его в реку. От холодной воды одежда неприятно прилипала к телу. Серафим собирался вылезти, но вдруг что-то привлекло его внимание. Вода в реке. Мутная-мутная, почти чёрная, неприятная, мерзкая, липкая. Она своим холодным телом окутывала его, как огромное чудовище. А вот он посреди этого чёрного пятна, берег далеко, кругом вода, а в ней — неизвестность. Серафим мечется, отчаянно пытаясь спастись, закрывает глаза, стараясь не думать, что там, глубже, в этой страшной тёмной пучине, которая опутывает ноги. Она везде. Серафим задыхается от ужаса и…       Сердце бешено колотилось, когда он с коротким криком проснулся. «Что это было? Теперь и меня мучают кошмары… Надо поменьше слушать рассказы этих придурков», — думал юноша. Вспоминая подробности сна, он не заметил, как Борис уже куда-то пропал.       Пропал, правда, ненадолго. Трудно было бы совершенно не сталкиваться друг с другом в столь ограниченном пространстве. Бесцельно бродя между строениями и предаваясь унынию — страшнейшему из грехов — Серафим увидел, как Борис возвращался от настоятеля. Был он почему-то бледнее обыкновенного, но с каким-то ужасно спокойным, возвышенным выражением лица, в уголках прекрасных глаз даже блестели чистейшие слёзы. Серафиму тогда даже не приходила в голову мысль о том, что тот может поведать кому-либо об его безрассудном признании. Но…       На следующий день Борис осторожно подошёл к Серафиму, несмело попросил разговора. — Я подумал, что ты должен знать… Что… Я рассказал настоятелю о том, что произошло.       У Серафима упало сердце. Его предали. Снова. Неужели Борис позвал его только для того, чтобы сообщить об этом? А он-то надеялся, он-то едва не задыхался от волнения, пока они неспеша скрывались от любопытных глаз и ушей. Дурак!       — Ты..! Зачем?       — Брат Георгий, я не мог по-другому… — пробормотал Борис в своё оправдание. — Это неправильно. Ты одержим и сам не понимаешь этого, но раскаяние поможет. Мне помогло. Я… Я не находил себе места. А потом, всё рассказал, и стало легче. Тебе нужно исповедаться. Господь милосерден. Он простит нас за всё. Прошу тебя!       Борис говорил негромко, но проникновенно, проливая мягкий свет своих глаз на чужое лицо. А Серафим тонул в собственных эмоциях.       — Одержим?! Ты ведь сам! Ты ведь тоже хотел этого! Я люблю тебя, и это плохо? Почему? Неужели мы должны вечно страдать?       — Нет… Но в нашей любви нет места страстям, — голос Бориса дрогнул, но закончил твёрдо. — Всё что я могу — это любить тебя нежной и чистой любовью брата.       — Спасибо, Борис. Но хочешь ты другого… — упавшим голосом произнёс Серафим. — Я хочу другого… Зачем мне такая любовь? Я не вынесу её. Я так хочу коснуться тебя, когда ты рядом… Разве ты никогда не чувствовал чего-то похожего? — юноша осторожно шагнул вперёд, с мольбой протянув к Борису руки. — Скажи мне правду. Скажи хоть что-нибудь.              «Коснись, коснись, — призывно зашептал сладкий голос внутри. — Не бойся. Разве ты не видишь? Он поймёт, он всё поймёт, сдастся. А какая нежная у него должно быть кожа…»       — Не надо, брат Георгий, — лицо Бориса исказилось страданием, он испуганно отступил назад, но через мгновение оказался в сплетении сильных рук.       — Боря… — каждый звук горячим дыханием врезался в кожу. — Боря, милый… Всё хорошо, не бойся, всё хорошо…       Голоса становились всё настойчивее, разъедая и без того затуманенный страстью разум. Серафим прижал юношу к холодной стене, услышав, как тот приглушённо вскрикнул. Руки неумело заскользили по трепещущему невинному телу, скрытому за грубой тканью. Борис не сопротивлялся: безвольно принимая ласки, он как будто старался в этот момент быть отрешенными, быть как можно дальше отсюда и жара тел. Когда ладони Серафима забрались под чужое одеяние, Борис вознёс глаза к небу и прошептал пересохшими губами:       — О, Господи..!       Ни капли сладострастия не было в этом отчаянном возгласе. Серафим внезапно очнулся, с ужасом осознавая, что́ только что собирался сделать, отпрянул. Это был конец. Никогда Борис не простит его… Да и сам он уже себя не простит.       — Почему ты..? Нет, нет, нет, я… Не хотел. Борис! Прости, я ужасный человек, прости! Нет, я не достоин, я не смогу…       Не разбирая дороги, словно безумный, Серафим бросил бежать. Прочь отсюда! От невыносимой страсти, от преступных мыслей, от падения, от навязчивого шёпота.       «А может я и правда одержим? Боже мой, да, я сумасшедший, я последняя тварь! Они все правы. Нет, нет, я нормальный! Я ничего не сделал, я не сделал ничего плохого. Да и не хотел, не собирался. Кому ты врёшь, Сима… А если он расскажет и об этом? Чёрт! Надо было взять с него слова, что не скажет. Вернуться, требовать молчания? Господи, прости! К кому ты обращаешься? Его нет! Тьфу, я уже становлюсь таким же, как все они, эти чёртовы святоши».       Этим же вечером настоятель приказал Серафиму явится к нему. Предчувствуя неприятный разговор, тот предстал перед отцом Алексеем.       — Ничего не хочешь мне рассказать, брат Георгий? — спокойно спросил старик, пронзая юношу взглядом.       — Разве я сделал что-то не так? — в свою очередь спросил Серафим.       — Все мы грешны, — многозначительно проговорил настоятель. — И лишь раскаянием, искренним раскаянием можно искупить грехи свои и обрести спокойствие.       Серафим поднял взгляд. Он прекрасно понимал, к чему клонит настоятель, но наотрез отказывался признавать за собой какую-либо вину. Внутри него поднимался бунт. Очередная дерзость отцу Алексею очень не понравилась.       — Глупец! — прогремел он звучным голосом. — Я даю тебе шанс, а ты только вредишь себе своей гордыней. Мало того, что ты никак не хочешь избавиться от своих пороков, так ещё совращаешь и сбиваешь с пути истинного послушников, позоришь своего отца. А я не позволю царить над нашим домом нечистой силе. Ты заслуживаешь жёсткого наказания за своё поведение!       Спустя время Серафим оказался в своей келье. Настоятель оставил его в наказание взаперти: пороки души здесь исправляли молитвой и голодом. Парень стоял на коленях перед единственным окном и пытался разглядеть небо. Его ноги ужасно болели, а спину жгло от недавних ударов.       «И всё-таки как он мог? А я ведь доверял Боре. Какой же я идиот!» — Серафим бессильно ударил кулаком об пол. Единственный человек, которого он по настоящему полюбил, отрёкся от него. Разве это справедливо и милосердно?       У окошка послышались тихие, почти невесомые шаги, и сквозь решётку проснулся маленький нос.       — Кошек мне ещё не хватало. Пошла вон, бесовка.       Кошку почти не было видно из-за чёрной шерсти. Она была очень большой, как кот баюн. Кошек Серафим хоть и любил, как и остальных животных, но отец и мать постоянно говорили, что кошки и коты — слуги дьявола. И всё же это было единственное живое существо которое показалось молодому человеку.       — Что есть хочешь? Я тоже. Вот только нет у меня ничего, — Серафим тяжело вздохнул и печально улыбнулся.       Все плыло перед глазами. Ужасно хотелось есть, спать, вернуться домой. Свеча почти догорела. Ветер легонько колыхал пламя. Резко раздался поворот ключа. Серафим повернул голову к двери и застыл в удивлении. В темноте он различил очертания маленького тела. Парень сразу понял кто перед ним, но никакой злости у Серафима на Бориса не осталось, лишь удивление и лёгкий трепет.       — Борис? Что ты здесь делаешь?       — Пришёл проведать тебя, — пролепетали чужие губы.       — Но тебе нельзя здесь находиться. Я ведь должен принять наказание.       — Нет. Не должен. Они не должны были так поступать с тобой.       — Что? Разве не ты хотел этого?       — Ты всё ещё злишься на меня? — Борис печально взглянул на него и опустил взгляд. — Прости, Серафим… Мне пришлось рассказать. Просто мои чувства к тебе слишком сильны. Прошу тебя, давай забудем об этом. Я пришёл к тебе, чтобы загладить свою вину.       — Злюсь? Нет, я простил тебя, но я ведь виноват перед тобой… — Серафиму вдруг стало стыдно за свои мысли. Ещё недавно он ругал Борю, а вот Борис стоит перед ним, несмотря на запреты, страдает вместе с ним, хочет помочь и — о, боже! — говорит о чувствах.       — Это не важно. Я тоже не злюсь.       Серафим заметил в его глазах необычный лихорадочный блеск, когда Борис робко подошёл и сел рядом. Тонкие пальцы осторожно тронули плечо, прошлись по спине.       — Больно? — спросил он с участием.       Серафим растерянно кивнул. Это всё было похоже на сон. Борис льнул к его плечу и осыпал ласками. Казалось, что от его прикосновений боль покидала тело. Что на него нашло? Борис потянулся к его губам, но Серафим, борясь с искушением, закрыл лицо рукой и отвернулся.       — Не надо, Боря… Тебе ведь не понравится. Что если я опять не сдержусь?       — Ох, нет, я просто немного испугался тогда. А сейчас я сам хочу этого. И ты можешь поступить со мной как угодно.       Борис улыбнулся. Его мягкий, обволакивающий сознание шёпот всё ещё стоял в ушах. Шёпот… Шёпот…       Шёпот!       Внезапно Серафим испуганно оттолкнул его, вскочил.       — Ты не… Кто ты?       — О чём ты? — Борис обеспокоенно хлопал ресницами.       — Ты знаешь, о чём! Говори, кто ты! Я наложу на тебя крест, — Серафим угрожающе поднял руку, хотя до сих пор не верил в происходящее.       Борис громко рассмеялся и взгляд его вмиг стал лукавым.       — Может, у тебя и святая вода тут припасена? Думаешь, поможет?       Соблазнительная улыбка превратилась в оскал, и весь Борис начал волшебным образом меняться. Перед Серафимом стоял Он — искуситель, о котором постоянно твердил отец и настоятель, демон прямиком из ада. Серафиму показалось, что он возвышался над ним, как гора. Сильное тело с кожей цвета пасмурного неба, на которое надвигается гроза. Рыжие волосы, напоминающие адский огонь, рассыпались, как лесной пожар, под рогам-деревьями. За спиной существа сверкали молнии. Янтарные глаза демона горели и смотрели прямо в душу Серафима, узнавая все сокровенные тайны. Губы изогнулись в усмешке:       — Что молчим, святоша?       Серафим не мог вымолвить ни слова. По его лбу скатилась холодная капелька пота, а конечности онемели. В голове пролетали все моменты, когда мать рассказывала ему о бесах. Но это существо не было похоже ни на одного из них.       — Кто ты? — наконец потрясённо прошептал юноша.              — Глупый вопрос. Сам как думаешь? А, святоша?