Круцио на десерт

Он не может понять, откуда такой шум. Он умер и попал в магловский ад, теперь его будут пытать этими звуками? Он так и не пришел в себя, и это какие-то игры сознания? Так умирают сжираемые магией? Или… — Я вижу, что ты пришел в себя, вставай. Ну конечно. С трудом он сглатывает, горло совершенно сухое. Как только Гарри собирается хоть немного пошевелиться, он понимает еще одну вещь — руки связаны. Это факт приводит его в чувства куда быстрее, он открывает глаза и дергается. — Доброе утро, Поттер. Эфа стоит около него, глядя сверху. На ее лице какая-то недобрая улыбка. Он крутит головой… — Что за… — Добро пожаловать в одно из сильных магических мест нашей деревни. Он открывает рот, поднимаясь. Они стоят на краю обрыва, это какой-то мыс или что-то вроде того. Позади него нескончаемое количество метров скалы и вода, небо серое и словно лежащее на голове. Ураганный ветер треплет одежду и… кстати, в чем он? Быстрый взгляд вниз: какая-то футболка и шорты. Чьи? — Ты спал несколько дней, — продолжает Эфа, не обращая внимания на его жалкие попытки хотя бы что-то понять. Из-за ветра он почти не слышит ее. — Где мы? Что это за место? Что с моими руками? — Они связаны, — отвечает она так, будто он тупой. — Это я вижу. Какого хрена они связаны, Эфа? Она хмыкает. — Мой отец не принимает в племя дважды. Никогда. Чем ты особенный, Поттер? Все мы знаем, ты герой… был когда-то. А что же сейчас? — Эфа, что проис… — У тебя было две возможности принять в себе великий дар, обе ты просрал, — выругивается она. — Ты не сделал этого как следует ни в первый раз годами ранее с Тао, аналогично ты поступил месяц назад в моей деревне. Скажи, Поттер, зачем нам помогать тебе, если ты сам не хочешь себе помочь? Он замолкает. Эфа только грустно ухмыляется. — Вот именно. Жертвы, жертвы, жертвы… Вот и все, что ты делаешь. Зачем тебе это все? Поттер облизывает пересохшие губы, стараясь порвать веревку на руках. Бесполезно. — Ты пришел в третий раз. Нет, не так, — она прищуривается. — Ты приполз. Зачем? Чтобы мы тебя подлатали и отпустили снова растрачивать магию на всех подряд во вред самому себе и ей? — Эфа… — Зачем ты пришел? Он стискивает челюсти, ветер срывает одну из ленточек с ее косичек, ткань улетает высоко в небо. — Потому что я хочу жить, — отвечает Поттер. — Правда? — она выгибает бровь. — Есть еще кучка не спасенных тобой людей где-то? Еще сколько-нибудь тех, ради кого ты угробишь себя и свою магию? — Я бы сказал, что этим занимается именно она… Она с отвращением на лице качает головой. — Ты так ничего и не понял. — Отпусти меня. Эфа вздыхает. — Итак, Поттер, есть две вещи. Первая — если ты еще раз отсюда уйдешь раньше, чем тебя отпустят, ты больше никогда не найдешь дорогу в деревню, на Тао тоже можешь не рассчитывать. Где именно ты сдохнешь через пару недель — не наша проблема. И вторая, — улыбка рассекает ее злое лицо. — Обед через полчаса, если выживешь, приходи в деревню, поболтаем. Дорогу найдешь. — Если я что? — он открывает рот, думая, что ослышался. И тогда это происходит. Эфа поднимает стройную ногу и бьет его стопой в грудь с такой легкостью, словно пнула футбольный мячик. Двух шагов назад хватает, чтобы достигнуть края обрыва… Третьего он больше сделать не может. Гарри Поттер срывается со скалы спиной вниз, оглушаемый порывами ветра. Сколько он летит? Все эти бесконечные секунды, старается сделать хоть что-то с руками, но веревки даже не двигаются. Гарри пытается колдовать, но не получается. Значит, запястья стянуты магией, а не просто механически… Но тогда… Становится страшно. Настолько, что он начинает кричать, однако это не длится долго. Удар приходится на спину. Боль накрывает его волной вместе с толщей океана, ощущения оглушают. Кажется, он теряет сознание на несколько секунд. Поймав реальность за хвост, он понимает, что не может дышать. Стараясь выплыть, гребет ногами, но тщетно, на море шторм, беспокойные, мечущиеся тонны жидкости просто не позволяют вынырнуть, топя его снова и снова. Легкие пекут, запястья режет веревка, а глаза залиты водой. Он пережил Волан-де-Морта, каким-то образом выстоял в куче разных ситуаций, испытаний, он помог стольким людям… Чтобы погибнуть вот так?.. Поттер прекращает дергаться, поняв бесполезность занятия. Воздуха в легких больше нет, от жалких попыток держаться в сознании и не хлебнуть воду почти ничего не остается… Темнота вокруг смешивается с такой же тьмой в сознании… И вдруг он вспоминает голоса. Один за другим. Тао… — Ты все время сопротивляешься ей, Гарри, ты не хочешь довериться, не можешь отдать этот контроль. И Эфа… — А я думала, большего неуважения ты ей уже не можешь выказать. Пэнси… — Я не боюсь ее, Поттер. Почему же боишься ты сам? И диалог с Эманом… — Я не тренирую свою магию так, как вы… Я не могу быть в ней уверен. — А я думаю, что можете. Очень жаль, что так не считаете вы сами. Разочарованные глаза его дочери… — Ты так ничего и не понял. Он так и не понял чего-то важного. Доверие. Доверие. Мысль о том, что нужно всплывать и выбираться отсюда любой ценой, в агонии бьется в его мозгу, как загнанный в клетке зверь. Но он застывает, глядя на собственные руки, и не позволяет телу сопротивляться. Доверие. Еще метр вниз… и еще… и еще… Он расслабляет каждую мышцу в теле, вода переворачивает его набок. Гарри закрывает глаза. Доверие. Уже на границе сознания он замирает, чувствуя, как внутри разгорается огонь. Гарри идет ко дну, вода становится спокойнее, холоднее, и он… Вдох получается настолько громкий, что пугает косяк рыб, проплывающих неподалеку. Когда зрение возвращается, Поттер понимает, что медленно перекатывается в шаре воздуха. Шаре голубого цвета, тонкие границы которого выходят из его рук… свободных рук. Он разглядывает их так, словно видит впервые. А потом внезапно он… смеется. Заливисто, громко, словно что-то выходит из его груди с этим смехом. Через минуту он закашливается и старается привести дыхание в норму. Мимо проплывает какая-то акула, судя по верхнему плавнику. Она не обращает на него внимания. Он выползает на берег, загребая руками песок. Гарри падает на спину и некоторое время просто дышит прохладным воздухом. Он улыбается.

