Ещё не конец. Ещё

      Хотелось бы мне чтобы мои злоключения закончились и я остановился на этом моменте, но, кто бы не писал мою судьбу, он не собирался выпускать перо из руки. К сожалению или к счастью, я так для себя еще и не сделал этот выбор, меня впереди ждало еще много событий. Где я находился сейчас на этой временной линии? На дне.       Продирая глаза ото сна лежа на скамье автобусной остановки я думал: какой ужасный день меня ждет! Какое ужасное солнце. Оно разбудило меня от моего прекрасного сна. Какой ужас!       В нем мне снилась Мия и Роза. Мия за обеденным столом кормила ее из бутылочки что-то нежно напевая, а я, сложив руки на столе и положив на нее голову, любовался ими будто щенок. Я видел их во снах можно сказать что каждую ночь. Мысли и воспоминания о них стали моим прибежищем во всех моих невзгодах и скорбях. И даже облегчали мне тяжесть бремени. Чем больше я жалел себя и других, тем больше искал утешения в созерцании их блаженных образов. Чем печальней и коварней казалась мне жизнь, тем ярче блистали высоко над землей эти чистые звезды. Свет, кормивший меня надеждой, что из бездны, в которую я погружаюсь, есть выход. Каждую ночь — мечта, что дарила мне покой. И каждое утро — кошмар, что душил меня.       Но я начал погружаться туда куда казалось свет не проникает. Эфемерных образов недостаточно когда ты потерял всё. В том числе и самого себя. Несмотря на целую мою тушу, на скамье всё ещё было место, но никто из ожидающих автобус не садился. Всё потому что я выгляжу и пахну как бомж. Система, в которой я оказался, несовершенна и люди просто делают вид, что меня нет, чтобы не испытывать вину за осознание что своим бездействием они поддерживают систему. Правда не мне судить их. Я был таким же. И я не хочу чтобы кто-то резко взял за меня ответственность и решил все мои проблемы. Кто-то когда-то сказал что все совершенные нами ошибки наши. Но в том что я всё еще функционирую моей вины не было. Прошло столько времени и я всё еще виню Гейзенберга. Может стоило взять ответственность за эту ошибку и покончить самоубийством?       С амбассадором нацизма мы разошлись пару дней назад. Чуть не взорвавшись в порыве эмоций после этого каждый пошел кто куда. В последствии я иногда обдумывал чья в итоге эта была инициатива, но это было что-то вроде той загадки про то кто больший дурак: сам дурак или тот кто идет за ним?       После нашей потасовки я убеждал людей, что в меня просто попала молния иначе они бы сами чего нафантазировали и поползли слухи. Среди них были те, что ехали со мной в одном вагоне и признали во мне того безбилетного парня, которому было плохо. Но одна милая женщина в возрасте купила мне немного горячей еды и воды и пожелала здоровья. Моей благодарности ей не было предела. Я хотел отдать ей золотое кольцо, одно из тех украшений, что мы с Гейзенбергом забрали из замка Димитреску, но она отказалась, объяснив это тем что именно бескорыстность возвышает нас делая ближе к богу. Будучи неверующим мне понравилась суть ее мыслей. Хотя что я несу.? Я был готов ей кланяться от переполнения чувства признательности.       Сначала я рассчитывал растягивать паек, но животный голод в сговоре с мыслями о бессмысленности происходящего оказались сильнее. Поэтому сегодня на завтрак у меня была вода. И солнечные лучи. Посмотрим что у меня в ежедневнике на сегодня. Конечно, попрошайничество.       С железнодорожной станции той ночью я шел вдоль дороги куда глаза глядят и ноги привели меня в какой-то пригород. С тех пор я здесь и брожу как призрак по магазинам и кафе в просьбах поделиться хотя бы остатками еды. Пока безуспешно, но я думаю пойти дальше в своих карьерных начинаниях и начать копаться на помойках что стоят за ними.       Я знаю что вы скажете “Итан до чего ты докатился?”. Думаете я не понимаю? Каждую минуту меня отравляли мысли о том чтобы сдаться. Просто взять стеклянную бутылку из мусорки, разбить ее и перерезать себе вены. Я исхудал, еле волочу ноги. Ни цели, ни смысла, ни конца. У меня есть золотые украшения, но что толку от них, ведь я не могу не обменять их не заплатить ими. Люди оценивают не то как драгоценности выглядят, а как выгляжу я и приходят к выводу, что перед ними какой-то мошенник и хочет обмануть их. Дурацкие куски металла! Дурацкое общество с его дурацкими правилами! Дурацкий Гейзенберг со своими некрофилическими фетишами!       