Ещё не конец. Ещё

      — Гейзенберг, у меня болят ноги от бесконечной ходьбы, у меня болит живот от голода и сейчас заболит голова от тебя. — недовольно я растянул гласные на последних словах. Он решил, что, наверно, будет неплохо разбавить скуку объясняя мне теории по физике.       — У меня закончились сигары и мне нечем занять рот. — я аж опешил после этих слов, да и Гейзенберг остановился.       — Как-то…       — Да. — заключил я.       — Не так прозвучало, я…       — Да, проехали.       По правде говоря, за последние пару дней у меня участились головные боли, но я всегда их списывал на Гейзенберга. Как, впрочем, и многие несчастья, что происходили со мной за последнее время. Наверно так проще. Когда мы попадаем в незнакомые обстоятельства и столько всего надо обдумывать и обрабатывать, чтобы адаптироваться мы всё упрощаем. Серые зоны пропадают, оставляя место лишь для черного и белого. Как на войне, например. Она не имеет природного происхождения, в отличие от нас. Но когда война закончилась, что следует затем? Когда твое мировоззрение сжалось до точки зрения, а среда взаимодействия начинает становиться комплекснее? Гейзенберг мне напоминает граненый стакан. Не знаешь какой гранью повернется. Нет, наверно лучшим вариантом будет сравнение с револьвером. С русской рулеткой точнее. Никогда не знаешь, когда вылетит пуля, но всегда переживаешь.       Правда мне неожиданно выстрелили цветами в лицо. Я имею в виду после произошедшего с ним стало легче. Это не отменяет его прошлое, характер и садисткие наклонности и я всё еще держу дистанцию, но разве скорбь это не результат любви? Разве ненависть это не погасшая любовь? У железного дровосека не было сердца, но душа всегда была с ним. Нет, я слишком устал продолжать эту ветвь.       К слову о ветвях. Чем дальше мы шли тем меньше нас окружали широкие кроны, из почек которых медленно начинали вырастать листья. Чем больше расстояние, которые мы прошли, тем становилось всё теплее. Мир вокруг становился благосклоннее тем больше, чем труднее нам приходилось. Может оно и действительно всё не зря. Может в конце нас ждет ковчег. Но пока что Гейзенберг пытается меня убедить, что он точно знает куда идет и что нас однозначно ждет поезд.       — Именно поэтому даже, если ты достигнешь скорости света, ты просто не будешь ничего видеть, ведь фотон, отразившись, не успеет дойти до твоих глаз так как …       Перебив Гейзенберга, поскольку все эти термины и законы давят на меня как атмосферное давление на какой-нибудь Венере, я решил сменить тему разговора коль уж у этого человека развязался язык. Будучи в деревне, еще до спасения Роуз, мне казалось, что он упивается собою когда слышит свой голос. А потом старик просто замолк.       — Если мы дойдем до путей …       — Мы дойдем.       — И если приедет поезд … — начал я перечислять на пальцах.       — Он приедет. — вновь с кивком головой подтвердил Гейзенберг.       После моего вопроса куда бы тогда поезд отвез его и посмотрел на меня так как смотрят когда чего-то не расслышали и я думал уже повторить свой вопрос как Гейзенберг спросил откуда ему знать куда он едет?       — Судя по компасу куда-то на запад, наверно, но зависит от стороны, в которую он будет ехать и еще могут быть развилки и … — иногда я забываю что он старше меня чуть ли не на сотню лет и может понимать некоторые вещи буквально.       — Ты меня неправильно понял, — его наивность смогла невозможное, а именно вызвать у меня ухмылку от его слов. А старик в свою очередь вопросительно поднял одну бровь вверх, — Куда бы ты хотел чтобы он тебя отвез? Считай это вроде игры.       Гейзенберг помигал пару раз глазами глядя на меня и продолжил идти дальше.       — Это пустая трата времени и сил.       — Также как и твои разговоры о физике.       Не останавливаясь он окинул меня взглядом вложив в него некое презрение и затем перевел свой взгляд прямо, наверно, четко к самому горизонту!       — Тогда дальше идем молча.       