***

Плетеный мешок плюхается на стол перед Эфой, обрызгивая ее. — Добрый день, — говорит Поттер. — Здравствуй, Гарри, — Эман с интересом смотрит на него, игнорируя невежливый жест. — Пообедаешь с нами? — Конечно. Гарри присаживается около вождя, не глядя на его дочь. — Рад вас видеть, господин Шания. — Просто Эман, Гарри, ты же знаешь, — вождь улыбается. Никто не спрашивает, где он был или почему пришел весь вымокший и едва живой. Разумеется. — У нас перепелка, как ты к этому относишься? — Прекрасно, спасибо. Ему подают тарелку и приборы, женщина в ярком тюрбане накладывает птицу. Гарри кажется, что он не ел месяц по меньшей мере. Эман поглядывает на его черные руки. — Ходил искупаться? Поттер стискивает челюсти. — Да, самое то после пробуждения. Бодрит. Он поднимает глаза от тарелки и сталкивается взглядом с Эфой, которая ведет себя так, словно они говорят о погоде. Шания накалывает вилкой кусочки мяса и неспеша кладет в рот. — Ты что-то принес нам? — интересуется вождь. — Да, на ужин. Эман протягивает руку и отодвигает краешек мешка, заглядывая в него. — Мидии, отлично. Их приготовят вечером. — Угу. — Что ж, — вождь берет салфетку и протирает рот, — я вынужден закончить трапезу и откланяться. Гарри, поговори с Эфой, я найду тебя позже. — Конечно. Поттер смотрит в спину Эмана, пока его статная фигура вовсе не исчезает за деревьями. — Как водичка? Это так мило, что ты собрал мидий, — раздается рядом. — Пошла ты. Эфа хмыкает, совершенно точно не обидевшись. А потом повторяет движение отца, взяв салфетку. Она возвращает ткань на стол и складывает руки на груди. — Заниматься будешь со мной. Никаких пожеланий или предпочтений. Для тебя здесь школа, а не курорт. Подъем с рассветом, ежедневно спорт, занятия по чарам, медитации, обучение контролю. Если ты смог вернуться, ты кое-что понял вот тут, — она показывает пальцем на свой висок. — Подумай об этом сегодня. Идем. Запихнув хоть какую-то часть порции в рот, Поттер поднимается и шагает за Эфой. Молча. Спустя несколько минут он понимает, что она привела его в ту же хижину, где они с Пэнси жили в прошлый раз. — Тут тебе все знакомо, так что обойдемся без экскурсий. Они входят внутрь. Кровать в этот раз одна, на этом отличия заканчиваются. Поттер делает вдох. — Ты же понимаешь, что я не уволился? — Конечно. — И что мой отпуск при самых радужных перспективах может длиться две недели. — Разумеется. — Сейчас конец ноября, значит, в середине декабря… — Во второй половине января при должных успехах мы сможем поднять этот вопрос с отцом. Это мой тебе подарок, — она ухмыляется, — при самых радужных перспективах. Он замирает, внутри все скукоживается. — Эфа, я… Я не могу. Шания пожимает плечами. — Хорошо, — равнодушно бросает она. — Попрощайся с отцом за ужином. Из вежливости. Они смотрят друг на друга напряженно. Поттер часто дышит, а потом выругивается. Говорит что-то об обязанностях, о том, что он бросает людей. — А что, там, кроме тебя, никто не умеет работать? — Эфу, похоже, веселит его почти что истерика. Он не ведется на провокацию и не отвечает. Шания оставляет на столике расписание на какой-то бумажке. — Выбирать тебе, Поттер. Ты не услышишь от меня никаких мотивирующих слов, и ни от кого здесь. В этот раз, если ты что-то и сделаешь, то сам. Тао слишком носился с тобой, у нас так не принято. Эфа разворачивается и шагает к выходу из хижины. Когда она протягивает руку к двери, решение уже принято. Черт бы его побрал. — Подожди минуту. — М? — она останавливается и смотрит на него. Гарри почесывает затылок, перебирая в голове все то, что следует сделать. — Я напишу письма всем заинтересованным лицам. Но есть кое-кто, кому я хотел бы отправить сообщение быстрее. — И? — не понимает она. Он проходит к окну, глядя на зеленые джунгли, и вспоминает кое-что очень болезненное. Вообще-то, самое болезненное. — Я не могу создать патронуса, — говорит он, не поворачиваясь. — Не получается. — Не удивительно, — спокойное в ответ. — Поможешь? Гарри разворачивается, глядя на Эфу, стоящую в дверях хижины. Она не говорит ни слова, а просто делает едва уловимое движение. Это не взмах рукой, это даже не шевеление пальцами, а какое-то легкое мановение. Он не может не восхититься. Поттер переводит взгляд влево, змея уже сидит на полу, ожидая указаний. Он глубоко вдыхает. — Привет, — произносит он негромко. — Я в Африке и…

***

…я не знаю, сколько пробуду здесь, но если тебе будет что-то нужно, пришли мне патронуса. Или напиши письмо. Может, что-то по расследованию, или новый допрос, или… Или что угодно еще. В общем, просто напиши мне, если захочешь, хорошо?

Громадная змеюка встряхивает мерцающей головой и исчезает. Пэнси не шевельнулась за эти секунды ни единого раза. Она даже не уверена, что дышала. Когда она в последний раз слышала его голос? Паркинсон зажмуривается. Около двух недель назад. — Иди, Пэнси. Иди. Она открывает глаза, видя, что ничего не изменилось. Змея действительно исчезла. Медленно и осторожно Пэнси идет к столу, а затем садится в кресло, ставя чашку с кофе, за которой, собственно, и ходила. Итак. Он в Африке? Почему? Лечит руки? Или там что-то случилось? Это и есть его странный «отпуск», о котором упоминал Питер в своем письме, когда они переписывались по поводу того, как именно поступить с похоронами, раз не стало еще и Люциуса? Но почему чужой патронус? Да, она и сама отправляла сообщение с помощью его оленя, это технически возможно, но… Нет, не похоже на Поттера. Даже если у него там нет палочки… она ведь ему и не нужна. Тогда еще более странно. Мозг настойчиво подбрасывает идею о том, чтобы написать Эфе и спросить. В конце концов, Шания задолжала ей за то предупреждение. Вряд ли девчонка пошлет ее или не ответит… Но. Пэнси закусывает губу. Это будет навязчиво? Это будет значить, что… А что это будет значить? И что подумает Эфа? И что вообще она скажет? А если они там проворачивают снова свои ритуалы или еще что-то, о чем говорить нельзя? Ну и ладно, способна же она просто черкнуть, что он жив и здоров, верно? Но ведь она и так поняла, что он жив. А здоров ли? Вторая мысль догоняет спустя минуту. Но почему она будет обращаться к Эфе? Она могла бы написать… ему. Нормально спросить, поинтересоваться здоровьем в конце концов. Она же и так дала понять, что знает о проблеме с руками, так? Тогда… Она может просто задать вопрос. Просто… просто убедиться, что все нормально. Он же не проигнорирует ее? Он ведь для этого и прислал змею, чтобы она знала, что он не станет игнорировать… Она должна отправить патронуса в ответ? Или написать? Но если писать письмо, птица будет лететь несколько