Все эти мысли вылились в энергию и скопились в моем кулаке левой руки, которым я ударил о бетонную стену какой-то химчистки. Вроде было больно, но как-то не ощутимо. От руки на стене остались пара небольших пятне крови. Я осмотрел оставшиеся две костяшки на этой руке. Они были разбиты. Затем я оглянул обе руки. Все грязные, в царапинах, каких-то покраснениях, под ногтями тоже грязь. Это было ужасно. Я был сам себе ужасен. Хотелось просто броситься под машину, но жаль они здесь не ездят со скоростью достаточной для совершения желаемого. Юмор и светлое отношение к жизни всегда спасали меня, но сейчас я утопал в черной крови бессилия и безнадежности.       Будь моя жизнь мюзиклом я бы запел о своих горестях и невзгодах прямо сейчас и начала бы играть какая-то музыка на фоне. Кажется она уже начала играть. Пожалуй это знак что я окончательно схожу с ума. Но я ясно слышал где-то бренчание гитары. Подняв голову я начал оглядываться и буквально сразу же заметил на другой стороне улицы парня с гитарой сидящего на каменной кладке. Судя по одежде он тоже был бездомным. Грязные черные волосы до плеч, смуглая кожа, потертое коричневое пальто и рыжий шарфик на шее. Перевернутая шляпа на асфальте перед ним для денег. Странно, я понимал его состояние и разделял участь, но при этом мне хотелось умереть, а он играл что-то веселое. Мотив был такой жизнерадостный, что создавалось ощущение будто что-то зажглось у меня в глазах.              “В детстве у меня никогда не было много денег.       У меня никогда не было телефона       Всегда был немного голоден       Раньше мне было трудно уснуть.       Когда я слышал, как рыдает моя мама.       Мне тогда было десять лет       У меня не было комнаты       Приходилось покупать подержанную обувь       Я прятался за мелодиями.       Чтобы избежать насилия.       И каждый раз, когда я падал       Я винил в этом себя.       Даже если это был несчастный случай”*              Его голос был слегка прожженый, но в нем присутствовала мягкость прямо как в песне что он напевал. Также просачивался французский акцент, хотя и не сильно. От боли жизненного существования вложенного в этот текст казалось что со мной говорят на одном языке. Языке несчастья и потерь. Но позитивный мотив как бы призывал не сдаваться. Не знаю как объяснить это что-то на эмоциональном уровне. Из голосовых связок и струн гитары он извлекал ноты, которые заметив меня стремглав неслись в мои уши где попадали в голову и удерживали в своем внимании весь мой мозг.              “Может быть, это не то, чего я хочу.       О, я видел лучшие дни       И момент чертовски отстойный       Но будь я проклят, если не остановлюсь.       И, честно говоря, почему бы и нет.       Когда всем похуй.              Но иногда я просто не могу сдержаться.       Я хочу бросить все попытки       И начать делать что-то другое.       Иногда я просто перегружен.       Я знаю, что это в моем уме.       Но я думаю, что мне нужна помощь”*              Сначала я просто притопывал ногой в ритм музыки, а затем обнаружил себя по ту сторону улицы стоя вместе с парой подростков, что тоже стояли рядом и слушали эту песню. Пара проходивших даже бросили немного монет. Оттенки безнадеги и надежды перемешались также как и эти чувства во мне. Можно подумать что каждая клетка моего организма приплясывала. Я уже сталкивался с подобным ощущением, в родной деревне Гейзенберга, только тогда я перенял его скорбь, а здесь было что-то сложнее, но оно также пристало ко мне как зараза. Мне была присуща эмпатия всю жизнь, но это что-то другое.              “Потому что иногда я просто не могу помочь себе.       Я был изгоем       Выброшен на улицу, чтобы иссохнуть, и надо мной смеялись       Я стеснялся говорить о доме.       Я всегда думал, что жизнь должна быть холодной.       И я был таким       Потерян без надежды       У меня в голове окно, это гроб.       