Ещё не конец. Ещё

      Всем ведь знакомо это чувство когда произносишь какое-то слово или выражение раз за разом и оно начинает терять свой смысл? Как будто чем больше прогоняешь его на языке тем сильнее разжевываешь его значение, а потом проглатываешь его и уже окончательно не понимаешь о чем речь. Как образовалось это слово. Какое значение изначально в него вкладывали. Вот говоришь ты себе “я умер”, а потом вспоминаешь сколько раз в общей сложности умирал и начинаешь считать что ничего в общем-то о смерти не знаешь и в целом мировые устои, которые служат непреложной истиной для общества, для тебя уже не актуальны. С детства многие из нас считают - всё что мы узнаем о своем окружении это факты, которые не могут быть подвергнуты оспариванию ведь за долго до тебя люди уже сделали необходимые открытия, извлекли из этого знания и поделились с обществом, а общество делает все для сохранения этих знаний и что немаловажно для извлечения из этих истин новые. Но как быть когда ты находишься в состоянии которому нет описания и никто до тебя с этим не сталкивался? Многие умы посвятили свои жизни на обдумывание подобных вопросов которые тебя интересуют, но они не поделятся с тобой ответами потому что большая часть их умозаключений либо размытые как сами вопросы либо применяются лишь в абстрактной теории.       Я не смог придумать ничего оригинальнее чем спросить “Когда?” на его сообщение о моей смерти. На что он ответил вопросом “А что последнее я помню?” на мой вопрос. Нечестно с его стороны, но справедливо по его природе.       — Я помню…женщину с крыльями. — Стояло ощущение что с каждым новым воспоминанием у меня в голове зажигался нейрон. От этого болела голова. — Она вырвала у меня сердце и оставила истекать кровью. Помню как теряю сознание, а перед этим перестаю ощущать свои конечности. Это матерь Миранда! — воскликнул я и повернулся лицом к Гейзенбергу. Тот лишь утвердительно промычал.       Я начал вспоминать. Мию которую убил Крис, мою похищенную дочь, которую не хотел заполучить только либо ленивый либо кто-то вне этой деревни. Эта деревня. Это богом проклятое место. Нет, милосердный бог не способен на злодеяния что происходили здесь. Этот вечный кошмар от которого каждую минуту хотелось проснуться. Это ощущение что каждую минуту твой очередной вздох мог стать последним.       У меня покалывало в теле от количества образованных эмоций и энергии поэтому я встал. Помимо этого мне нужно было пространство потому что рядом с Гейзенбергом оно будто искажалось и становилось меньше. Я оперся на ближайший стол и покачивался не знал какой вопрос задать следующим. Старик пока молчал. Чем больше я вспоминал тем больше мне хотелось что-нибудь сломать. Кажется Мия была жива, так сказал Редфилд когда я отдал ему Розу и остался умирать. Последний раз я умер именно в этот момент. Я умер когда умер мегамицелий потому что я был связан с ним. И со всей этой историей как-то была связана Роза. Всё это время мною двигало то, что я не представлял свою жизнь, если бы дал погибнуть своей единственной дочери. Лучше было умереть, чем никогда больше не взглянуть на ее невинное маленькое личико. И я был готов умереть за нее. Так почему я стою здесь?       Этот вопрос я буквально прорычал, резко повернувшись в сторону Гейзенберга. Если бы мне попалось что-то под руку я бы это бросил в него.       — Ты стоишь здесь благодаря мне. — Спокойно заключил старик. Его умиротворение только еще больше злило меня поскольку на этом контрасте я больше выглядел как психбольной. Да наплевать, дурка в моей голове глубоко пустила корни еще с Луизианы. Возможно мне действительно надо что-то сломать.       — Что это у меня в груди?? — По тому с какой яростью я произносил эти вопросы можно было подумать что я блюю ими. Но это был, если не единственный, то точно один из самых насущных вопросов моего настоящего.       — Лучше взгляни сюда. — Гейзенберг встал, прокашлялся и рукой указал мне на те рентгеновские снимки что висели надо мной когда я был без сознания. Я до последнего отрицал их отношение ко мне. То что было изображено походило на механическую коробку по форме напоминающую сердце. — Это электрокардио протез. Или как я его называю электронное сердце. Видишь, по большей части оно имитирует настоящее сердце, но для его работы нужен источник питания. В качестве него здесь небольшой аккумулятор. — Пожилой мужчина рукой показывал на различные части механизма и продолжал объяснять. Мне казалось что я слушаю его внимательно, но на самом деле с каждым словом я отдалялся от него, а в ушах нарастал звон.       Вещи лежащие на столе полетели вниз. Стеклянные банки с грохотом и треском разбились об пол. Каждый осколок отделившийся от целого куска стекла теперь был в свободном полете своей собственной траектории. Листы старых тетрадей выпали из корешка и из них получился небольшой коврик.       — Слушай ну ты уже разрушил мою фабрику, оставь хотя бы то что осталось. — Спокойно предупредил Гейзенберг. Это было даже не похоже на него, очевидно что он не хотел усугублять сложившуюся ситуацию, по крайней мере сейчас. Надо было думать об этом прежде, чем делать из меня зомби. Я повернулся к нему и наши взгляды пересеклись. Его взгляд был уравновешенный, а в моих глазах собирались слезы бьюсь об заклад и сосуды полопались.       — Я должен был умереть! — процедил я сквозь зубы. — Ты должен был умереть! — Я сделал шаг ближе к нему и нанес удар правой ладонью ему по плечу. — Мы все должны быть мертвы! Это место, все кто здесь проживал! Да покоялся бы я, блять, с миром, но ты вернул меня в сюда! В этот мир без моей семьи! Превратив в какого-то урода. Зачем? Скажи зачем?! Ставить на мне эксперименты, ты, подонок, падла, тварь, урод! — С каждым моим словом я приближался к нему ближе. Каждое мое слово силой выбивало слезы из моих глаз. С каждым оскорблением, с каждым ударом нанесенным Гейзенбергу мне, на удивление, не становилось легче. Мне хотелось большего насилия. Но чем больше я замахивался тем больше он защищался. Кажется он даже говорил мне успокоится, я не расслышал. Яд из меня просто брызжал. Мне было так больно. Два моих самых дорогих человека. Я смирился с тем что больше не увижу их. Я был готов умереть, если бы был крошечный шанс им жить обычной жизнью. И это всё в миг стало бессмысленно.       Мужчина предпринимал попытки схватить меня за руки или за туловище, в общем, как-то обездвижить меня. Всё размазалось из-за слез и будто было в замедленном движении. В какой-то момент силы начали покидать меня и я поймал себя на том что Гейзенберг не дает мне вырваться, а я продолжаю его как-то оскорблять, но с каждым разом и удар становился легче и голос тише и я просто продолжил лить слезы.       Я не ожидал от себя такого. Разум был тогда слаб и эмоции взяли верх. Вспоминая это потом мне наверно будет стыдно. Стыдно, что дал слабину. Стыдно, что показал слабину перед таким человеком, или существом, или кем он там был, как Гейзенберг который уважает только сильных. Я абсолютно не думал на что я обрекаю себя, но как я уже отметил разум был не тот. Но и он показал себя с другой стороны. Гейзенберг просто держал меня пока я не успокоюсь. Это тот маньяк что хотел меня когда порубить на куски? Может, как в изумрудном городе, железный человек все-таки обрел сердце? Как бы то ни было и я не всегда держался кременем.       Одним словом если враг сильнее, твои действия должны выйти за пределы его понимания и наша борьба была не окончена.