Ещё не конец. Ещё

      “Приходи, когда у тебя закончатся причины для истерик.” с такими словами Гейзенберг оставил меня посреди этого бардака, который я здесь устроил. Это малая часть того что я хотел ему показать. Но как бы ни было горько это признавать - он был прав, я действительно стал сам ни свой и, если я хочу ему что-то доказать или что-то выбить из него, во всех смыслах этого выражения, мне стоит, по крайней мере, держать себя в руках.       Видимо не зная сколько я буду приходить в себя и находиться в этой комнате он оставил поднос с едой, если ее можно было таковой назвать, но сам жест меня обескуражил. Я физически не мог принимать доброту или что-то похожее ни от него, ни от его родственников не дай господь им тоже воскреснуть. Я чувствовал за этим какой-то подвох, как от услуги в кредит, по которой позже придется расплачиваться. Но полуторамесячный голод был сильнее, а потому, даже если там яд, я бы это съел. Хотя было бы не логично проводить мне сложную операцию на сердце чтобы потом отравить, но я просто подумал подчеркнуть даже если.       Все еще сидя на полу я придвинул к себе поднос. Консервированный суп в банке и в прям выглядел как что-то несъедобное само по себе без добавление дополнительной отравы. На отдельной тарелке лежало пара небольших кукурузных початков как мне заявили чтобы поднять сахар в крови. Не то чтобы я имел что-то против кукурузы. А в железной кружке была налита обычная вода. В голове мимолетом родилась картина, где Гейзенберг, такой весь из себя важный, ходил к колодцу по воду и тащил тяжелые ведра. А может он заставлял их левитировать. Не важно.       Придя к заключению, что к поеданию еды на полу я опускаться не буду, я встал держа поднос в руках и положил его на стол и придвинул тот самый стул что уже не был центром.       Я не чувствовал аппетита, но чувствовал голод поэтому я рискнул испробовать суп, сколько лет которому известно либо богу либо Гейзенбергу. Он был холодный, а потому густоватый, почти как студень или может холодец. И на вкус такой же. Вот я выловил ложкой картошку, морковь, а это вроде было мясо. Съев где-то половину, я отложил банку так как здесь даже мой голод ворочал нос.       Кукуруза, даже холодная и твердая и без соли, мне понравилась куда больше. В принципе, спасибо что не сырая. Закончив с ней, я понял что произошло то, что происходит каждый раз после того как ешь кукурузу. Ошметки от ее зерен застревают в зубах и это относится к тому виду мелочей которые раздражают с силой несравнимой с их мелочностью. Подобно коту я сидел и языком выковыривал их меж зубов, разжевывал и проглатывал.       Мне не хотелось лезть грязными пальцами даже если бы плесень из которой я состою вылечила бы кариес. Нет, отсиживаться здесь было не вариантом, любопытство о моем состоянии распирало меня и, к сожалению, единственный, кто мог дать ответы, был Гейзенберг, который, к еще большему сожалению, был, наверно, вообще единственной живой душой во всей округе. Я давно уже ощущаю нехватку человеческого общества, но я бы лучше сошел с ума в одиночестве, чем вел беседы с этим человеком.       И каким же в конце божественным благословением было испить холодной воды, пусть даже с металлическим привкусом. Как только что родившийся ребенок что в первый раз пьет молоко матери, я пил воду так жадно, что поперхнулся и мне было мало.       Вроде у меня должны были появиться силы, но я почувствовал легкую усталость. Желания злиться и гневаться растворились где-то в супе и мне не особо этого хотелось. Разве что только горевать. Полтора месяца прошло с тех пор как Мия с Розой спаслись. Два самых горячо любимых моему, пусть механическому, но всё же, сердцу. Да, у нас в последнее время не складывалось что-то с Мией, но виной тому были те ужасные события в Луизиане. Но я уверен она тоже сделала бы что угодно, даже отдала жизнь, чтобы спасти нашу дочь.       Мия, я бы так хотел иметь возможность извиниться перед тобой. А после я бы простил тебя за всё. Лишь бы ты обняла меня, как прежде, так тепло, и сказала что всё у нас наладиться.       Моя дорогая Розмари. Тот день когда я стал твоим отцом был счастливейшим днем в моей жизни. Я бесконечно благодарен тебе за то что ты дала мне испытать это чувство. Я желаю тебе вырасти сильной и ничего не бояться. И мне невероятно жаль что я не смогу быть с тобой при этом.       Горькие слезы покатились у меня из глаз. Не те что льют чтобы утешить себя. А те, через которые выливается вся боль что испытываешь при последнем прощании с любимыми. Когда понимаешь, что больше не сможешь их увидеть. Быть рядом и целить их от печали. Быть рядом и делить с ними радость. Нежно держать за руки и мягко целовать в лоб и желать спокойной ночи. Боль что испытываешь когда любимые люди для тебя умерли.       