дней до Конго. А вдруг он решит, что ей не настолько интересно или что она посчитала его состояние не очень важным? А если патронус, то… Она чувствует ком в горле. Ей придется говорить. Что спрашивать? Поттер, что ты забыл в Конго? Как твои руки? Почему ты не наколдовал собственного патронуса, ты вообще в порядке? Думаешь ли ты обо мне хотя бы иногда? Скучал ли ты хотя бы немножко? Но ведь, если бы он не думал о ней… он бы не прислал сообщение? Он ей ничего не должен, никаких дел, бумаг. Все актуальное ей и так передают через министерских сотрудников. Да и не было ничего делового в его словах. Все выглядит, словно он… Словно он просто считает нужным держать ее в курсе, что не пропал, что он на связи. Внутри все дрожит. Почему? Потому что это важно для него? Она останавливает себя, возвращая к первоначальным мыслям. И как спросить? Нейтрально? А говорить ли что-то о себе? И… провоцировать ли продолжение переписки, если… если он сам что-то еще спросит. А если переписка и правда продолжится? Он ведь отпустил ее, она ушла. Правильно? Что тогда будет значить это общение, и как его выстраивать? Пэнси складывает руки на столе и опускает на них голову, закрывая глаза. Как же сложно… Сложно — это вообще ведущее слово нескольких последних дней ее жизни. Причем по всем фронтам. И если с проблемами на работе и во время подготовки коллекции она справляется, потому что все это знакомо и не страшно. То с Лэдидж, например, и последним их сеансом… Сеансом, не продлившимся и десяти минут. Пэнси устало вздыхает, вспоминая этот странный день. — Я хотела бы поговорить о родителях. Проработать их. С таким громким заявлением она явилась прямо с утра в теплый кабинет Анастейши. Явилась уверенная в себе, в боевом настроении, настроенная на работу, на новые задания, на успехи… Разумеется, голубоглазая ведьма в кресле напротив разбила все ее потуги вдребезги. Пэнси пора бы уже привыкнуть к этому. — Проработать? — Только и спросила тогда Лэдидж. — Да. — И как вы намерены это делать? Пэнси глупо моргнула. — Ну… С вашей помощью, конечно. — А что такое для вас «проработать»? Присаживайтесь. На какой-то миг она даже подумала, что Лэдидж издевается. Но Пэнси довольно быстро сообразила, что вряд ли целитель позволила бы себе нечто подобное, да и зачем… Устроившись в мягком кресле, она выдала что-то вроде: — Это значит, что мы в наших беседах придем к тому, что все те… сложности, которые я испытывала рядом с ними, прекратят портить мне жизнь и тянуться за мной хвостом. Чтобы я взяла и свои проблемы на эту тему решила. По понятной схеме. — По понятной схеме взяла и решила… — задумчиво и протяжно повторила себе под нос Анастейша. — Мисс Паркинсон, что вы ощущаете внутри, когда речь заходит о родителях? — Злость. На ответ не потребовалось много размышлений. — И вы хотели бы ее не испытывать? — Конечно. — И что же тогда от вас останется? В ту минуту она не поняла вопроса, а Лэдидж не стала на нем концентрироваться, увидев реакцию, и быстро продолжила. — Знаете, Пэнси. Если бы проработка была такой простой, как вы сейчас мне об этом говорите, мы бы были здесь все идеальными и проработанными. Ваши родители — первые люди, которых вы встретили в этом мире, это громадная часть вашей жизни, это самые особенные люди в вашей жизни. И они останутся такими навсегда. Пэнси притихла уже на этом. — Это всегда долгий и очень трудоемкий процесс, мисс Паркинсон. — Хорошо, но я готова его начать. С чего принято это делать? Лэдидж улыбнулась. — Я рада, что вы так решительно настроены. Расскажете мне о них? О ваших родителях. Что-то… о них самих, как о личностях. Какие они были? Что любили? Чем занимались дома в свободное время? Какие в вашей семье были традиции, может, у них были какие-то привычки? Может что-то, что вы переняли у них? — О, переняла я если только несговорчивость и жестокость, — саркастично заметила она шутки ради. — Это уж точно то, чего в том доме было достаточно. Она нахмурилась и опустила взгляд, выплюнув из себя это. Сразу же стало стыдно. — Я… Я сейчас подумаю, что могу рассказать о них, — Пэнси постаралась исправить неловкость. — Вы считаете несговорчивость и жестокость плохими качествами? — тут же вцепилась Анастейша в ее фразу. — Конечно. А разве нет? — Пэнси прищурилась. — Они купали меня в жестокости и несговорчивости, мисс Лэдидж, топили в них. А потом умерли. — Она хмыкнула. — Разумеется, я переняла всего этого сполна. Все то, что я из себя сейчас представляю… — она покачала головой. — Хотя, разумеется, я не могу не видеть плюсов. У меня хорошая деловая хватка, я не даю сидеть на своей шее ни сотрудникам, ни даже начальникам. Которых, к слову, надо мной очень мало… Я многого добилась, я понимаю это. И, конечно, все это произошло из-за того, что мне вложили всей этой жесткости и… И вот их не стало. И я, наверное, почувствую еще большую свободу или… или я не знаю… — Как ловко вы все рационализировали, мисс Паркинсон. Но я попрошу вас прекратить это так усиленно делать. — Что? — Перечислять себе и мне разумные пункты о том, чему вас ваша жизнь с ними научила, как закалила и прочие рациональные вещи, которыми вы придаете смысл случившемуся между вами и родителями. — Но разве плохи рациональные вещи? — Конечно нет. Но не сейчас. Итак, я могу вас попросить пока обойтись без рационализации как во время наших встреч, так и без них? — Да, хорошо, — Пэнси пожала плечами. Анастейша благодарно кивнула. — Знаете, это здорово, что вы находите плюсы. Но мне хотелось бы послушать не о том, что вы приобрели в следствие вашего специфического детства. — Лэдидж серьезно посмотрела ей в глаза. — Скажите мне, чего вы лишились с их смертью? Что вы потеряли? И Пэнси… замерла. Просто застыла и все. Анастейша несколько раз попробовала спросить что-то еще, но безрезультатно, так что спустя пару минут она внезапно закрыла блокнот. — Мисс Паркинсон, я бы хотела отпустить вас сегодня. Пожалуйста, подумайте о моем вопросе, это единственное, что я попрошу вас сделать к следующей встрече. И без того окаменевшая в кресле Пэнси просто кивнула. Вот и все. И ничего не ясно. Она отрывает голову от рук, глядя на палочку, лежащую около чашки на столе. Поднимает ее. Просто напиши мне, если захочешь, хорошо? Пэнси опускает веки, вспоминая себя в странном магловском парке. Себя в слезах, ошарашенно смотрящую на людей неподалеку. И… его. Сидящего на корточках перед ней. Теплые ладони на ее коленках. — Пэнси, его зовут Кристофер и это твой родной брат. Когда это все закончится… У тебя может быть семья, если ты захочешь. Слышишь? Она открывает глаза, сохраняя чувство в себе. — Экспекто Патронум!

