Go to the horny jail

Перебрав все игры, в которые они могли поиграть с Дазаем, Федор убедился: делать в этой тюрьме больше действительно нечего. Книги он прочитал уже давно и не раз, полюбовался другими заключенными, понаблюдал за своим врагом, чья камера размещалась, по (не)счастливой случайности, прямо рядом с ним, вволю выспался и передумал столько всего, сколько не мог, кажется, за последние полгода. — Скукота, — изрек Достоевский, положив подбородок на ладони, упираясь локтями в колени. — Согласен, — в том же тоне ответил Дазай, сидящий в идентичной позе. Они и так продолжили бы сидеть, но тут Достоевский запоздало понял: имея такого друга, как Николай, ему грех заикаться о скуке. Потому что спустя пару секунд он почувствовал, как по телу жадно шарит рука. Рука без какого-либо продолжения в виде целого человека. Пальцы пробежались по животу, тронув дорожку волос — щекотно — и огладили соски. Федор не подавал виду, но, видимо, его взгляд изменился, потому что Дазай заинтригованно смотрел прямо на него. Слава господу, смотрел молча. Ладонь исчезла и появилась сзади: подушечкой пальца Достоевскому провели по спине, считая каждый позвонок, спустились к пояснице, огладили ложбинку между ягодицами. Федор поборол дрожь и улегся на кровать, словно бы приминая руку, но она быстро исчезла. Интересно, Николай видит его? Оглядевшись, Федор попытался посчитать расстояние между его камерой и стенами. Кажется, все же меньше тридцати метров. Не может же его друг спрятаться среди заключенных или охранников. Хотя, притвориться полицейским у него вышло прекрасно. Где бы он ни находился, если он так филигранно выбирает места под формой Достоевского, то значит либо видит их, либо усовершенствовал пространственное воображение до максимума и даже больше. Кажется, Дазай заметил необычное поведение Достоевского — он так сосредоточенно смотрел на него, что, казалось, сейчас попытается пролезть в его камеру. Федор не винил его: развлечений в Мерсо действительно немного. На его месте он поступил бы точно так же. Проблемой было то, что его видят и остальные заключенные, а также это все записывается. Одно дело — кидаться с Дазаем солью и яйцами, другое — когда незримая для всех рука оглаживает твой член, и ты вздрагиваешь без причины прямо у всех на глазах. У себя в голове Федор нещадно материл Гоголя, который решил повысить ставки и ввел в него палец с прохладной смазкой, неспешно двигая им. Ему стоило большого труда не ерзать, но это было настолько странно, что Достоевский сгорал от стыда. Даже накинутое сверху одеяло не помогло, а когда пальцев стало два, наружу вырвался рваный вздох. Скосив глаза, Федор увидел хитрющего Дазая, с улыбкой следящего за ним. Он, судя по всему, понял, что с ним делают, но не мог догнать, кто именно — не хватает паззла в этой картине. Он не выглядел возбужденным и не трогал себя, это был чистый интерес, ну, может, желание посмеяться с курьезной ситуации, но Достоевского это все равно с ума сводило. Похоже, сам того не зная, Гоголь помог открыть ему новый фетиш. Когда пальцы внутри разъехались, Федору пришлось лечь на живот, сжимая подушку, чтоб подавить неприличные вздохи. Он мог поклясться: в голове, словно наяву, он слышит хохот милого (мать его) друга. По ощущениям к пальцам добавился третий, и Достоевский зажмурился, укусив уголок наволочки. Он честно пытался не палиться, но, когда нижняя часть тела беспардонно исчезла в портале, внутри опустело, а член накрыло что-то мягкое, теплое и мокрое, тихий стон все же сорвался с его губ. Федор был несказанно рад тому, что Дазай, хоть и рад его поддеть, никак это не комментировал. Его взгляд, однако, прожигал насквозь, как лазер. Николай взял глубже и ритмичнее, а Достоевский изо всех сил закрывался руками, задерживал дыхание и вообще делал вид, что уснул. Иногда он испытывал панику, когда казалось, что все смотрят только на тебя, но сейчас привычное волнение смешалось с возбуждением и создало невероятнейший гибрид всей его жизни. Да, смотрят. Куча народу смотрят на то, как Федор до ужаса неприлично вздыхает и ерзает в одиночной камере, и никто не знает, что это Николай Гоголь собственной персоной телепортировал к себе его задницу и бесстыдно имеет его, наверняка довольно посмеиваясь. Федор уже готов был кончить, но такую возможность ему не предоставили. Вместо этого в него вошли снова, сразу толкнулись поглубже и взяли неплохой темп — и Достоевский не сдержал стона в полный голос, который не заглушила даже подушка. Со стороны послышался смешок Дазая. Федор только шикнул, открыл глаза и низ живота скрутило: взгляд из соседней камеры был таким изучающим, цепким, что хотелось запечатлеть его в фотографии и впредь делать подобные вещи перед ней, повешенной в рамочку перед кроватью. Черт возьми, смотрят. На него все смотрят. И ему нравится. Очередной стон, который Федор не успел замаскировать, и охранники не выдержали. — Заключенный Федор Достоевский, что у вас происходит? Очередной смешок от Дазая. Сумасшедшие толчки от Гоголя. Достоевский жмурился, кусая ногти, прерывисто дышал, вжимая лицо в подушку. — Встаньте и поднимите руки ладонями к камере, немедленно! Последний толчок — и из него выходят, избавив хотя бы от необходимости судорожно искать, как бы вымыться. Теплая ладонь ложится на член — всего пара движений, и Федор, громко простонав, медленно встает с кровати. Нижнюю часть тела ему все же вернули, заботливо поправив форму. Взгляд у Федора мутный, словно пьяный, но он быстро приходит в себя и встает, поднимая ладони. Краем глаза видит: Дазай, склонив голову к плечу, улыбается с восхищением в глазах. — Поделишься секретом, Дост-кун? — Да упаси тебя господь.