Ещё не конец. Ещё

      Я не писатель и никогда им не был. Если подумать, то и книг за жизнь я не так много и прочитал. Научные статьи, учебники возможно, но художественная литература меня не цепляла. В независимости от жанра люди описывают по большей части свой жизненный опыт, закрепляя свои переживания путем рефлексии в своих фантазиях. Таким образом, на бумаге мы симулируем жизнь субъективную. Я ни в коем случае не пытаюсь сказать, что мое повествование отличается чем-то уникальным, нет, никогда. Но я предпочитаю жизнь как она есть. Отличительная ее черта это непредсказуемость. По этой причине, если и выбирать жанр, то мне больше по душе ужасы. Чтобы получить хороший ужастик надо лишить главного героя какого-либо контроля. Главный герой даже не персонаж, о котором повествуется, а само повествование. Живое, текучее. И в этом течении есть лирический герой. И его история не может закончиться счастливо. Всегда будут жертвы. Иначе это будет не настоящая история, а лишь рассказ.       Мне никогда не доводилось думать о своих вкусах и предпочтениях как о чем-то отличающимся или из ряда вон выходящим. До тех пор пока я не поймал себя на мысли кого я выбрал себе в компаньоны. Или же мне пришлось выбрать.       С нашего с Гейзенбергом воссоединения прошло около двух дней. Мы сидели в довольно замкнутом пространстве называемым автомобилем. За рулем естественно был я, поскольку я единственный что-то знал о современных правилах движения. Гейзенберг первое время противился этому, но потом давление воздуха в его голове снизилось и он покорно сидел на месте пассажира. Иногда, конечно, надуваясь от недовольства как пузырь, но полагаю, что без подобного движения воздуха паровая машина внутри него просто перестанет работать.       Да и он не был в том положении чтобы бухтеть. Из-за его действий мы находились в розыске потому что машина, в которой мы сидели — угнанная, да. Самим Карлом, мать его, Гейзенбергом. Как я это допустил? Решив воспользоваться советом, что мне дал новый знакомый, с которым мы вряд ли теперь когда-нибудь встретимся. Совет заключался в том, чтобы принимать жизнь такую какой она есть. Непредсказуемой. Несправедливой. Настоящей. Ну то есть не прям бросаться во все тяжкие, но перестать пытаться вернуть всё на круги своя. Ну то есть…       — Долго еще? — спросил я убирая ветку перед своим лицом.       — Почти пришли. — прозвучал ответ Гейзенберга. Он собирался меня чем-то удивить. Называл это сюрпризом. Я не люблю сюрпризы. Они такие же внезапные как ни с того ни с сего лопающиеся воздушные шарики. Но предположим.       Мы завернули за дерево и Гейзенберг остановился у какого-то чересчур огромного куста. Надеюсь из него никто не выпрыгнет. Я поинтересовался что в итоге он хотел мне показать, как тот начал вытаскивать из этого куста ветки. Оказалось, что это не куст. Это куча больших веток от деревьев, под которыми он запрятал … машину.       Сняв все ветки и протерев перчаткой пыль с капота он презентовал мне ее как какой-то подарок. При других обстоятельствах я бы может и обрадовался, но она ведь …       — Угнанная. Я прав? — скрестил я руки на груди. Старик подошел ко мне, ударил локтем и хитро отметил, что я не прав.       — Она просто одолженная. Без спроса.       — Твою мать, Гейзенберг, ты вообще понимаешь что ты наделал? Нам не нужны лишние проблемы с законом. Мне они не нужны. Когда ты успел вообще?       Старик нахмурил брови вспоминая когда же он это сделал. А сделал он это на следующий день после того как мы разошлись на станции. Времени он не теряет, зато вот оставшиеся мозги где-то растерял.       — Что ты на меня так смотришь? Мы ведь вроде не планировали продолжение нашего “партнерства”, а я могу за себя постоять. Так что вернуть машину ты меня не заставишь. — Гейзенберг подошел к автомобилю и уперся руками о капот. — Так что я либо уезжаю один либо вместе с пассажиром. — он быстро поднял и опустил брови со словами тебе решать, будто глазами сделал фотографию, а это механизм затвора.       