***

На третий день он как будто уже даже привыкает просыпаться с песней… Гарри задумывается, слушая странную мелодию. Обычно говорят «с петухами», но здесь… Что это за птица? В дверь громко барабанят. — Поттер, у тебя десять минут. Он поднимается и шагает в ванную. Быстро принять душ, следом — на завтрак, а потом… как скажет Эфа. Вчера Гарри понял, что в деревне есть несколько групп обучающихся волшебников, в основном молодежь. С ними занимаются местные волшебники, как правило, постарше. Он же везде бегает хвостом за Шанией. — Начало обучения под Рождество? Это… странно. — Почему? — Эфа разрезала пополам какой-то неизвестный ему фрукт. — Ну, обычно стартуют в сентябре. — Да, обычно да. Но они подростки, у многих из них магия ведет себя импульсивно, выходит стихийно. Так что браться нужно как можно скорее. Те, кто не попали с осени, могут начать позже при уместных показаниях. — Стихийно? — Да, они могут случайно колдовать во сне или не желая того… Магия ведет себя так у несмышленых детей… — она задумалась. — Ну или у взрослых недоумков, которые не удосужились ею заниматься. Изредка мы и таких встречаем. Поттер не стал реагировать на это, даже не повернулся. — У подростков… половое созревание? — Да, в том числе. Взросление на пике, изменения и в теле, и в психике — тоже. Вот и она балуется. За три дня он понял кое-что еще. Джафари нет в деревне. И судя по тому, что Эфа даже не заикается о нем, словно его никогда и не было… Поттер смотрит в зеркало и ловит себя на том, что ему… жаль. И его и ее, если честно. Он не знает, как это все произошло, и помогло ли то сообщение от Пэнси… Разумеется, он не спрашивает. Разумеется, Шания сама не бросается рассказывать. Просто никто из них не считает нужным это обсуждать. Вот и все.

***

— Это просто восторг. Просто гребаная феерия. Пэнси стоит рядом с Льюисом, внимательно разглядывая цвет. Девушка, одетая в тестовое платье из африканской коллекции, проходится по кабинету туда-сюда, кажется, уже в тридцатый раз. — Покажи еще сзади, — не успокаивается он. — Она сейчас уволится, Льюис, — Пэнси наклоняется к нему, чтобы модель не слышала. Он отмахивается. — Это не просто какой-то зеленый… Это как будто… — он моргает. — А что это? — Богомол. Я видела богомола такого цвета. — Да, — деловито кивает директор. — Богомол. Отлично. А дай я посмотрю шов… Только не откусывай мне голову, а то… Пэнси улыбается, пока неугомонный Льюис достает ни в чем не повинную девушку, и шагает к окну, глядя на густой декабрьский туман. Она хорошо помнит утро в Конго. Этот богомол был первым, что попалось ей на глаза, стоило только открыть их. Он, а потом потрясающий вид. Зелень… — Как же красиво… — Могла бы предупредить меня, что разговариваешь сама с собой, когда оставалась тут спать. Улыбка становится шире. — Хорошо, иди. Директор наконец оставляет в покое девушку, дверь закрывается. Пэнси слышит, как по коридору стучат тонкие каблуки. — Я восхищен. Это прекрасно. И я очень хочу посмотреть на остальные. — Они будут готовы в течение недели. Я позову тебя сразу же. — Обязательно, — он чуть сжимает ее локоть и радостно потряхивает. — Пэнси, это волшебно! — Спасибо, Льюис. — Я убежал, ладно? У меня совещание уже три минуты идет. — Конечно. Дверь хлопает еще раз. Пэнси возвращается к окну, думая о том, жарко ли сейчас в Африке. Наверняка. Хотя в таких местах бывают сезоны дождей. Узнать что ли у кого… Интересно, есть ли какая-то особенная одежда у жителей племени на такой случай? Или Поттер весь мокрый скачет по джунглям в набедренной повязке? Мысль заставляет прыснуть от смеха. Мерлин, Пэнси. Иди работай.

