The Green-eyed Beast

У бурных чувств неистовый конец, Он совпадает с мнимой их победой. Разрывом слиты порох и огонь, Так сладок мед, что, наконец, он горек: Избыток вкуса убивает вкус. Не будь ни расточителем, ни скрягой: Лишь в чувстве меры истинное благо. Уильям Шекспир «Ромео и Джульетта» Что Леви нравилось в Эрвине? Честно сказать, он и сам не до конца понимал. Эрвин казался надёжным, как швейцарские часы. Статный, строгий, умный. Его уважали преподаватели и студенты, им нескрываемо восхищались. У него была толпа фанатов, безупречная осанка, идеальная выдержка и гордыня размером с пустыню Сахара. Их времяпрепровождение выделяло две стадии: Они проводили вечера у Эрвина дома за чтением исторических книг и просмотром документальных фильмов о произведениях искусства разных эпох, слушали монотонную классику и пили дерьмовое кислое вино, которое Леви ненавидел. В общем, делали только то, что удовлетворяло вкусы Смита. Тот никогда не интересовался предпочтениями своего молчаливого парня. Они на несколько дней прекращали общение, минимизировали встречи в университете, а затем Эрвин разводил скандал вселенских масштабов, в котором всегда фигурировал третий лишний в лице Эрена. После этого они встречались у Смита дома, забывая ссору только после примирительного секса. И этим их отношения продолжались вновь и вновь. Леви давил гордость, ведь на самом деле он считал Эрвина неким трофеем, как бы пессимистично это ни звучало. Пусть холоден и безучастлив, пусть иногда действует наиграно для пускающей слюни публики… Леви спихивал все его недостатки на свою придирчивость и излишнюю требовательность. Ведь кто, если не Эрвин Смит? Смит открыто им восхищался, хвастался на публике, не стесняясь открытых отношений и он при любой возможности напоминал всем о том, что Леви принадлежит ему. Эрвин был собственником. Он метил, присваивал и будто выжигал клеймо на личности Леви. Он брал его редко и не очень качественно, но Леви не с чем было сравнивать. Он был его первым. Эрвин всегда брал и не старался отдавать. Их секс был жалким подобием «удовольствия». Эрвин считал, что Леви всегда должен быть в коленно-локтевой, и что разговаривать во время «соития» — омерзительно и тошнотворно. Но Леви смотрел порно! Списать всё на актерскую игру было его самым уместным выбором. Их секс не сопровождался даже малейшими звуками. Леви было стыдно признаться даже самому себе, что он не всегда мог кончить. Пару раз приходилось и вовсе имитировать, чтобы эти несуразные толкания Эрвина быстрее закончились. Его член больше среднего, но эксплуатация сея инструмента была, мягко говоря, халтурщиной. Но Леви слеп к этому, он обманывался тем, что Эрвин не бросит его, ведь сколько бы Леви не грубил, не скандалил — Эрвин прощает. Смит помешан на Леви. Смит ненавидит Эрена. Он дико ревнует и считает, что Леви проводит с Эреном слишком много времени. Чаще всего это и становится причиной большинства их ссор. Эрвин считает Эрена слишком взвинченным и неуёмным. Он терпеть не может эти аляпистые шмотки и глупые носки, каждый раз с разными инфантильно-несуразными мультяшными рисунками. Эрвин ненавидит то, что Леви ведёт себя слишком пластично и поддается метаморфозам кретинизма Эрена. Он становится чересчур ведомым этими безынтеллектуальными увлечениями. Неужели их времяпрепровождение на убогих, потных рок концертах лучше, чем просмотр выступлений из парижского оперного дома Гранд-Опера по эстетично-винтажному, чёрно-белому телевизору Смита? Это вовсе не любовь; она светлая и возвышенная, а чувства Эрвина холоднее, чем дуло пистолета у виска. Они будто насильно навязанные, его золотистые волосы — будто джутовый канат, обвивающий шею и заставляющий задыхаться, захлёбываться тем кислым вином — хоть килограмм сахара добавь, слаще не станет — виной, которая нажимает спусковой крючок каждый раз при мыслях о том, что возможно уйти — застрелиться — будет единственным выходом. Но предохранитель срабатывает точно в срок и шепчет: ещё не время. Отношения давно трещат по швам. Мазохизм в чистом виде, кинк на токсичные отношения, если угодно, эвтаназия свободы воли по собственному желанию, отключение пациента от систем жизнеобеспечения, убийство детской любви в особо жестокой форме. Прощай, Эрен. Прости, Эрвин. Леви понимал, что поступает жестоко, давая Эрвину надежду на нормальные отношения, но он ведь давал надежду и себе. Себе — на свободу от неразделённой любви и освобождении от душных объятий нелюбимого. Его любовь – студёная зима, Она морозом обжигает кожу, Что щиплет щёки, порождая слёзы… Она размажет кровью по губам, На смертном вздохе прикрывая очи. Она отправит на тот свет. Одной лазурной ночью… Солнце выжжет нелюбовь сквозь веки, Венозной жидкостью стекая по рукам. Пусть этот сон не будет вечным. Убей меня, когда предам! Вокруг лишь запах пороха, напалм, И тот мороз, что излучал когда-то сам. Он вывернет кишки наружу и напомнит: Не за горами мой привал… Лишь вспоминая тень любви жестокой – Закончит все, преподнесёт веночек. И снова обретёт любовь. Одной лазурной ночью…