Мне два раза повторять не надо. И без разговоров голова трещит. Словно вулкан в голове был готов проснуться и бросать лаву и камни во все стороны, а они бы с силой и шумом ударялись о стенки моего черепа, раздражая нервные клетки еще сильнее. Раз далее мы идем в тишине, я решил сосредоточится на ней. На своем дыхании и своих неприятных ощущениях. Закрыв глаза ты делаешь глубокий вдох. Чистый воздух самой природы наполняет тебя. Он проникает в легкие и распространяется дальше по всему телу. Через кровоток эта чистота доходит до твоей головы. И потоком выносит всю грязь и плесень. Хм, плесень. Почему я испытываю какую-либо боль, если состою из нее? Чем питается плесень? так, не об этом, думай о чистоте.       Внезапно тишину и весь этот природный дзен нарушил мой непродолжительный восклик, с которым я упал на землю, ведь, мы, люди можем смотреть только в две стороны. Это впереди себя и внутри себя и никак не одновременно и сосредотачиваясь на чем-то одном, допустим, на внутренней составляющей, есть риск упустить важные вещи вовне, как например, торчащий корень.       Слегка приподнявшись на руках я узрел Гейзенберга, присевшего, полагаю, чтобы вновь посмотреть на меня сверху вниз с этой своей полуулыбкой. Больше того факта, что я состою из плесени, я ненавидел вот такие моменты подобные этому.       — Увидел что-то смешное? — огрызаясь спросил я.       — Нет, лишь показательный пример гравитации. А ты не хотел меня слушать.       — Знаешь чт …       Гейзенберг не дал мне закончить и просто шикнул на меня и окинул взгляд вокруг будто ища что-то. Уронив свою гордость и потеряв достоинство от того, что он не дает мне говорить, я было хотел ему возразить, как он тут же закрыл мне рот ладонью. Мигом представив где могла быть эта перчатка, я думал заорать, но из прикрытого рта вышло только недовольное мычание и он снова шикнул на меня.       — Слышишь? — я мог поклясться, что он навострил уши словно пес. Моя рука убрала его с моего рта, освободив мой речевой аппарат, что позволило мне возразить что я ничего не слышу.       — Это не звук. Это вибрация. Она распространяется в земле. — Гейзенберг приложил его вторую руку к земле, пока я всё еще держал его другую руку. Но ни вибрация, ни звук не доносились до меня, хотя я прислушивался как мог. Встав на ноги с резким возгласом “Быстрее” Гейзенберг охватил поверху мою руку, что удерживала его и резко потянул за собой, подняв меня буквально за считанные секунды. Эта его реакция меня сильно удивила и сразу же в моей голове возникла мысль, что если этот мужчина за чем-то так рьяно бежит, то это действительно должно того стоить. Мысль об этом резко выбросила адреналин мне в кровь, переведя меня в то состояние, когда не чувствуешь ни голода ни жажды ни времени. Мы перепрыгивали через высокую траву и пробирались сквозь густые кусты. Впервые до меня дошло, что Гейзенберг и я преследуем одну и ту же цель. Я правда не был уверен какую, но следовал за ним, приняв на веру то, что Гейзенберг считает будет лучше для нас обоих. Вероятно, он больше человек не слова, а дела.       Перед нами открылась поляна после того как мы пробежали что есть мочи. Старик воскликнул “Вот она”, но я не сразу понял о ком или о чем идет речь, так как уперся руками на колени чтобы отдышаться. Или перевести дух или что там во мне осталось. Выпрямившись, я стер ладонью пот со лба и подошел к Гейзенбергу, чтобы наконец узнать из-за чего весь сыр-бор. Это оказалась та самая железная дорога, которая до этого момента мне представлялась плодом воображения моего спутника по походу на природе. Но даже если это не мираж на фоне голода и она действительно материализовалась из нашей общей веры в лучшее, толку от нее как от меня в покере, что вызвало у меня легкое чувство разочарования потому что в покере можно было хотя бы заработать.       На мой вопросительный взгляд Гейзенберг ответил довольной ухмылкой, сложенными руками на груди и словами “Я же говорил”. Мне хотелось рукой сбить его шляпу.       — Я рад, что мы наконец отыскали следы цивилизации, но что теперь? Мне встать на ролики и покатиться по рельсам, держа тебя на руках?       — Уинтерс, ты болван. — с этими словами старик приложил руку к лицу и недовольно покачал головой. — Вибрация в земле. Это поезд. Он едет на встречу к нам.       Мне не хватало сил что-то воображать в голове или снова чего-то безумно хотеть и я взял паузу на размышление о сказанном. В глазах мутнело и мне как-будто виднелась не железная дорога, а просто одна коричневая полоса, разделяющая нижнюю плоскость с вертикальной плоскостью.       — В самом деле?       Гейзенберг хмыкнул и, широко раскрыв глаза, ответил “Уж поверь мне”.       Хотелось бы мне тебе верить. “Уж поверь мне”. Мое тело упало своей пятой точкой на землю, чтобы прийти в себя. Когда я успел стать такой развалиной? Нет, мне отрезали руки с ногами, но даже вековой Гейзенберг сохранился лучше. Может тоже начать курить сигары? Нет, лучше насладиться моментом, в котором мы никуда не идем и находимся посреди поля, что прогревает уже весеннее солнце. За железной дорогой виднелся густой еловый лес, а если обратить свой взор назад откуда мы пришли, можно было увидеть горы где-то в далеке от нас. Безумие, что мы прошли так много или безумие, что мы прошли так много и не убили друг друга?        Земля же все еще оставалась холодной какой ей и суждено быть. Ветер игриво колыхал пальто Гейзенберга, выглядывающего гипотетический поезд. Я предложил ему тоже присесть, ведь возможно ничего и не приедет. Может он почувствовал вибрацию от сдвига тектонических плит кто знает. Но тот отказался так как в случае чего надо быть наготове. Вот такой вот временный привал.       — Какой красавец. — произнес Гейзенберг, как мне казалось, куда-то в пустоту и эти слова меня вырвали из своих мыслей, и буквально на мгновение я подумал, что он обо мне, но я сразу же выбросил эту мысль. Но до моих ушей донеслись еще более интересные звуки. Их знают во всем мире и их не спутаешь. Это был звук колес поезда. “Ту-тух ту-тух” доносилось издалека. Гейзенберг загораживал обзор из-за чего мне пришлось встать. К нам навстречу действительно двигался огромный локомотив разукрашенный в черные и красные цвета с большим фонарем на лобовой стороне. С машинистом внутри. Впервые реальным и живым человеком, с тех пор как мистер Франкенштейн вернул меня к жизни. Чем ближе он к нам приближался, тем становился быстрее. Гейзенберг наказал готовиться прыгать и я опешил. Огромный механизм двигался на скорости как же его обуздать?       Мы подошли ближе к железным путям и к тому времени локомотив с вагонами позади него уже проезжал мимо нас. Эта мощь в таких размерах производила впечатление, шум заглушал остальные звуки, а ветер, создаваемый турбулентностью воздуха, чуть не сорвал шляпу с Гейзенберга. Но это оказался не грузовой поезд, а пассажирский. На такой запрыгнуть будет еще сложнее, а тем временем вагон за вагоном проносились перед нами и рано или поздно они закончатся.       — Он движется слишком быстро! — закричал я Гейзенбергу.       — Я постараюсь его замедлить! — крикнул мне в ответ старик. Он раздвинул руки в сторону, как я понял, пытаясь воздействовать на весь проезжающий механизм. Трава вокруг него начала колыхаться, а камни подлетать в воздух. Правда поезд продолжал двигаться с той же скоростью и его попытки не особо помогали. Но вдруг меня начало качать ветром из разных сторон и Гейзенберг сквозь рычание прокричал еще больше. Такой электризации в воздухе я не чувствовал с нашего сражения в его фабрике. В весь этот шум вмешался скрежещущий скрип колес, а из-под них самих начали вылетать ярко-оранжевые искры. Поезд тормозил и его скорость начала снижаться на глазах.       — Запрыгивай … быстрее! — из последних сил прокричал мне Гейзенберг. Все мои действия будто перевелись в автоматический режим. Я стал бежать быстрее и, как оказалось, прыгать дальше. Добежав до ближайшей двери и запрыгнув, я тянулся со всей силы к одной из ручек, что торчали из корпуса по обе стороны от входа. Наконец, схватившись за нее, я почувствовал тягу поезда, что несла меня вперед. Оперевшись ногами о скрытые ступеньки и нащупав опору, я посмотрел назад на бегущего Гейзенберга придерживающего одной рукой шляпу.       Всё что мне следовало сделать это протянуть ему руку и помочь взобраться. Но вдруг я подумал, а что если нет? Что если просто бросить его и уехать одному? Я ведь так долго об этом мечтал. Оставить весь этот кошмар позади и начать жить заново. И мне подвернулся такой шанс и это было так просто и мне даже делать ничего бы не нужно было. Мое бездействие само бы всё устроило.       Но что-то отогнало эту идею в моей голове и я всё же протянул ему руку слегка наклонившись. Старик уступал мне по скорости и поезд начал набирать обороты, но всё же он сумел догнать. Я ухватился за его запястье, а он за мое и наши руки вновь переплелись. Потребовалось много усилий, чтобы затащить тяжелого Гейзенберга вместе с давлением ветра, но всё же вот он стоит буквально рядом со мной держась одной рукой за вторую ручку, а второй рукой все еще держа шляпу.       — Я говорил у нас получится! — с радостью в голосе прокричал он.       — Гейзенберг, дверь! — это было еще не концом, нам нужно было как-то попасть внутрь, а держаться было очень неудобно да и поезд уже несся на полном ходу.       — Да, сейчас! — старик приложил к двери руку, которой держал шляпу, чтобы воздействовать своей силой на механизм замка. Оставшись без поддержки при таком ветре, естественно, его шляпа начала слетать с него. Что-то дернуло меня и я потянулся за ней. У меня получилось схватить эту злополучную шляпу, но я слишком сильно налег телом на Гейзенберга и тому пришлось меня рукой поддерживать, чтобы мы не свалились, вместо того чтобы открывать дверь.       Мы вернулись в прежнее положение и дверь наконец поддалась и впустила нас. Ветер залетал за нами внутрь и пришлось знатно потужиться чтобы закрыть эту дверь обратно. Воздух утихомирился, в ушах перестало свистеть, всё стало спокойно. Еще пять минут назад мы были одни посреди леса, а теперь стояли на площадке поезда между внешними и внутренними дверьми, где прекрасно слышно стук колес, но главное, что мы стояли на чем-то твердом. Я хотел было посмотреть в окно двери, в его главную часть, где сидели пассажиры. Но понял, что до сих пор держу шляпу.       — Кажется, это твое. — прокашлявшись я протянул руку со шляпой Гейзенбергу. Тот смотрел в окно внешней двери пока не услышал меня. Подойдя ко мне он взял шляпу, немного потряс в руках, но не надел.       — Думаю я привлеку в ней слишком много внимания.       — И очки.       Второй рукой старик снял их и нацепил их на ворот рубашки. Его светящиеся глаза начали угасать. Сколько необузданной энергии за ними.       Я приготовился открыть дверь, как Гейзенберг спросил не возникнут ли лишние вопросы из-за моих отсутствующих пальцев на что я ему наказал постараться не шуметь.       Повернув ручку я медленно отворил дверь, чтобы быть как можно тише и зашел внутрь, а за мной Гейзенберг, которому пришлось слегка наклонить голову чтобы войти в проем. Дверь закрылась и шум извне стих. Никто не обратил на нас никакого внимания. Я же обращал внимание буквально на всё. Наконец-то, спустя столько времени мне довелось оказаться посреди людей. Обычных людей живущих их обычные жизни. Никаких чудовищ, зомби, биологических экспериментов. С ног до головы меня пронзило чувство необыкновенного спокойствия. На миг будто все воспоминания об амбрелле, культе мегамицелия, деревне просто стерлись из моей памяти. Напомнил мне об них Гейзенберг шепнув сзади на ухо “Чего встал?”. Правильно ли я поступил взяв его с собой?       — Давай сядем здесь, тут свободно. — вполголоса ответил я ему. Во всем вагоне было два ряда состоящих из кресел по две штуки в каждом ряду. Сложив рюкзаки на верхнюю полку, мы заняли последние сиденья в левом ряду. К слову, вагон был заполнен лишь на половину. Я занял место у окна, а Гейзенберг, соответственно, плюхнулся рядом и еще ерзал, пытаясь усесться.       — Давно кресла стали такими маленькими?       — Давно ты стал таким огромным? — препирались мы шепотом.       Отвернувшись я глядел в окно. Одни деревья сменяли другие довольно быстро. Горы позади них двигались медленнее. Но главное что мы не были среди всего этого. Мы были как бы рядом и как бы нет, двигаясь на большой скорости сидя в огромном механизме ставший в свое время оплотом новой эпохи в истории человечества. Гейзенберг оглядывал всё как ребенок. Его не волновало присутствие людей, как меня, его больше интересовало техническое окружение. Предполагаю, что поезда сильно изменились с тех пор как он ездил на подобном в последний раз.       Внезапно чувство спокойствия сменилось чувством необоснованной тревоги. Я посмотрел на свою перемотанную левую кисть руки, которая начала дрожать будто последнюю неделю я пил не просыхая. На лбу взмок пот. В ногах начало тянуть и до меня никак не доходило что со мной происходит. Мне показалось что будет лучше, если я начну равномерно дышать через рот. Глубокий вдох и выдох. Вдох и выдох.       Гейзенберг обратил внимание на мое странное поведение и поинтересовался всё ли у меня в порядке.       — Я не знаю. Может мне надо просто отдохн… — последнее слово не далось мне, так как что-то кольнуло внутри. А тем временем по вагону начала расхаживать проводница, опрашивая пассажиров всё ли у них в порядке после недавнего торможения. Гейзенберг старался максимально спрятаться, чтобы она нас не заметила, но не достиг в этом успеха. Мне же в свою очередь было не до нее вообще. Мой взгляд кажется начал плыть. Или этой моя голова начала кружиться? Следом за этим мне стало как будто не хватать воздуха. Час от часу не легче. А вот и проводница. Молодая женщина с темными убранными в пучок волосами и в форме.       — Извините, я вас не припоминаю. Вы бы не могли показать мне свои билеты? — спросила та учтивым голосом.       Гейзенберг, пытаясь буквально утонуть в кресле и исчезнуть, что-то промычал вопросительно, глядя на нее исподлобья. Пожалуй, мы будем как Дейв и Уолли из той комедии про глухого и слепого. Надо было срочно что-то придумать, но нейроны в моей голове отказывались зажигаться в данном направлении, продолжая стучать в колокола сообщая что я, по-видимому, умираю.       — Гейзенберг, покажи ей билеты. — сказал я прямым голосом стараясь не подавать виду.       — А-а-а, билеты! — протянул тот. — А мне послышалось … котлеты! Возраст как никак. — с этими натянутыми словами он встал чтобы достать рюкзак. Часть меня надеялась, что он вытащит оттуда заколдованные билеты такие же как этот придуманный поезд. Другая часть осознавала, что мы обречены, а третьей было наплевать из-за моего физического состояния.       — Куда я дел билеты? — старик тянул время как мог, роясь в рюкзаке.       — Сэр, вам плохо? — Женщина обратила внимание на меня, хотя я пытался не показывать виду, но, наверно, когда ты еле дышишь, держась за грудь, это навевает людям какие-то мысли.       — У нас есть билеты, Гейзенберг посмотри в левом карма… — и на последнем слове я, не выдержав, закричал, почувствовав резкую боль в грудной клетке.       — Всё хорошо, не волнуйтесь, я попробую найти среди пассажиров врача! — залепетала проводница подняв руки, как бы пригрождая, чтобы мы не двигались, и на этот шум уже обратили остальные зеваки в вагоне.       — Принесите ему воды и что-нибудь с калием! — потребовал у нее Гейзенберг. Та переспросила про калий и старик, поняв, что ее только за смертью посылать, наказал ей просто принести воды во весь голос.       Проводница убежала в другой вагон и пассажиры вновь забыли обо всем. Гейзенберг смотрел ей вслед и только, когда она исчезла из поля зрения, сел обратно.       — Ловко ты ее. — с азартом в глазах подметил тот, глядя как я скрючиваюсь в кресле.       — Нет, мне правда хреново!!