Я медленно скатился со стула на пол, улегся, и закрыл лицо руками.              –              Перед тем как уйти, Гейзенберг так же рассказал что слева по коридору была душевая и мне, “пролежавшей мумии”, было бы неплохо освежиться. И так же что я найду там свою старую одежду. Глупо наверно было надеяться, что она будет хотя бы прополощенной, не то что постиранной.       Я подошел к двери и взялся за дверную ручку. В этот раз она поддалась и я впервые в моей новой реальности оказался за пределами этой палаты. На стенах и на полу не было абсолютно никакой отделки, сверху пролегали трубы из которых по правую сторону коридора доносился дым, а небольшие фонари чуть выше пола смутно освещали проходы давая информацию о небольших участках. Как будто наступить можно только на них, а за их пределами пропасть и чтобы добраться до душа мне пришлось бы перепрыгивать с одного участка на другой.       Кто бы мог подумать, что пол оказался цельным и я начал медленными шагами свое передвижение вдоль стены. В конце коридора была тяжелая дверь с механическим замком как на какой-то военной базе. Отперев замок я навалился всем своим весом чтобы открыть дверь. Кажется раньше они были легче.       Это оказалась та самая душевая. Она была, мягко говоря, минималистичной. Небольшая комнатушка три на три метра, вся в мелкой плитке с одной лампой на стене. В районе левого угла в полу был слив, сверху были расположены краны, а еще выше душ. Он никак не регулировался и просто одиноко торчал из стены. В соседнем углу был туалет, в котором наверно кто-то когда-то умер. А посреди всей этой истории находился умывальник с зеркалом. Я закрыл дверь и нашел за ней мешок с своей одеждой. Достав ее осмотреть я обнаружил, что она была в том состоянии, в котором одежду уже не стирают, а сжигают. Но что это? Под моей одеждой было что-то напоминающее полотенце и еще чья-та одежда. Гейзенберг оставил свою? Нет эти брюки на него явно маленькие. Но она была чистой. Если вся деревня взорвана где же он ее достал. Может это его старая? Что-то было неправильное во всем этом.       Я полностью снял с себя халат и кинул его в пустой угол. Надеюсь теперь я его снял навсегда. Стоя перед умывальником с зеркалом, облеченный в то в чем мать родила, я разглядывал свое тело. Кажется раскрыт секрет потяжелевших дверей. За все это время я исхудал достаточно чтобы это было заметно. Не думаю что у меня получится вернуть прежний вес на одних супах, но это было не столь важно. Мое внимание вновь привлекли эти два выступа из груди. Кожа на месте шва уже зажила, а там где были эти разъемы она зарубцевалась. “Можно ли их мочить водой?” задался я этим вопросом, но сразу же подумал, что, если нельзя, Гейзенберг бы меня сюда не посылал. За время сна у меня немного отросли волосы, а, если не аккуратную щетину на лице не подстричь еще пару дней, она превратится в легкую бороду. В общей сумме, даже если бы мне удалось еще раз повстречаться со своей семьей, в таком виде они бы меня просто не узнали.       Встав под душ, я для начала одинаково выкрутил кран как с горячей водой так и с холодной. Но меня буквально ошпарило ледяным потоком в этой холодной комнате и я непроизвольно прошипел, а затем вырвались ахи. Отойдя от струящейся воды я продолжил ее регулировать уже быстрее, но с каждой секундой что я всё еще мерз мое терпение истекало. Наконец пошла теплая вода и этого уже было достаточно чтобы согреться. От полученного резко удовольствия у меня пробежали мурашки по коже. Но мне нужно было горячее. Словно я поглощаю полученное тепло и собираюсь взорваться в сверхновую.       Я и предположить не мог что когда-нибудь буду получать неописуемое удовольствие просто стоя под потоком горячей воды. Я подставлял лицо, грудь, развернувшись и спину. Пошуровал руками волосы. До чего же было приятно-то.       Из чистящих средств здесь было лишь мыло в мыльнице на раковине и мне ничего не оставалось как намылится им. Было странно что состоя из плесени мне было до боли приятно смывать с себя накопившуюся грязь. Вот бы и ее тоже смыть.       Мне не хотелось так быстро выходить из душа. Если честно, мне вообще хотелось бы растаять будто сахарный и стечь в слив что бы это всё закончилось с концом. Но этот вариант был мне недоступен поэтому я просто стоял под потоком воды, руками оперевшись на стену. Горячая вода так приятно стекала по коже. Но самое приятное было слушать шум воды. Чем больше я в него вслушивался, тем меньше я слышал собственных мыслей, словно они как мусор вытекли из моей головы.