***

Этот разговор внезапно падает ему на голову, когда Эман поздравляет Гарри с первой неделей нахождения на обучении. День проходит как обычно, они с Эфой идут к какой-то горе, где по преданию племени зародилась одна из разновидностей беспалочковой магии. Над ними все время парит небольшая голубая сфера, которую Гарри приказано мысленно держать, колебаться шару нельзя, иначе он начинает с самого начала. — Вообще, это та самая часть магии, которая помогла тебе в воде. Ну на мысе, — начинает свой рассказ Эфа. — Та, что спасает в экстренных ситуациях, но только если ты полностью доверяешь ей жизнь. — На мысе? Это не там ли, где ты хотела меня утопить? Она улыбается. — Ты бы не утонул, Поттер. — Ты не могла этого знать. — Конечно, могла. — Стояла и караулила за кустом, на случай если бы я не всплыл? — интересуется он. Шания вскидывает бровь. — Шутишь? Я пошла в деревню обедать. — Оба негромко смеются. — Если бы все настолько безнадежно, что ты бы утонул, то не было никакого толка пытаться спасать тебя. Ты бы все равно умер недели через две или три после этого. В твоем случае, Поттер, ты либо доверился бы под угрозой смерти, либо это… просто бессмысленно. — Разве это искреннее доверие? Под угрозой смерти. — Начать нужно было хотя бы с какого-то. В данном случае еще и очень быстро начать. — И ты устроила шоковую терапию. — Вроде того. — До сих пор не могу поверить, что ты притащила меня туда без сознания, связала и пнула, — он качает головой, но улыбку не прячет. — Гениальная идея, — хихикает Эфа. Гарри искоса смотрит на Шанию. Они неплохо сработались за эту неделю, если их сотрудничество можно так назвать. Он слушает все то, что она объясняет, не проявляет неуважения, Эфа же… Пожалуй, можно сказать, что она приняла его присутствие и прекратила тыкать везде и всюду, что он паршивый предатель магии. В целом, их сосуществование вместе можно даже назвать приятным. Временами. Такими, как сейчас, например. Они прогуливаются по густо заросшим джунглям, а спустя полчаса выходят на какую-то поляну, усыпанную громадными валунами. — Ух ты. — Ага. Давай залезем, виды отличные. Спустя пару минут Гарри понимает, о чем говорила Эфа. Через какие-то сто метров от этого места находится высоченный обрыв, и, сидя на камнях, можно лицезреть все то, что простирается дальше после него. Столько зелени Поттер не видел даже на картинках. Такое ощущение, что этот цвет просто поработил все остальные в этой части мира. — Потрясающе. — Да, я люблю приходить сюда. Давай руки. Он не спрашивает зачем, просто протягивает ладони. Эфа кладет в них свои и закрывает глаза. Гарри повторяет за ней. Вдох. Выдох. — Она течет в тебе, как течет река между горами. Тебе не обязательно все время ощущать это в венах, но ты должен опереться на нее в любой нужный момент. Ты должен уметь опираться… Жар от ее пальцев проникает под кожу, потом в мышцы. Руки становятся горячими, слишком. Он дергается. — Нет, стой. Охлаждай это сам. Не сопротивляйся. Он сглатывает. Температура внутри растет, мозг судорожно ищет выходы. И находит. Три, два… — Твою мать! — Эфа резко выдергивает пальцы из его хватки, отпрыгивая назад, когда сфера разбивается об их головы, окатывая волной холодной воды. — Я не это имела в виду. Жидкости так много, что приходится выплевывать ее изо рта. — Охлаждаться нужно изнутри. ИЗНУТРИ! Святой Мерлин, — она отряхивает одежду, а затем злобно зыркает на него, выкручивая косы. — Придурок. — Ты дала задание, — Гарри пожимает плечами. — Ты ничего не уточняла. Я чуть не сгорел тут. — Ну конечно. — Ладно, давай попробуем изнутри. — Отстань, Поттер. Гарри смеется, высушивая лужу под ногами. Они садятся на край валуна, и, свесив ноги, некоторое время просто наблюдают. Гарри кажется, что он видит водопад вдалеке. Только он собирается спросить об этом, как Эфа произносит: — Как поживает Паркинсон? Он замирает на пару секунд. — Я не знаю. Шания поворачивается, глядя ему в глаза. — Ты больше не писал? После того патронуса. Он мотает головой. Эфа отворачивается и снова молчит с минуту, перед тем как продолжить. — Почему? — Я не хочу давить на нее. Она ушла, чтобы понять и осознать все то, что обрушилось на нее за какой-то жалкий месяц. Чтобы подумать. — И о тебе тоже? Он пожимает плечами. — Я не знаю. Вероятно. — Но ты надеешься на это, — она не спрашивает. Утверждает. Он смотрит на линию горизонта, не отвечая. А потом просто кивает. Шания вздыхает. — Вы разговаривали? Перед ее уходом. — Я бы сказал, что внимательно выслушал хорошо подготовленный монолог. Оба усмехаются. — Но послушал. — Да, она не сбежала. Хотя я делал на это ставки. И судя по тому, как она тряслась, все это стоило ей недюжинной доли смелости. — Я так понимаю, вопрос с Уизли неактуален. Он не отвечает. Это очевидно. — Это было делом времени. Эфа отворачивает голову и мотает ногами. Она молчит долго. Гарри понимает, что разговор окончен, и следит за стайкой ярких птичек, опыляющих цветы на каком-то дереве рядом. Или они не опыляют… Он не знает точно. Дерево вообще какое-то странное, оно скорее похоже на… — Он даже не поговорил со мной. Просто ушел. Я предпочла бы выслушать монолог о том, какая я дрянь и мерзавка, чем вот так… Поттер замирает и сбивается с мысли, слыша отчаянный шепот. Все внутри напрягается, он опускает голову. — Я сказала сразу же. Тем же вечером, когда прилетел твой патронус. Утром его уже не было в деревне. И я даже не могу спросить отца, потому что с того дня и он со мной не разговаривает. — Эман? — удивляется Гарри. — Почему? — Поттер, в нашей деревне право наследования передается по крови. Магия решила то, что именно я буду вождем, еще при моем рождении. Ему не нужно много времени, чтобы понять. — То есть, если ты не родишь… — Вся деревня остается в… сомнительном положении. Такое произошло впервые. — А та женщина не может ошибаться? — Вряд ли, она была провидицей. Очень сильной. — Была? — Она уже мертва. — Ясно. — Таким образом, я не просто обманывала Джафари, я умалчивала о том, что весь род в опасности. Род вождей. Поттер закусывает щеку. Паршиво. — Он не говорит со мной. Мы сидим вместе за столом во время еды, никто ничего не подозревает. Но я не общалась со своим отцом уже несколько недель. Я понимаю, он остынет. Но Джафари только-только ушел, и я… Я совсем одна. — Эфа, мне жаль, — только и может сказать Гарри. — Правда. — Спасибо, что ты не спрашивал. Он отмахивается. — Брось. Я же вижу, что его здесь нет. Так что… Она кивает и быстро стирает слезу с щеки. Поттер отворачивается и смотрит в другую сторону, чтобы не смущать ее еще сильнее. По половине неба распространяется густой серый цвет, будет дождь. Интересно, они вернутся в деревню до того, как он начнется? — Эй, Поттер. Когда Эфа заговаривает снова, голос звучит бодрее. — А? — Она придет к тебе. Так что расслабься и занимайся собственными проблемами, пока она решает свои. Он хмыкает. — Видения? — Нет, — Эфа поднимается с места и помахивает рукой, чтобы он тоже вставал. — Просто у меня есть зрение. Она влюблена. Значит, она придет. — На этих словах что-то внутри него расцветает, как это красивое дерево. — Ну или ты сам придешь и покажешь ей, что она теряет. В любом случае, вряд ли у нее есть варианты, раз ты так вцепился. Гарри многозначительно вскидывает брови, а Эфа закатывает глаза. — Поттер, у меня полная деревня подростков. Я знаю, какие штучки вы можете проворачивать, особенно когда магия только раскрывается. Да и потом тоже… Я вообще-то и сама… — она морщится. — Мы не будем об этом говорить. — Разумеется, — в этот раз он прыскает от смеха. — Отвратительно. — Да. — Все, хватит. Идем, я вообще-то должна провести тебе экскурсию.

