Ещё не конец. Ещё

      Меня всегда смущало выражение “прятать скелеты в шкафу”. Эта фраза пошла из медицины и означала ровно то что означает. Буквально. Вскоре ее начали использовать в переносном значении. Под скелетами подразумевалась та часть тебя, которую нельзя презентовать обществу. Что-то постыдное, некрасивое, опасное для твоей репутации. Оно могло бы, в лучшем случае, принести тебе проблем, в худшем же разрушить твою жизнь. Но мы прячем туда не мертвый скелет. Как мертвец может угрожать тебе? Нет. Мы прячем туда что-то живое — часть себя, часть нашей жизни. Мы думаем, что, раз не видим этого, значит этого нет. Всё в порядке! Но оно начинает разлагаться. Гнить. Плохо пахнуть и тем самым дает о себе знать. Как бы глубоко, чтобы мы не спрятали, оно всегда будет частью нас. Ящик пандоры откроется и тогда, Боже, помилуй нас.       Наступила ночь. Мы решили остаться здесь на ночь пока позволяют условия. В доме Гейзенбергов, если позволите. Чудом нам удалось разжечь камин в главной спальне на втором этаже, единственной комнате, которая лучше всего сохранилась и под “чудом” я подразумеваю способность Гейзенберга пулять молнии потому что тут практически все сгнило. На ужин у нас было то, что так же, чудом, осталось в подвале. Многое из этого что испортилось, но к нашему счастью мясо и какие-то овощи в бочках с солью сохранились. Еда была, конечно, настолько соленой будто бы ее сварили в океанической воде. Нет, в мертвом море. Но у нас все еще оставалось немного хлеба и мы также откопали в подвале самогон, так что, полагаю, не всё так плохо.       Как я уже говорил, мы расположились в верхней спальне. Теплоизоляция здесь практически отсутствовала и мы сидели у камина. Доедая ужин и запивая его, мы вслушивались в потрескивания огня словно он рассказывает нам самое приятное что нас ждет в будущем убеждая что оно обязательно исполнится. По крайней мере я, не могу говорить за Гейзенберга. Всё что я знал о нем до этого было лишь одной стороной монеты. Наверно мне хотелось так думать. Мне хотелось видеть в нем человека и я не могу ответить перед собой почему. Но что если я просто пытаюсь надеть на себя розовые очки? Если моя вера окажется неверной, осколки линз сильно вонзятся мне в глаза. Поэтому я старался отгонять эти мысли. Какая разница кто он на самом деле и действительно есть ли разница между двумя его сторонами. Скоро мы должны были достичь цивилизации и там наши пути разойдутся.       — Так э-э… — начал спрашивать я, но мысли путались в голове. Давно я не ел так сытно и подушка, на которой я сидел была такая мягкая, а огонь в камине так успокаивал. — Куда мы завтра будем держать путь? И будем ли его держать?       Гейзенберг, подняв голову, резко осушил рюмку самогона.       — Что значит будем ли? — протяжно спросил он.       Мне просто приходили мысли в голову что возможно он захочет здесь остаться. Это его родной дом. Здесь тихо. И на вряд ли сюда сунуться когда-нибудь туристы или застройщики. Я рассказал ему о своей теории, что ему может здесь понравится. Он лишь посмотрел на меня с осуждающей гримасой.       — Если меня здесь что и удержит так это внезапно обвалившийся потолок мне на голову. — ответил Гейзенберг прищурившись.       — Я просто подумал…       — Ты не знаешь почему здесь произошло то что произошло. Ты не знаешь ничего обо мне. — двумя пальцами он держал рюмку, а указательным тыкал в мою сторону. — Так что прекрати эти фантазии. — он отвернулся и дальше продолжил смотреть в огонь.       Его что-то гложило. Вся эта раздражительность, этот гнев внутри.       — У тебя есть свои теории. У меня свои, — я подогнул под себя ноги, положил руки на колени и мягко облокотил голову на них. — Но если ты выговоришься тебе полегчает.       Старик закурил сигару.       — Ты кто здесь? Мой психотерапевт? — произнес он с сигарой в зубах. С тяжелым вздохом я отвернулся от него и продолжил дальше смотреть в огонь. Мы снова напились, но я не хотел чтобы началась опять драка как тогда.       — Может я единственный кто сможет тебе помочь, — повисла тишина и только огонь из камина нарушал ее.       — Слушай сюда! — Гейзенберг встал на ноги и смотрел на меня сверху вниз. Брови нахмурились, а глаза будто начали сиять. Или это просто огонь в них отражался. Или он был в них? — Мне не нужна никакая помощь! Я просто неотвратимое зло! Монстр!       Смотря на него не мигая, я старался не довести всё до драки. Мы можем быть выше этого. Но это означает что мне придется пойти ему на уступки. Нужно ли мне это?       Без резких движений я тоже встал чтобы поравняться с ним. Не знаю насколько удачно у меня внешне выходило сохранять спокойствие, но видел Бог я пытался. Гейзенберг все равно был выше меня и это придавало его взгляду надменность.       — Монстр бы не вернул меня к жизни, даже если я не просил об этом.       — Может я оступился. Может следовало тебя бросить умирать. — последнее предложение он прошипел словно змея. Я сделал небольшой шаг к нему.       — Так убей меня, — я старался пронзительно смотреть ему в глаза и после этих слов на его лице было заметно замешательство. — Сделай это. Тебе даже не надо марать руки. Просто сломай то, что ты вставил мне вместо сердца силой мысли. И этот разговор закончится.       Подойдя к нему еще ближе не отрывая взгляда я прошептал что больше никто и никогда его не побеспокоит. После этих слов Гейзенберг немного отклонил голову назад. По его лицу читалось как в голове вертятся шестеренки. Как он обдумывает следующий шаг. Надеюсь он также не хотел всё привести к драке.       — Ты настолько сильно хочешь знать правду? — произнеся это с вибрацией в голосе он сделал затяг и дунул дымом мне прямо в лицо, отчего я немного поморщился и отошел назад.       — Моя мать, — заголосил он и поднял взгляд выше, — Все эти люди, — старик вознес руки к потолку и стал медленно кружится по комнате, — Погибли из-за меня! — он остановился и посмотрел мне в глаза. У меня была подобная теория, но я не понимал как. Будучи в деревне его сила ограничивалась лишь этой деревней. Но я ничего не сказал посчитав что в этой ситуации молчание золото.       — Из-за моей жажды насилия. Из-за жажды власти. Господства. — Гейзенберг положил руку на верх ножки кровати и начал разглядывать что-то в окне, — Пока моего отца отправляли в армию на какие-то очередные воевания, я жил здесь вместе с матерью. Она была женщиной требовательной. Но это было излишне. Я опережал своих одноклассников в развитии. Особенно в математике. — он вел рассказ в своей “Гейзенберовской” манере, то подымал голос, то опускал тон и много жестикулировал.       — Меня бывало дразнили одноклассники, но один парень так отчаянно добивался мне что-то доказать, что я просто убил его. — я старался просто слушать, не подавать виду, но, когда он закончил предложение и посмотрел мне в глаза, я почувствовал как прошли мурашки по спине.       — Утопил в колодце, — Гейзенберг вдохнул воздуха и отвел взгляд. — Он умолял. Кричал. Звал о помощи. Но знаешь что?       Тут настала пауза и мне показалось что это не риторический вопрос поэтому я переспросил.       — Я не чувствовал вину. Я не чувствовал ничего абсолютно. — старик понизил голос на последнем предложении.       — Но, — продолжил он и начал ходить по комнате, — Такие вещи не пропадают в поселениях размером меньше, чем радиус взрыва атомной бомбы просто так. Я не мог даже причаститься в церкви. Не знаю до конца что мне мешало: несостыковки библии и новых учебников или факт что меня абсолютно не мучала совесть. Однако, — он сделал жест указательным пальцем и открыл глаза будто не ртом, а ими произносил слово с двумя буквами “О”, — Я признался во всем матери. Когда ты несовершеннолетний наверно лучше узнать у взрослых что делать с трупами и вопросами о нем общественности. — Гейзенберг остановился прищурившись то складывая губы в трубочки, то в линию что-то вспоминая.       — Это кажется был наш последний разговор. Очевидно было что репутацию семейства надо было спасать. И тогда на последнии деньги она просто отправила меня учится в Германию. Если убийцы нет, то и справедливый суд не совершится, — мужчина с полуулыбкой пожал плечами и затем продолжил, — И здесь начинается самое интересное. Мой мозг просто бы зачах здесь, а среди профессоров и библиотек о-о-о, — сжав ладонь в кулак он самодовольно потряс им перед собой, — Это было начало пути раскрытия моего потенциала! Научные конференции. Доказательство теорем меняющих мир. Стажировка. Докторантура. — он объял голову руками и перечислял все это в каком-то экстазе перемешанном с безумием. Я чувствовал к чему всё идет, хотя уже мне было страшно. Не ошибся ли я в своих теориях?       — И вот…, — Гейзенберг отпустил руки от головы и слегка присел как будто его заметили, — Я, среди лучших ученых страны, работаю над техникой и оружием, которую впоследствии используют чтобы дать стране безграничную власть! — Он рассказывал это с такой радостью, выглядя как законченный маньяк.       — Все эти рамки и законы, мировые соглашения писаны чтобы защищать слабых. Чтобы мы все были равными и жили счастливо. Но меня это не устраивало. Я был из людей, которого природа одарила умом. Меня не останавливала совесть, моральные принципы и даже Иисус, сам его, Христос! Я мог достичь величия и меня не волновало что оно будет построено на крови. — Гейзенберг с такой живостью в голосе и теле всё это рассказывал, что мне захотелось присесть.       — И вот я на передовой. Вторая мировая наступила и я в первом эшелоне ученых разрабатывающих оружие и консультирующих как им пользоваться . Еще не забыл тот бункер? — он снова посмотрел мне в глаза и поднял одну бровь, — Да, именно там меня нашла мать Миранда. Она привела меня в деревню. Сначала я не верил ее фокусам, но она смогла меня убедить в их реальности. Я не мог от такого отказаться. Со способностями, что она собиралась мне даровать, для меня бы не было ничего невозможного.       — Но она приковала тебя к себе, — вмешался я. Паззл сложился. Но все равно чего-то не хватало. Могла ли человечность умереть в нем еще до его рождения? Или он спрятал ее очень глубоко?       — Ведьма держала меня на коротком поводке, ты прав, — Гейзенберг смотрел на меня исподлобья и я не мог не заметить что-то хищное в его глазах, — Иногда я думаю она пустила мне пыль в глаза или я был ослеплен своими желаниями? Но это уже все не важно. — Он сделал затяг. Дым из него выходил как из паровой машины. Очень злой машины.       — Дальше ты знаешь какие происходили вещи. Ужасные вещи.       — Разве это не побочный эффект от даров Миранды? — я встал на ноги перед ним. Камин позади меня освещал мой силуэт, а моя тень затмевала Гейзенберга.       — О, мать Миранда действительно одарила меня, — старик начал медленно подходить ко мне, — Но как распоряжаться ее дарами уже был мой выбор. Меня отравляло отчаяние и при этом в моих руках были силы, на которые не способен ни один человек на планете.       Гейзенберг подошел ко мне и начал медленно обходить при этом не разрывая зрительного контакта. Он вновь пытается доминировать, напугать, подавить твою волю. Но не в этот раз.       — Я осквернял могилы. Насиловал. Убивал. — старик остановился с правой стороны от меня и начал приближаться. Ощущалось словно на тебя движется гора. Но я не подавал виду.       — Нарушал естественный ход жизни. Я убил собственную мать. — между нами были буквально сантиметры. Гейзенберг понизил голос и, к удивлению, нежно приложил свою руку к моей голове. Я видел как искра за искрой загорались в его глазах. Мысли затуманивала одна главная мысль: я ошибся?       — Может, — Старик говорил шепотом, но басс в его голосе видимо не скроешь так просто, — Моей следующей жертвой станешь ты. Итан. Уинтерс. — Его монолог был окончен. Последнее слово произнесено. Будто огонь в камине начал трещать громче. Я должен был что-то сказать или сделать. Мы не могли стоять вот так вот вечно. Хотя я бы не отказался. Не потому что я нахожу руку доктора Джекила на своей голове романтичным. Просто это как кот Шредингера. Пока не откроешь коробку там может быть что угодно. Когда ты стоишь на распутье возможно всё и невозможно ничего одновременно.       Отведя взгляд в сторону и сглотнув, я вновь посмотрел ему в глаза. Агрессия из его взгляда начала испаряться. Или мне показалось.       — Я предупреждал тебя. — всё тем же сладким шепотом с басом произнес он. Продолжая смотреть ему в глаза, я медленно взял в руку уже его руку на моей голове и медленно начал опускать ее. Подушечки моих пальцев проскользили по его кисти. Его кожа грубая. Горячая.       Мы простояли так пару секунд. И затем я дал ему такую же горячую пощечину. Звук от удара отразился от стен и прозвучал эхом. Жар в моей ладони придавал мне уверенности. Гейзенберг же повернул голову от удара и закрыл глаза. Он стоял неподвижно какое-то мгновение и медленно прикоснувшись к щеке повернул голову в мою сторону. Пусть мое терпение лопнуло, но я всё так же не хочу драки. Поэтому я направился в сторону выхода, а Гейзенберг пробубнил себе под нос что-то вроде “началось”. Остановившись, я подумал что мое слово не сказано. Я развернулся к нему, а он ко мне. Мысли в голове роились и отказывались собираться воедино и я решил просто дышать. Я не такой как он и я не дам ярости взять верх.       — Я думал, — для начала неплохо, — Я думал что раз кто-то оступился. Сбился с пути. — оглядывая комнату я словно искал помощи, — Это не значит что он или она навсегда потеряны. Нам всем иногда нужна помощь.       Гейзенберг не отрывал от меня свой уставший взгляд.       — Способность помочь - великий дар, объединяющий нас. Перенять на себя чужую боль, не сломавшись. Наверно это самая человечная вещь на свете. — Я наконец взглянул на него. Гейзенберг хотел перебить меня сказав что он не просил помощи, но я перебил его в ответ.       — Я терпеливо ждал. Момента. — твердости в голосе не хватило, он все равно слегка дрожал, — Когда я смогу снять эту маску.       Гейзенберг отвел взгляд и недовольно хмыкнул, затем наши взгляды снова соединились.       — Но ты лучше развалишься на части, чем посмотришь правде в глаза. Твой гнев не более чем трусость. — опустив голос и закончив предложение я начал разворачиваться, но новые мысли, соединенные, одернули меня.       — Просто так, к слову. Знаешь почему тоталитарная потребность в контроле так отчаянна? Она неестественна. Тирания требует постоянных усилий. Со временем от напряжения она ломается. Утекает. Авторитет - хрупок. А угнетение это маска страха. Та же. Что. И у тебя.       — Не смей мне диктовать кто я. — возразил Гейзенберг, но я уже не слушал. Развернувшись я открыл дверь к выходу и уже начал выходить как мужчина спросил куда я собрался и я ему что иду на первый этаж спать.       — Там холодно, ты замерзнешь.       — Надеюсь насмерть, всё лучше, чем быть с тобой в одной комнате. — крикнул я ему спускаясь по лестнице.       Я уже спал на холоде, смогу и здесь. У меня не было сил возиться с камином тем более в полной темноте. На спинке дивана было какой-то покрывало и я укрылся им. Чем быстрее я усну, тем меньше буду мерзнуть. Но эти навязчивые мысли в голове не давали покоя. Он просто фашистская свинья. Почему я вообще на что-то надеялся? Но я не знал, мне казалось это эксперименты Миранды придавали ее творениям излишнюю жестокость. Или они усиляли то что и так ими двигало? Жадность. Безумие. Желание. Одиночество. Все ее так называемые дети и даже она сама буквально преисполнились в себе. Но надо не забывать что они все мертвы. Благодаря мне. Если Гейзенберг выйдет из-под контроля, я разберусь с ним. Я точно знаю. Ведь я это уже делал.       А теперь пора засыпать.