Ты знаешь, я хотел умереть, но я замаскировал это.”*              Затем еще раз прозвучал припев и безымянный музыкант затих, а подростки начали ему аплодировать и он улыбчиво слегка поклонился им. Я поднял руки над головой и тоже стал хлопать в ладоши. Гитарист это заметил и поклонился мне тоже. Молодые люди положили ему в шляпу немного денег и ушли, а я стоял. Мне хотелось также оплатить ему его старания, но я ведь сам был без денег. Видимо я так простоял достаточно долго, чтобы выглядеть как минимум вопросительно.       — Парень с тобой всё хорошо? — спросил музыкант. Я был такой голодный, что на пару секунд задумался все ли со мной хорошо пока тот отложил гитару и начал складывать деньги из шляпы себе в карман. Он вновь взглянул на меня. Его карие глаза были яркие как янтарь, но прятались под уставшими нависшими веками. Нижняя часть его лица была довольно массивной и скрывалась под растительностью. Я наконец отпрянул чтобы ответить ему хоть что-нибудь.       — Я просто, я … хотел тоже подать тебе денег, но вспомнил, что сам с пустыми карманами. — руками я вывернул карманы и слегка улыбнулся потому что понимал как это выглядело и звучало глупо.       — Да брось я не понимаю что ли? — взяв гитару и повесив ее через плечо он начал вставать и продолжил. — Но Ребекку я тебе не одолжу, найдешь себе другой способ заработка.       Мы поравнялись и поскольку я так и не понял о ком идет речь, я просто с улыбкой вопросительно смотрел на него после чего тот засмеялся и объяснил что так зовут его музыкальный инструмент.       — Деньги приходят и уходят так же как и люди, а Ребекка всегда со мной. — заключил он, а я стоял также как восковая статуя.       — Mon dieu**, где мои манеры? Имя Гийом де Лакруа. — он протянул руку и я пожал ее также представившись.       — Франция далековато отсюда, как тебя занесло сюда?       — Мой американский друг, твоя родина еще дальше и всё же ты здесь?       — Это долгая история на самом деле. — я неловко почесал затылок поняв что даже если кто-то согласиться выслушать мои мемуары как минимум мне не поверят, а как максимум настучат в нужные службы.       — Это тоже входит в эту долгую историю? — спросил тот указав на мою левую руку-граблю.       — Можно и так сказать. — я приподнял руку чтобы ее продемонстрировать и глянув на нее в моей голове пронеслись воспоминания из деревни, а также появилась идея. — Я придумал, подожди.       Я снял рюкзак с плеч и начал в нем рыться пока Гийом с удивлением смотрел на меня не зная чем его сейчас удивят. Золотое ожерелье с драгоценным камнем алого цвета в нем наконец увидело свет, когда я достал его чтобы вручить Гийому.       — Это какой-то американский юмор?       — Нет, это тебе. За песню.       Он выпятил глаза смотря то на украшения, то на меня хлопая ресницами.       — У тебя нет денег, но ты носишь с собой такое сокровище? Или это подделка? — мужчина взял другой конец ожерелья и надкусил его. Я никогда не понимал зачем люди пробуют металл на зуб.       — Меня все шарахаются. Никто их не берет. Для меня это не более, чем лишний груз. Может тебе с ним повезёт больше. Бери. — на последнем слове я поднес руку с драгоценностью еще ближе. Гийом сначала недоверчиво смотрел на меня, затем перевел взгляд на украшение и только после этого он взял его в руки и стал разглядывать камень на солнце.       — Ты странный, Итан. Очень. — знал бы он остальные мои странности. На этом моменте у меня предательски заурчал живот и мой собеседник подметил это.       — Что ж думаю в благодарность за такой подарок позволь мне угостить тебя обедом. Мишлен не обещаю, но голод утолишь точно.       Я начал сопротивляться, ведь у него денег наверно не сильно больше, чем у меня, но Гийом настаивал иначе он бы всю жизнь чувствовал что должен мне. В моих руках это ожерелье было обычное побрякушкой несущей с собой проклятье рода вампирского, но не общаясь долго с обычными людьми я забыл что в их глазах всё иначе. И я не могу сказать, что был сильно против бесплатного обеда. Я отказывался лишь из вежливости, но, тем не менее, он все равно был не обязан это делать, так что уровень моей признательности мог взлететь до звезд.