***

— И что же тогда от вас останется? Пэнси садится на корточки, а потом и вовсе опускается на мягкий ковер, удобно устраиваясь перед камином. Поместье Марсель оформлено просто потрясающе. Ее родители, конечно, некоторое время вставляли палки в колеса дизайнерам, говоря о том, что требуется сохранять на привычных местах любые древности, но дочь смогла это побороть. Совсем паршиво выглядевшие предметы фамильной роскоши были спрятаны в специальном зале. В основной части замка все замечательно. Марси почти с самого возвращения Пэнси в Штаты пропадает во Франции со своим новым проектом. Она обещала заглянуть в середине декабря, а также приехать на несколько дней на Рождество. А так как Пэнси получила приглашение от четы Бернар провести праздники у них вместе с Марсель… Впрочем, ей больше и негде. И не с кем. Она ведь всегда отмечала или на работе, или с Марси, иногда попадала в случайные компании высокопоставленных знакомых на помпезных приемах… В этот раз ничего не должно отличаться. Не будет отличаться. Все… в норме? Тоска скребет где-то внутри. — Просто напиши мне, если захочешь, хорошо? Она вздыхает и смотрит на тяжелый альбом в своих руках. Эльфы Малфоев, наверное, совсем скучают без работы, если сумели достать и прислать это так быстро. Толстый кожаный чехол, золотые буквы, драгоценные камни. Очень… по-чистокровному. — Расскажете мне о них? О ваших родителях. Что-то о них самих, как о личностях. Какие они были? Что любили? Она точно об этом пожалеет. Ощущая, как быстро бьется сердце, Пэнси медленно выдыхает через рот. На первой колдографии родители в какой-то красивой беседке. Совсем молодые, вероятно, еще ученики Хогвартса. — Расскажете мне о них? Пэнси присматривается. Мама такая молодая и… счастливая? Она улыбается и периодически помахивает рукой в камеру, отец же… Пэнси вспоминает, где видела что-то такое. В той статье Скитер, где изображен их с Поттером поход в Гринготтс в ее день рождения. Она хмыкает. Что за сравнения… Гровер ухмыляется и искоса прослеживает за тем, что делает Лисса. Как-то властно и спокойно. Внезапно появляется мысль о том, что, конечно же, в этот момент они оба уже знают, что будут помолвлены. Возможно, помолвка уже даже прошла. — Пэнси, меня даже назвали именем одной из греческих богинь. Это… из-за семьи твоего отца. Женщины Паркинсонов любят этот прием. — Неужели ты уже тогда его любила? Еще младенцем? — для маленькой Пэнси это было непостижимым. — Нет, конечно нет, — Лисса улыбнулась, завязывая зеленый бант. Это было первое сентября ее первого курса в Хогвартсе. Никто не сомневался в принадлежности к факультету. — Но наши родители подумывали о том, что союз мог бы быть неплохим по многим причинам, так что… — А если бы он не понравился тебе? — конечно же, уточнила малышка Пэнси. — Ну… такое вряд ли было возможно. Но даже если что… Лисса — не самое говорящее о греческом происхождении имя, верно? — А у меня говорящее? Лисса задумалась. — Достаточно. Хотя… если использовать только краткую форму, то не особенно. Скорее всего даже не каждый сообразит. Пэнси переворачивает страницу. Они любили друг друга? Думала ли она когда-то о родителях в таком ключе? Кажется, нет. Сначала была слишком мала, а потом… Слишком утоплена в обиде. Ей некогда было подумать о них как о личностях. Какие они были? Снимки со свадьбы, потом еще несколько из поездок. Какой-то прием, еще и еще… Все формальные. Что-то о них самих. О них самих. Уставившись на очередную колдографию, Пэнси замирает. Она видит себя. Несколько секунд и неловких детских движений уходит на то, чтобы понять — это ее первые шаги. Молодой Гровер с восторгом смотрит на этот процесс с кресла неподалеку, а Лисса сидит на корточках, вытянув руки к дочери. Они смеются. Они выглядят такими радостными… Как и должно быть, верно? Как и следует любой семье в такие моменты… Пэнси отводит глаза и уставляется на медленно горящий огонь. В любой семье… Только вот к этому моменту один их ребенок уже очень далеко. Первенец. В то время, как они с радостью учат ее ходить, где-то… Какие они были? Она кладет альбом на пол перед собой, локти упирает в колени, а лицо — в собственные кулаки. Щеки расплющиваются, и Пэнси вспоминает кое-что еще. — Осанка — это то, чем заниматься нужно с самого детства. Ты же не хочешь кривую спину, Пэнси? — Конечно нет, мамочка. Лисса довольно кивнула. — Спина, тело… Думай об этом всегда, и ты будешь выглядеть потрясающе даже в преклонном возрасте. Учись держать спину, поменьше трогай и сминай лицо, следи за кожей… — Я буду красивой даже старая? — Да, милая. Многие пожилые женщины в нашем окружении выглядят замечательно, ты же видела нашу гостью вчера? — Она старая? — Она достаточно пожилая. Используй это слово, хорошо? — Хорошо, мамочка. Она пожилая? — Да, — Лисса кивнула. — И давно. Но в ней отлично видна порода. — Порода? Как у собак? Пэнси поднимает голову, больше не давя на щеки. Чтобы не было морщин. — О Мерлин… — устало стонет она. Но позу меняет. Ближе к середине альбома Пэнси появляется почти везде. На многих колдографиях она с родителями, иногда одна, иногда с Драко. Надменное лицо белобрысого мальчишки вызывает грустную улыбку. А потом снова родители. И судя по году… Уже одни. Без нее. Уже в тот период, когда дочь стала «позором семьи» и запретной темой. Она обращает внимание на камин каждый раз, когда видит снимки из гостиной поместья. Словно найдет там что-то… В голове звучат слова Квентина. — Через какое-то время я увидел, что твои колдографии возвращены на камин в гостиной. А потом Гровер заговорил со мной о тебе сам. Сказал, что хотел бы уточнить все ли у тебя в порядке и как вообще ты живешь. Так что я, конечно, тоже знал, что они следили за дочерью. Снова становится интересно, что такого должно было произойти… Внезапно или они долго шли к этому? И к чему именно? Что вообще могло сподвигнуть их… искать, следить… Голос Поттера звучит в мыслях. — Лисса практически ежедневно наблюдала за своей семьей. И снова Квентин. — Говорила, что она столько всего упустила, она не может выбросить и эти моменты. Что она устала оплакивать самую важную роль, которая ей так и не удалась. Важную роль… Роль. Матери. Мамы… Пэнси кладет ладони на горящие щеки и вдыхает. — Мама, твои руки всегда так вкусно пахнут, что это? Это твой крем? Ее крем. Запах. Ее мама. — Скажите мне, Пэнси, чего вы лишились с их смертью? Что вы потеряли? Слезы все-таки скатываются. — Что вы потеряли?