С одной стороны украсть машину это не кошелек стащить. С другой стороны вернуть машину это не кошелек подбросить. Гейзенберг стоял за всем этим поэтому пока я не сел в салон я не как не был причастен к угону. Но если его задержат кто знает чем это всё закончится и меньше всего мне хотелось привлекать к себе внимание BSAA. Руки дернулись и остановились так будто я хотел что-то ими сделать, но затем передумал. Губы открылись и затем закрылись поскольку то что я собирался произнести было не то, что я хотел сказать.       — Давай хоть номера поменяем. — наконец сказал я с такой безысходностью на лице будто меня заставляют съесть того плесневелого паразита.       Так у нас оказался в распоряжении целый легковой автомобиль. Мы выиграли себе немного времени в расследовании этой кражи. Пока полиция поймет что к чему, мы будем уже как минимум не близко. Но даже с такой форой такую роскошь как большие города мы не собирались себе позволять. Стараясь придерживаться шоссе и городских объектов с малым числом населения мы надеялись, что нас засекут не скоро. Машина болотного цвета с ржавыми дисками отлично сливалась с окружающей местностью. По лобовому стеклу проплывали отражающиеся в нем деревья. Небо было хмурое прям как я, когда узнал, что за сюрприз мне подготовил этот пожилой человек. На хорошую же погоду в последнее время везло редко.       Какую цель мы преследовали? Я не знаю. Мчать вперёд, пока есть бензин и колеса. Нас не существует для государства, нас нет в системе и может я действительно зря опасаюсь и тревожась. На моей стороне ходячая электрическая будка. Если мы во что-то и вляпаемся мы решим это вместе.       Да и мое тело начинает удивлять. Мне на ум даже не приходят подходящие слова чтобы описать это. Гейзенберг как-то поинтересовался как же я его нашел. Я мог ответить что случайно, но рассказал всё как есть. Рассказал о том, что я как будто чувствую людей. Проникаюсь ими. Но эту связь с Гейзенбергом даже этот гений не смог описать.       — Это очень похоже на способности Эвелин по контролю разума людей. Она проникала в них, читала их и в итоге подчиняла своей воли. — поведал он. Сама мысль о том, что я могу превратиться в чудовище подобное ей меня настораживала конечно. Оставалось лишь теплить надежду, что я останусь в своем уме. В противном случае чудовищ будет уже два. Я при любом раскладе останусь со своим народом. Как ужасно это звучит.       Гейзенберг часто ерзал потому что всё никак не мог уместиться. Но сейчас бросив на него взгляд я заметил что он в каком-то напряжении.       — Ты можешь пересесть назад там больше места. — он продолжал сидеть оперевшись локтем о стекло и придерживая ладонью голову.       — Кто-то должен быть рядом чтобы выхватить вовремя у тебя руль. — произнес он не шелохнувшись.       — Хорошо. — ответил я после недолгой паузы удивления. Это не то, что он действительно имел в виду я был уверен в этом.       — Что-то не так? — дорога была прямая и я повернулся к нему.       — Курить хочу. — на эту просьбу я ответил, что только не в салоне так как я не хочу чтобы здесь всё провонялось и Гейзенберг негромко, будто самому себе, сказал "конечно". В последнее время он чаще стал курить. Моя теория в том, что сигареты что у него сейчас не такие крепкие как его сигары. Но их купить не было возможности. Я не говорил? Мы наконец смогли сдать украшения Димитреску. Получили мы за них немного и закончилось это чуть ли не дракой.       Я выложил драгоценности из рюкзака на стол перед ювелиром в ломбарде. Пожилой мужчина в серой клетчатой рубашке с зачесанными назад волосами надел очки и направил на них свет, который начал отражаться от металла и освещать нас троих.       — Хм … если не секрет откуда они у вас? — задумчиво спросил проверяющий держа в руке кулон. Я постарался убедительно поведать ему о том как они достались мне от покойной бабушки в наследство, мужем которой являлся Гейзенберг поэтому мы пришли вместе и хотя вписать Гейзенберга в родственники выдуманной истории звучало для меня диковато, тот вел себя довольно отстраненно, что шло в разрез с нашей легендой поэтому я незаметно под столом слегка ударил его ногой по его ноге. Тот слегка шелохнулся не поняв, что от него требуется, но через секунду он поправился и выпалил что-то вроде “Царствие ей небесное”, когда я закончил говорить о бабушке, чтобы просто сделать вид, что он имеет к этой истории какое-то отношение.       — Металл выглядит достаточно поношенным, из чего следует, что драгоценности гораздо старше, чем вы говорите, но найдут ли они свое место на полке гипотетического коллекционера. У вас есть с собой документ о наследстве?       — Нет. А для чего? — спросил я перед этим пару раз моргнув.       Ювелир отложил украшение на стол и вздохнул.       — Судя по тому, что я увидел за ними прячется большая история, что могло добавить им в цене, но без подтверждающего документа это делает их просто ломом и поэтому максимум что я могу вам за них дать это … — он сжал губы и прищуренно посмотрел в верх. — двести, двести тридцать евро.       Не та сумма, на которую я рассчитывал и судя по оживленной вдруг реакции Гейзенберга он тоже.       — Послушайте! — начал агрессивно старик в шляпе. Как он приподнялся, как нахорохорился сразу, но мне пришлось его схватить пока он не наделал делов.       — Нет, Гейзенберг! Карл… — приостановил я его и затем перевел взгляд на владельца этого заведения. — Видите ли эти вещицы дороги нам как память, но обстоятельства вынуждают нас на эти действия и сумма, которую вы назвали для нас как минимум …       — Оскорбительна. — перебил меня Гейзенберг, но в целом выразил то, что я хотел сказать.       — Сэр, я нисколько не хотел вас оскорбить. Но поймите меня тоже. После продажи отсутствие каких либо этикеток или чека делает драгоценные металлы просто ломом, который уже не стоит столько сколько вы бы хотели, а если речь заходит о подобных древностях, то это делает оценку еще сложнее, а я не могу так рисковать.       — Конечно, у нас вы выкупаете их за бесценок, а потом перепродадите какому-нибудь богатому мешку в три раза дороже их изначальной стоимости. Это просто грабеж! — Мне приходилось всем телом наваливаться на Гейзенберга, чтобы остановить эту гору, которая собиралась навалиться на продавца. Тот аж отпрянул.       — Сэр, держите себя в руках! — взволнованно произнес тот. — Моя последняя цена триста пятьдесят евро!       — Мы согласны! — выдавил я из себя наконец поставив Гейзенберга на место.       Остановив машину у обочину под деревом мы вышли из нее. Гейзенберг чтобы закурить, я чтобы размять ноги. Старик присел на капот и зажег одну сигарету. Я облокотился о бок машины скрестив руки на груди и просто осматривал окружение. Дорогу начинающуюся из ниоткуда и тянущуюся тоже один бог знает куда. Лес по другую сторону шоссе, который был, чем глубже тем мрачнее и загадочнее. Нос почуял что-то терпкое. Это был дым, что испускал Гейзенберг. Я бросил на него взгляд. Он стоял спиной ко мне и не заметил этого. Мне захотелось у него что-то спросить. Поговорить. Сам не верю, что говорю это, но в последнее время мы стали реже обмениваться репликами. Мне казалось, наше совместное путешествие уменьшит стену между нами, а ее будто начали кирпич за кирпичом строить дальше и выше. Деревня и то как покинуть ее были камнем преткновения, где соединялись наши пути, но теперь каждый сам по себе и соединяла нас не взаимная симпатия, а вопрос дальнейшего выживания. Из своих мыслей меня вытащило ощущение что кто-то дотронулся до меня. Обернувшись я понял что это Гейзенберг разлегся на капоте и тронул меня своей рукой держа в ней сигарету предлагая ее мне. Щедро с его стороны, но я отказался.       — Боишься маленькую сигарету? — ухмыльнувшись спросил Гейзенберг.       — Не боюсь я ничего. — возмутился я.       — Правильно. — закрыв глаза и с улыбкой он сделал затяг. Открыв глаза он продолжил. — Мечты лежат по ту сторону страха.       — Сильно сказано. — с сарказмом в голосе ответил я. Неожиданная мысль от такого человека.       — В книжке какой-то вычитал. — я всего лишь хмыкнул на этот ответ. Внимание обратилось вновь на окружение. Такое тихое умиротворенное. Не безжизненное, но не знаю даже как описать это. Будто в старости когда жизнь еще не угасла, но ты находишься в полном смирении перед тем что ждет тебя и перед тем что прошло и не вернется. Будет ли моя жизнь все оставшееся время нести такой оттенок? Сколько я себя помню жизнь всегда кипела вокруг меня. Что-то происходило, дергало нити моей судьбы и заставляло идти вперед. А сейчас всё моё нутро ощущается одной большой стагнацией.