Ещё не конец. Ещё

      Что ждет нас в будущем? Этот вопрос занимал человеческий ум с незапамятных времен, конечно, пусть, и не всегда одинаково. Человек с тревогой и надеждой обращает свой взор в будущее. Особенно во времена физических, политических, экономических и духовных потрясений. Находясь под чувствами человеколюбия и справедливости нам кажется, что мы под защитой, но в мире полно диверсантов, которые готовы в любой момент поджечь запал. Не то чтобы я параноик, но здравый смысл и критическое мышления не являются характеристиками человека “по умолчанию”. Что если начнут взрываться атомные бомбы? У нас нет причин не относиться к этому как к угрозе. Персонажи, расхаживающие по мировой сцене и чьи голоса слышны повсюду, кажутся не особо мыслящей публике влекомыми неким массовым движением или волной общественного мнения. По этой причине им либо аплодируют либо их проклинают. Поскольку массовое внушение играет здесь важную роль появляется вопрос, что делают эти люди: выражают собственные мысли, за которые они несут личную ответственность, или же просто служат рупором коллективного мнения?       Что ждет в будущем меня? В этом мире? Я стою у обрыва и смотрю в него так долго, что должен вот вот упасть. Надежда – уверенное ожидание и жажда обещанных благословений праведности – как отпущенный шарик, становится для меня всё меньше и меньше по мере его продвижения вверх. А если человек, подавленный чувством собственной незначительности и бессилия, вдруг, почувствует, что его жизнь потеряла всякий смысл, значит он на один шаг ближе к смерти.       Раз уж я вспомнил о смерти, то поведаю, что причиной моих предсмертных конвульсий стал мой разряженный имплант. Полагаю, наверно, теперь я так буду его называть. Как-то вылетело из головы что нужно следить за уровнем заряда. Знаете как говорят к хорошему быстро привыкаешь и не замечаешь его больше. Рядом с каждым креслом у окна была розетка. К которой сейчас я подключен через провода спрятанные под одежду. Становлюсь ли я от этого частью поезда?       Нам все же принесли воду и даже бутилированную. Также Гейзенберг умудрился вытрясти нам по пару сэндвичей ссылаясь на мое состояние “нестояния” как он выразился. Я свой съел правда за пару укусов. Пользуясь случаем я решил, что лучше буду отдыхать, растаяв в кресле, и глядя на эти быстрые картинки в окне. Энергии нужно было набираться так как всё это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Поэтому нас высадят на следующей станции. К сожалению, билеты сами собой не нарисовались. Где-то уже через пару часов мы снова должны были оказаться на улице наедине с собою и комарами так как уже стемнело. А еще начался дождь. Он так ритмично постукивал по стеклу. Но в этот раз я не сидел под голым небом. Да и в самом поезде было тепло и Гейзенберг, сидевший рядом, ощущался как стена и это всё в совокупности придавало приятное ощущение безопасности, которое я в последний раз ощущал … в ту ночь, когда я уложил Розу спать, спустился к Мии, ну, я думал что это Мия. Которая готовила какое-то местное блюдо. Мы должны были вкусно поужинать, выпить вина и приятно провести вечер.       Но не сложилось. И не сложится теперь. Есть ли смысл у моей борьбы? Меня еще больше вгонял в тоску тот факт, что это не первый раз, когда меня посещают подобные мысли. Чувство безнадежности вступало в борьбу с ощущением благоденствия от всего что меня сейчас окружало и это расклеивало меня на слои еще больше.       — Зачем в мужском журнале фотографии полуголых мужиков? — Гейзенберг наткнулся на журналы лежащие в корзинках на спинках кресел. Наверно, надеялся, что это займет его на какое-то время. Смотрю заняло знатно.       — Для твоего удовольствия. — устало прокомментировал я даже не повернувшись к нему.       — Ну, Уинтерс … — ухмыльнулся тот.       Я начал замечать за окном какие-то дорожные знаки. Это могло означать, что мы приближаемся к остановке. А это точно означает что нас выдворят. Надеюсь старик сможет вытащить из своей шляпы зонтики.       — Гейзенберг … — окликнул я его вполголоса.       — Да? — спросил он не отрываясь от журнала. Я не был уверен стоило ли это обсуждать. Или я не был уверен хочу ли я это обсуждать, потому что я уже ничего не хотел.       — Нам скоро выходить. — я бросил на него взгляд, но он опять никак не отреагировал. Можно подумать в журнале была статья как быть серийным убийцей и влиться в общество.       — Сумасшедший уровень наблюдения. — старик одной рукой закрыл журнал с хлопком и убрал его обратно на место. Следом за этим он вальяжно приспустился в кресле и убрал правую руку за голову обратив взгляд в потолок полный света. Я мог позавидовать его расслабленности. Мне никогда не удасться его понять.       — Боюсь такси до отеля мы вызвать не сможем. Предлагаю спрятаться в туалете.       — Нас все равно найдут.       — Вот черт. Ты сумел найти прокол в моем безупречном плане. — Гейзенберг всё еще смотрел в потолок. — Что-нибудь придумаем. Как обычно.       “Как обычно” отозвалось у меня где-то в глубинах разума. Сколько могло длиться это “как обычно”? У нас не было уговора провести оставшееся время вместе. Мы выбрались из деревни, но на этом, мне казалось, наше путешествие должно было закончиться. Но в том ли я положении был? На моих плечах зиждилось нежелание волочить дальше свое существование подобное этому, и на шее первого сидело мое осознавание своего горизонтального и вертикального положения в обществе.       Закрыв глаза, отбросив голову на подголовник я тяжело выдохнул. Мысли и переживания еще успеют растерзать мою голову. Приоткрыв глаза я вновь посмотрел в окно на капли дождя. Воистину можно вечно смотреть на воду.       — Когда мы взбирались на поезд … — от усталости мой голос звучал с хрипотцой. — Я думал тебя кинуть. — Смотрел Гейзенберг на меня или нет мне было почему-то все равно. — Мне казалось, это мой шанс начать всё сначала. Оставив все события позади. Просто … раз уж мы все еще вместе я подумал … Я подумал, что будет лучше рассказать тебе правду. — подождав пару секунд я так и не услышал ответа. Всё что доходило до моих ушей это стук колес, стук капель дождя и тут должен был быть третий вид стука для красоты, но больше я ничего не слышал.       — Гейзенберг? — моя голова повернулась к нему, чтобы убедиться что не уснул. Но тот все еще смотрел в потолок не меняя положение.       — Я тебя услышал. — размеренно произнес он проводя языком по зубам.       Меня немного насторожило отсутствие реакции. Хоть какой-нибудь. Может он был того же мнения. А что, еще немного пробыв с Гейзенбергом я бы мог переквалифицироваться в гадалку.              —              Без длинных предисловий мы оказались на улице. На какой-то маленькой станции посреди леса с парой небольших магазинчиков с продуктами, общественном туалетом и по-моему там дальше была автобусная остановка. На самом деле это была она, просто я узнал об этом позже. Нас вдвоем освещали лишь пара фонарей и свет исходящий из окон поезда, который стоял позади нас. Он недовольно пыхтел время от времени словно лошадь уставшая вести на своей спине неблагодарных наездников. Даже луны не было видно.       Дождь почти закончился, что ж, спасибо и на этом. Мы оказались в незнакомом месте, но у нас хотя бы был выбор: идти в одну сторону автомобильной дороги или в противоположную. Может стоило и вовсе просто зайти в другой вагон? Я предложил эту незамысловатую идею Гейзенбергу, но не успел я повернуться к нему, как он уже начал куда-то идти. Спустившись по лестнице с платформы, я спросил того куда мы идем, а тот опять промолчал. Подбежав к нему я взял его за плечо и окликнул по фамилии. Гейзенберг же резко убрал мою руку со своего плеча и развернулся ко мне с недовольным выражением лица.       — “Мы” никуда не идем. Я иду. — большим пальцем он указал на свою грудь. Только старик собрался развернуться, как я также резко повернул его к себе спросив что это значит. Мое лицо выражало подобное недовольство, но с оттенками неуверенности в происходящем.       — Деревня уже давно за горизонтом. Каждый из нас уже выполнил свою цель и больше мы не нужны друг другу. Я тебе не нужен! — он это так агрессивно высказал словно на одном дыхании. Старик снова захотел развернуться, но я опять ему не дал этого.       — Гейзенберг, не начинай. — моя слабая попытка его утихомирить только раздраконила его.       — Я не начинай?! — тот аж вытянулся. — Это ты у нас только и начинаешь! Всю дорогу я только и слышу от тебя “Гейзенберг зачем я здесь? Зачем ты это сделал? Я тебя ненавижу сдохни-ка ты тварь окаянная.”       — Если бы ты попробовал не вести себя как скотина, я бы пересмотрел свое мнение на твой счет! — пока Гейзенберг эмоционально жестикулировал руками, у меня сжимались зубы в ярости и скрежетали пальцы в кулаках и именно в таком порядке. — Знаешь, иногда ты всё же подавал надежды.       Старик распахнул глаза и широко будто от удивления открыл рот.       — О, тебе наверно было так приятно видеть как я унижаюсь?! — темный вихрь начинал закручиваться у меня в сознании зажигая, яростные молнии и я могу видеть подобное в его глазах, на секунду мне показалось что я чувствую такое напряжение по ту сторону его зрачков.       — Да я вообще всего этого не просил! Лежал бы мертвым и ничего бы меня из этого абсолютно ни разу не трахало! — я срывался на крик, мы приближались друг к другу всё ближе как две подводные ракеты выпущенные одновременно.       — Это можно устроить! — Гейзенберг оскалился, согнулся в коленях, а его правая рука, которую он отвел назад для удара, начала искрить электричеством. Я встал в ту же самую позу, собираясь также его атаковать. Как два огромных здания мы были готовы обрушиться друг на друга. Молнии создаваемые Гейзенбергом с переменной частотой освещали ярость на наших лица. И вот старик наносит удар, я бросаюсь на него, рука искрящаяся светом летит в мою сторону, я блокирую ее своей левой израненной рукой и они соприкасаются.       Перед глазами всё побелело. Из-под ног пропала земля. Меня как сбитый метеорит вращало во все стороны. Казалось, мои конечности сейчас полетят каждая в свою сторону. Но всё это так быстро закончилось, что я даже не успел осознать я умер или нет. Я ощутил жесточайший удар в лицо. Такой, после которого сразу ничего не чувствуешь, а глухая боль начинает со временем распространяться по всей области удара. Всё это напоминало будто ты посреди шторма в морской воде. Ты не понимаешь где верх где низ, а потом резко врезаешься в камень. Мое тело согнулось и по костям и тканям до самой барабанной перепонки дошел звук хруста где-то в шее. Всем весом тела, подверженным инерцией, я шлепнулся задней стороной на какую-то поверхность. Позже оказалось что это земля. Импульс от удара пронесся болью по всем участкам туловища так, что на секунду у меня сперло дыхание. Наконец я заполучил возможность открыть глаза. Голова все еще продолжала кружится и вместе с ней картина неба, что представала передо мной. Изображение плыло в одну сторону, казалось, что поворачиваются мои глаза, я двигаю их обратно, и картинка дергалась назад и опять ощущение, что куда-то плывут именно глаза поэтому я закрыл их.       Всё тело ощущалось будто из свинца и мне пришлось приложить усилия, чтобы перевернутся на живот и приподняться на локтях. В ушах стоял громкий звон, что не позволил мне услышать как сзади ко мне подбегали люди. Я открыл глаза, стараясь как можно сильнее сфокусироваться и увидел такого же лежащего Гейзенберга, но дальше чем мне представлялось.       Чьи-то руки начали касаться меня и тянуть вверх, как бы помогая встать. Их голоса с вопросами “с вами всё в порядке?”, “что случилось?” слышались как будто за толстой стеной. По мере того как я приходил в себя, улучшалось и зрение. Гейзенберг, на первый взгляд, не подавал признаков жизни, но затем откашлялся и начал с таким же трудом подниматься на ноги. Участок земли, на котором мы прежде стояли, был весь выжжен. От него тянулись такие характерные полосы будто там произошел взрыв. Если сложить два и два в голове, выйдет, что ударная волна от взрыва и отбросила нас по сторонам.       Наши взгляды встретились и всё продолжилось как в замедленной съемке. Я мог слышать свое горячее дыхание выходившее паром из моего рта, но при этом не слышал что говорят мне окружающие люди. Чувствовать каждую каплю дождя стекающую по лицу, но игнорируя боль по всему телу. Натянутые носогубные складки придавали животной агрессии моего лицу. Гейзенберг же словно собака с поджатым хвостом придерживал свою правую руку. Детали его фигуры в темноте сливались в один силуэт, и только сияющие глаза подчеркивали лицо полное непонимания, испуга и признания поражения.       Наконец он отвел взгляд и время стало идти с той скоростью с которой ему и следует. Гейзенберг развернулся и, прихрамывая, стал медленно идти прочь. Мой взор растуманился, а в ушах открыли железный занавес. Я хотел окликнуть его, но люди продолжали что-то щебетать вокруг меня и они полностью заняли мое внимание. Объяснения что мне не нужно в больницу и что это просто молния рядом ударила приходилось давать чуть ли не каждому подошедшему. Еще раз повернув голову назад я уже видел маленького человеку бредущего куда-то в неизвестную даль. Но всё относительно. С его точки зрения это я отдалялся. В такое же, накрытое темной пеленой, ничто.       И в нем я остался один.