***

— Ты здесь уже две недели, — Эман появляется словно из ниоткуда и присаживается прямо на ступени, ведущие к хижине Поттера. Гарри даже вздрагивает от неожиданности. — Замечал ли ты такие яркие звезды в Лондоне? Он сидит у своего дома каждый вечер перед сном, дыша воздухом и разглядывая небо. С наступлением темноты в деревне становится тихо и спокойно. Ночь приносит с собой размеренные мысли, сдобренные трелями и звуками каких-то животных и насекомых из джунглей. — Я вообще не уверен, что рассматривал небо в Лондоне, — отвечает он с улыбкой. — Так что… Шания понимающе кивает. — Здесь все иначе. Сама жизнь течет иначе. Ты замечаешь вещи, на которые в суете дней никогда даже не обращал внимания. И это тоже часть твоего пути к себе. — Он задумывается, перед тем как сказать: — Мы так редко смотрим внутрь, Гарри. Все время только от себя… — Наверное, — соглашается Поттер. Они сидят в тишине, не глядя друга на друга. — В этот раз все по-другому. И я должен признаться, что очень рад твоему решению остаться. — Спасибо, Эман. Я тоже… — Гарри понимает, что говорит правду. — Тао заглянет к нам на будущих выходных. Я решил, что ты обрадуешься новости. — Так и есть, — отвечает Поттер. — Надолго? — Нет, но ты встретишься с ним. — Хорошо. — Он будет очень доволен твоим успехам. Твоя ситуация… занимательная, — вождь улыбается. — И еще больше меня забавляет то, что твоей судьбой было обучаться именно здесь. И не с первого раза. — Судьбой? — переспрашивает Гарри. — Да, думаю да. — Считаете, она всем управляет? — Интересно, что именно ты говоришь это, — Эман встречается глазами с Гарри. — С твоей то биографией… Гарри ухмыляется. — Либо это все судьба, либо… — он задумывается. — Реддл послушал предсказание, выбрал подходящего ребенка, потом что-то пошло не так… Просто череда поступков и решений. Все они сложились в общую картину. И вышло как вышло… — А потом в тебе внезапно созрела магия, ты случайно нашел Тао, затем мисс Паркинсон с ее проблемами, деревня… Гарри, многовато странностей для того, чтобы так удачно сложиться всему. Поттер пожимает плечами. — Я не знаю… — Что тебя беспокоит? — спрашивает вождь. — Я не чувствую в тебе умиротворения. Он решает не утаивать свои мысли. — Я не понимаю, где граница личности и собственных решений, а где решения магии внутри. — У тебя есть конкретный пример? — Да. Эфа… Если позволите, — Гарри замирает и поднимает голову на Эмана, ожидая реакции. Шания вздыхает. — Продолжай. — Она была рождена вождем. То есть магия изначально решила ее судьбу, так? Она не может покинуть деревню, она должна рожать наследников, заниматься племенем, отдать себя и всю свою жизнь этому делу… Что если бы она выросла… другой? Что если не захотела бы? Это назвали бы предательством магии внутри? Значит ли это, что наличие в нас этих способностей уже изначально накладывает ограничения? Эман молчит несколько минут, а когда заговаривает, его голос звучит ровно. — Я полагаю, вы разговаривали с ней. О ее ситуации… Поттер просто кивает. — Я рад, что есть кто-то, с кем она смогла поделиться. Ей нужен друг, — вождь вздыхает. — Особенно сейчас. Гарри удерживается от того, чтобы сказать, что отец ей тоже очень нужен. — Принятие магических способностей — это не только успешное ими управление, умение обуздать и не поддаваться стихийным выбросам. Глобально — это понимание того, что все дано тебе не просто так. Умение жить с этой чертой, как со своим внутренним органом, не споря о его происхождении и не раздумывая перед сном — а не удалить ли? Если ты умеешь жить вместе с частью своего организма, разве ты думаешь о том, за что и почему она тебе дана? И как бы тебе с ней побороться, потому что она накладывает некоторые обязательства? Ты же не споришь с желудком по утрам, когда ощущаешь голод? Разве его наличие не накладывает на тебя обязательства? Можно ли при этом говорить, что ты не имеешь собственной личности, раз вынужден питаться? — Мне кажется, что в случае Эфы это не настолько просто. — Разумеется. Ответственность Эфы гораздо больше из-за ее принадлежности к определенной касте. Но, Гарри, с этим тоже нужно учиться обращаться. И Эфа наказана за то, что подвергла все племя опасности ради своих чувств, которые, к слову, никто не собирался обесценивать. Она могла прийти и поделиться, могла не малодушничать, не скрывать. Мы должны были знать, с чем столкнулись, что есть проблема… И она… Вождь обрывает собственный поток слов. — Извините. — Ничего, Гарри. Я сам позволил спросить. Он поднимается. — Проблема таких учеников, как ты, только лишь в том, что вы слишком много думаете. И еще в том, что способности не появились у вас с рождения. Вы начинаете подвергать их критике, тщательному изучению на предмет нужности и уместности в своей жизни, потому что иначе не умеете. Знаешь, Гарри, люди, которые родились без ноги, даже не ведают о том, как жить на двух. И дай ты им вторую в зрелом возрасте, она будет мешать… Представляешь? — Эман улыбается и похлопывает Поттера по плечу. — Доброй ночи. Гарри Поттер смотрит в спину вождя великого племени и понимает, что в его жизни, помимо Альбуса Дамблдора и Тао, появился третий мудрый человек. Мудрый и говорящий… совершенно запутанные, сложные вещи. Как и двое до него. Что за такая привычка у этих мудрецов? Ты никогда не можешь сообразить: ответил ли он хотя бы на один твой вопрос или же он ответил сразу на все, и даже те, что не были заданы? А потом они уходят и оставляют тебя наедине с мыслями. С ответственностью. С твоей собственной жизнью.

***

Martyr — Palace

Еще ни один сеанс не давался ей так тяжело. Не то чтобы их было уже миллион… Но в течение дня Пэнси остановила, кажется, сотню попыток отменить назначенную встречу. — Здравствуйте, мисс Паркинсон, — негромко произносит Анастейша, которая, разумеется, ощущает напряжение. Пэнси всегда здоровалась первая, только входя в кабинет. Сегодня же она молча садится в кресло и теребит перчатки. — Моя мама пользовалась каким-то кремом для тела, — начинает она, даже не ответив на приветствие. Пальцы дрожат, она сжимает их в кулаки. — Я не знаю, какой именно, точнее, я не помню. Но я помню, что им пахли ее руки. Один раз ее не было дома, поэтому меня укладывали спать эльфы. Когда домовики ушли, я прокралась в мамину ванную и своровала баночку. Я намазалась и… И так засыпала, потому что скучала по ней. Я нюхала ладошки. Я не помню, сколько мне было. Слеза скользит по щеке. Лэдидж мягко указывает рукой на упаковку салфеток, Пэнси отказывается. — Она любила книги, — слова летят друг за другом, не давая передышки. — Разные. Конечно, исходя из традиций в моем воспитании, мне доставались только всякие обучающие тому, чему следует. Но я видела, что в ее спальне были романы. Некоторые даже магловские, какая-то классика, которую она, наверное, старалась понять. Я не знаю, может быть… Может, сохрани мы с ней какие-то отношения… — она всхлипывает. — Может, я тоже почитала бы их, уже будучи взрослой. Может, мы могли бы поговорить об этом с ней… Может быть, мы бы обсуждали сюжеты за чашкой чая… Рыдания не удается сдержать. Пэнси совершенно не изящно стирает ладонью слезы вместе с тушью и сгибается в кресле, превращаясь в оголенный, ревущий комок горечи. Через минуту у нее от напряжения ноет живот. — Отец любил охотиться. Однажды он взял меня с ними, это было отвратительно. Мне не понравилось вообще ничего, от меня воняло лошадью, и я отказалась повторять этот опыт снова. Мама была рада, потому что на это и рассчитывала, конечно же. Тогда вечером она читала мне и… Поток кажется бесконечным. Она говорит о том, как они с мамой вместе разгадывали волшебные шарады в детстве, а потом придумывали такие сами и загадывали друг другу. Как мама показывала на примере собственных платьев и мантий разные швы, виды кружев, необычные сочетания текстур. Пэнси вспомнила даже то, что она сама сейчас в работе накладывает ткани в ряд с нахлестом друг на друга, потому что мама делала так. Это удобно… Она вспоминает, как жаловалась на то, что кажется себе некрасивой перед Рождественским ужином на втором курсе Хогвартса, тогда мама гладила ее по голове, а потом поставила перед зеркалом и мягко проводила пальцами по носу и бровям, рассказывая, какие идеальные в ней линии. В ответ на это Пэнси разревелась еще больше, а Лисса достала свою тушь. — Только один раз! Тебе еще рано пользоваться такими вещами. Только сегодня, хорошо? Маленькая Пэнси тогда чуть не умерла от счастья. Она рассказывает Анастейше про те моменты «слабины» в чопорной аристократке Лиссе Паркинсон, когда она вдруг становилась мягкой и такой теплой со своей дочерью. Когда между ними не было этой дрессировки, этих «должна». Она вспоминает каждый. Через пятнадцать минут Пэнси осознает, что ее может вырвать, если она не прекратит так отчаянно рыдать. — Мне нужно… Я устала, — выдыхает она и берет кружку с чаем, чтобы хотя бы немного увлажнить горло. Дрожащей рукой Пэнси стирает со лба пот. Сделав глоток, она ставит напиток обратно. В кабинете царит тишина и спокойствие. — Я очень горжусь вами. Пэнси удивленно поднимает голову, встречаясь с голубыми глазами. — Все то, что вы говорили… То, сколько вы говорили… Это потрясающе, я абсолютно покорена вашей работой. — Я… — Пэнси чувствует неловкость от таких прямых слов восхищения. — Спасибо. — Оказалось, что мама была… разной, — мягко подытоживает Лэдидж. Пэнси кивает. — Оказалось… — Что вы чувствуете, мисс Паркинсон? Сейчас. — Я думала, что буду испытывать что-то новое. Может, что-то такое проснется, я не знаю… Но я все равно злюсь. Все время. Лэдидж склоняет голову набок. — Зачем вам эта злость, Пэнси? Пэнси моргает. — Зачем? Я считаю, что она следствие… Анастейша, кажется, задумывается, а потом медленно, расставляя слова в аккуратном порядке, начинает: — Пэнси, вы создали целую империю под собственным именем, верно? — Да. — А вы когда-то думали о родителях, когда работали? Фантазировали о том, что однажды они могли бы заинтересоваться… Или может, случайно как-то попасть на ваш показ… Я не знаю, как угодно… Что вы бы чувствовали тогда? Вы прокручивали такие ситуации в голове. Миллиарды раз. — Да. — Что в вас происходило в эти моменты? — Я представляла, что смогу задрать голову и сказать, что добилась громадных успехов и без них. Что я так сильно была заряжена, уйдя от них… Что не умерла где-то, что не стала каким-то… Кем-то неважным… Каким-то обычным красивым… фасадом. Фасадом. — Возможно, ты даже успела раздвинуть ноги… Возможно, ты даже считаешь, что так он будет заниматься твоим делом старательнее. Знаешь, мне жаль тебя. Наверное, тебе кажется, что он заметит или оценит тебя, если ты покажешь ему красивый фасад. Наверное, ты даже искренне веришь в то, что именно это по-настоящему важно… В горле собирается ком. — Заряжена, — повторяет Лэдидж. Паркинсон кивает. Анастейша набирает воздуха в грудь. — Пэнси, а можно ли сказать, что в этой злости и обиде кроется огромный ресурс для вашего движения вперед? — она замирает, а целитель продолжает говорить: — Вы так сильно опираетесь на эту обиду, что черпаете из нее массу энергии годами. Ненависть и злость наполнены ресурсом, мисс Паркинсон, они очень питательны. Можно ли предположить, что злиться на родителей… выгодно? Потому что это ваше топливо. Пэнси опускает глаза на собственные руки, пальцы нервно сминают кожу перчаток. Ее показы. Ее феерия, ее выигрыши… Каждый раз она ловила себя на мысли о том, что она «побеждает». Побеждает их слова и доводы о том, что она не сможет, что не справится. Что без должной подготовки и воспитания она ничего не добьется. — Я… Это сложно… — Конечно, — Анастейша кивает. — Не нужно отвечать сейчас. Вы подумаете над этим? — Хорошо. — Как вы чувствуете себя, Пэнси? Она пожимает плечами. — Не знаю, мне немного легче. Я вернусь в пустое поместье, разожгу камин и подумаю над вашими словами. — Пустое поместье? — обращает внимание на ее слова Лэдидж. — Угу. Моя подруга приедет позже, я сейчас одна все время, так что… — Вы хотели бы разделить ваши чувства? — Да, думаю да. — С Марсель? Пэнси вздыхает. — Я не знаю. Я не вываливала на Марси все эти рыдания по матери, так что… Не знаю. — Пэнси, вы лишены возможности спросить что-то у них и получить какой-то ответ. Но вы можете говорить. Если вы хотите этого, говорите. Вы же были в склепе? — Да, я… Была там. Она была. — Все выйдите отсюда. — Но… — Сейчас же. Всем покинуть помещение. Пэнси опускает голову. — Вы были там с мистером Поттером? — Да. — Как это было? — Тепло. И снова это слово, стоит только подумать о нем. Лэдидж кивает. — Я могла бы разделить это с ним. Но… — она неловко мнется. — Но? — Мне… Мне интересно, думает ли он обо мне, — она стыдливо опускает взгляд. — Хотя бы иногда… Я даже не знаю этого, так что…

***

Не проходит и дня, чтобы он не думал о ней. С тех самых пор, как получил в ответ патронуса со сдержанным, но каким-то теплым сообщением. Она поблагодарила за то, что он не пропадает и выразила надежду, что пребывание в Африке пойдет ему на пользу, чем бы он там ни занимался. Гарри слушал с улыбкой. Он привык к тону ее голоса и понимал, что ей было неловко и… волнительно проговаривать это послание. Он думал об этом еще некоторое время. Что, если он написал бы снова? Мыслей о том, чтобы просить Эфу каждый раз отправлять змею, не возникало, она просто пошлет его. Но ведь можно писать письма? Можно делать это не часто, но… Он остановил себя тогда. Если бы она хотела… Она дала бы понять. Поттер помнил о том, что она занимается с целителем, и что-то подсказало ему, что лишние тревоги ей ни к чему. А ему… О, ему и самому есть чем заняться. Дни в деревне тянутся один за другим. Одинаково. Сегодня утром Гарри обвел в кружочек уже восемнадцатый. Он занимается ежедневно. Спорт с рассветом, потому что «воспитание тела идет наряду с воспитанием магии и духа». Так говорят их мудрецы. Гарри обедает вместе со всеми в деревне, сидя за столом с вождем. Его же дочь… Эфе поручили заниматься с ним персонально, так что девчонка не дает даже продохнуть. Она — первая, кого он видит утром, и последняя, кого наблюдает на медитации перед сном. После обеда они много гуляют по джунглям, Шания рассказывает ему местные придания, показывает природу и наполненные магией места. Весь вечер посвящен упражнениям с магией. Часто вместе с другими членами племени. Занятия проходят… ужасно. Гарри чувствует себя полным идиотом, который не может связать в нормальную цепочку элементарные действия. Он уже даже начал привыкать к такому описанию самого себя. — Поттер, тебя здесь оставили не для того, чтобы ты издевался над деревьями, прекрати это. Эфа голой рукой перехватила луч магии, срикошетивший от большой круглой мишени в соседнюю пальму. — У меня не получается. — Ты слишком стараешься, тебе нужно расслабиться. Отжимайся. Тогда Гарри отжимался полчаса. На следующий день он едва поднимал ложку. Однажды она привела его на занятия к группе подростков, чтобы он своими глазами посмотрел, как пятнадцатилетки управляются с направленными чарами. Разумеется, управляются лучше, чем он. — Большое спасибо, Эфа, за такое милое сравнение, — сказал он ей потом за ужином. Шания ухмыльнулась. — Это чтобы ты не зазнавался, Поттер. Сидишь там среди авроров, которые тебе в рот заглядывают. И так ежедневно… Вчерашним вечером она отвела его в ту самую хижину, где однажды он и Пэнси приняли то самое зелье. Было… странно. — С сегодняшнего дня ты будешь пить зелья. Ты стал чуть лучше контролировать магию, вспышки не такие стихийные, так что можно попробовать составы. — Составы? — Если объяснять на пальцах, это такие… нейтрализаторы. Иногда мы их используем. Здесь только травы, они собраны в определенный период и заварены с помощью магии. Они помогут тебе. — Много? — Четыре, — отвечает она. — Отец сказал. Они выбраны на основании того, что ты рассказывал о произошедшем в мэноре. Гарри сопротивляться не стал. Однако прием зелий пошел не по плану. — Я не понимаю, — Эфа задумчиво смотрела на него, когда Гарри вышел из ванной, где его вырвало всеми этими хвалеными составами. — Такого не должно быть, это… странно. — Индивидуальная непереносимость? — бросил он первое, что пришло в голову. — Нет, исключено, ты же не магл. Ладно, я… Я узнаю. Сегодняшний день ничем не отличался от всех остальных. Кроме одного… В семь часов вечера никто не появляется на пороге его хижины. В половине восьмого тоже. Уже ближе к восьми Гарри покидает свой временный дом и неспеша прогуливается по деревне. Он встречает нескольких женщин, интересуется, но никто из них не знает, куда запропастилась Шания, с которой у него было запланировано занятие. Уже возвращаясь, он замечает, что его в хижине разожжен камин. Дверь открывается бесшумно, Эфа сидит на его стуле. Гарри не успевает задать вопрос. — Вчера я дала тебе четыре состава, — произносит Шания, не глядя в глаза Гарри, словно просто рассуждает сама с собой. — Четыре зелья, работающие с четырьмя видами магии. В них добавлены ингредиенты, собранные в лесах деревни. Каждый работает на то, чтобы ослаблять в тебе влияние определенных чар. Разделение на виды магии, конечно, условно, но здесь так принято давно. — К чему ты ведешь? Она ухмыляется. Зло. — Четыре растения, которые должны были легко и правильно среагировать на все те действия, осуществляемые тобой в мэноре. Разрушение физическое — тут все понятно, часть замка в руинах. Разрушение психологическое — это оказание влияния на мозг Паркинсон, чтобы разбить Империо. Еще некоторые примеси темной магии, связанные с намеренным причинением вреда, ты использовал их в борьбе со статуями. И наконец самое сильное составляющее, потому как и темное воздействие сильнейшее. Убийство человека. Она поднимает взгляд. — И твой организм не принимает их. Почему, Поттер? Он медленно вдыхает, контролируя лицо и голос. — Я не могу знать этого. Эфа смеется. Громко, жестко, запрокинув голову назад. — Мерлин, Поттер. Почему бы тебе не начать вести себя по-человечески? Что ты за сволочь? Зачем ты врал? — Я… — Нет! Не раскрывай рта, потому что из него выходит только ложь. — Эфа… Она резко поднимается и приближается к нему вплотную. — Ты посмел врать прямо в хижине. Ты же знаешь, что это чистое место, место обрядов, место силы. Ты думал, я идиотка? Гарри молчит. Они смотрят друг на друга яростно в полной тишине, пока она все-таки не произносит: — Ты никого не убивал в мэноре, не так ли? — шепот еле слышен, но Гарри кажется, что по его барабанным перепонкам лупят палками. — Зелья не работают, твое тело отторгает их. А точнее, оно отторгает последний состав. Потому что он не подходит тебе, потому что… Потому что ты никого не убивал.— Эфа выдыхает, перед тем как сказать. — Поттер, это она убила парня? Гарри чувствует, как холодные колючие мурашки пробегают по его спине. Внутри все сжимается, стоит только вспомнить… — Но она свободна, значит, вам удалось это скрыть, — Шания даже не дожидается ответа, она и так его знает. — Она сумела дать правильные показания на допросах, это очень похвально. Твоя работа? Как удалось так быстро научить? Она не владеет окклюменцией, она не смогла бы говорить так ровно об убийстве человека, чтобы это осталось незамеченным. — Она и не говорила о нем. Она ничего не сделала. Эфе нужны какие-то жалкие секунды на то, чтобы все понять. Она делает шаг назад, в глазах шок. — Она не знает… Ты… Она не знает, что сделала. Поттер, ты сошел с ума? — Только не начинай разговор о честности, Эфа, — бросает он раздраженно. — Ты когда-то убивала человека? — Дело не в этом, это… это… Шания ходит по хижине туда-сюда, схватившись за голову. — Что я по-твоему должен был сделать? — он всплескивает руками. — Это Авада, Эфа. Это Азкабан. И плевать будет судье, кого и за что… Я… Я просто не мог позволить. Понимание настигло бы ее потом, она не сумела бы держать это нейтрально внутри себя, а впереди были допросы, и я понятия не имел, кто будет допрашивать и с каким уровнем давления. Я не мог так рисковать, позволяя ей помнить. Она сдала бы сама себя, надави на нее кто-то подходящий. — Мерлин, она же… Как у нее вообще получилось, я просто поверить не могу. Он хмыкает. — Я видел людей даже менее замотивированных, чем она, которым удалось. Он убил всю ее семью, не забывай. Тишина обрушивается на них. Гарри чувствует, как подрагивают его руки. — Как это произошло? — Мне удалось призвать палочку. Ее палочку, она уцелела. Мы уже уходили и… Все вокруг сыпалось и обваливалось, столбы пыли окутывали туманом. Гарри даже не был уверен, что понимал, в какой стороне нужная арка. — Поттер, брось его. Уходим! Слышишь меня? Ты умрешь здесь! Ее голос как будто снял оцепенение. Гарри нашел силуэт взглядом. — Акцио, палочки, — крикнул он без особенных надежд. — Уходим, пожалуйста, — она повисла на нем. — Оставь его, слышишь? Поттер, пожалуйста. Новый взрыв раздался прямо над ними, Пэнси не удержалась и упала на пол, облако осколков летело прямо в нее, он отбил. Потом дернул ее за локоть, пытаясь поднять, но понял, что бесполезно. Гарри взял ее на руки. — Мне плохо… — она почти не соображала. — Держись, Пэнси. Он нашел выход из зала довольно быстро, у арки он поставил ее на пол. В это же время откуда-то появилась ее палочка, Пэнси поймала ее прямо в воздухе, удивленно рассматривая. — Думаешь, это все так просто и закончится? Они обернулись. Прэтт, опершись на полуразваленную колонну и придерживая кровоточащий бок, вытянул свою палочку и направил ее на Пэнси. — Не знаю, что за дрянь сидит в тебе, — прохрипел он. — Но убить ее мне сил хватит. Гарри уже поднимал руку, но… — Думаешь, это все так просто и закончится? — голос Пэнси ледяной, металлический. Он резко повернулся к ней, но все произошло моментально. — Авада Кедавра! Тихо. Без вспышек, звуков или криков. Только тонкая зеленая нить, исчезнувшая прямо в центре груди Уилла. На его почти что детском лице навсегда застыло удивление, словно он не мог ожидать от нее подобного. Тело упало на пол, как игрушка. Поттер уставился на нее совершенно безумно. Пэнси сглотнула и опустила руку, громко выдохнула через рот. В облаках пыли Гарри увидел ее глаза. Он думал какие-то секунды, за которые все внутри вопило о том, что ей не простят. Что бы он ни сделал, как бы ни пытался. Он не всемогущий. Поттер решительно шагнул к ней. Приблизившись, он вырвал из ее рук палочку, и бросил ее на пол, а потом с силой наступил на нее ботинком. Древко с треском сломалось напополам. — Что ты… Но она не успела. Он схватил ее и прижал к стене, держа за горло. — Какого ч… — Ты должна жить дальше, Пэнси. И ты будешь жить дальше. — Поттер, что ты… У нее на лице мелькнуло понимание. — Не смей, — она хрипела, хватая воздух. — Прости меня, — в его голосе что-то надломилось. На секунду проскочила мысль о том, что у него нет палочки. Но она ведь ни к чему, и так получится. Не может не получиться. Должно получиться… Он только чуть сильнее надавил пальцами, когда произнес: — Обливиэйт. Камин потрескивает в маленькой хижине, приятно согревая, но пальцы все равно ледяные. Два человека смотрят друг на друга глазами полными эмоций. — Почему ты не признался? — отмирает Эфа. — Я не уверен в тебе. У вас с ней какая-то странная связь… Она переживает за тебя, — он пожимает плечами. — Я не хочу, чтобы ты рассказала ей. — Ты бы удивился тому, как хорошо я храню секреты, — бросает она саркастично. Гарри ничего не спрашивает и слышит тяжелый вздох. — Что ты хотел сделать с ним? Если бы… если бы она не успела. — Я бы убил его сам. Не Авадой, но убил бы. Фраза, произнесенная спокойно и уверенно, повисает в воздухе. — Я сказал ей быть честной на допросах, и она была. С ней поговорили буквально дважды, не заметив следов сокрытия чего-то или вранья. Потому так просто и быстро отпустили. — Ты подменил их? — Эфа сидит на стуле, обнимая себя за плечи. — Да, конечно. Она должна была увидеть, что это сделал я. Я организовал это, сказав, что нужно говорить прямо о том, чему она стала свидетелем, и что у меня не будет проблем. Их и не было. — И что же теперь? — Что? — Ты собираешься сказать ей? Гарри не отвечает, глядя в огонь. — Поттер… — Эфа, это… Это сложно. Она остыла, адреналин спал, она думает о всей своей жизни, пытаясь пережить и как-то осознать все, что произошло. Ей и так хватает… и без информации о том, что она кого-то убила. — Он делает паузу. — Прости меня. Я не хотел врать. Шания отмахивается, что-то бубнит себе под нос, а потом закрывает ладонями лицо. Они сидят молча, кажется, час. Камин потрескивает остатками, когда она внезапно произносит: — Она спасла тебе жизнь. — Что? — удивляется он. — Мы все не могли понять, почему ты так долго протягиваешь после такого количества темной магии. Там, в мэноре. Даже отец ругался, говоря о том, что у тебя снова какое-то странное спасение от смерти, и снова непонятное. По идее, если ты так сильно разошелся там, то сюда ты уже не должен был дойти. С твоим-то уровнем непринятия и сопротивления… Ты должен был сгореть за пару дней, если бы стал причиной чьей-то смерти, если бы бесконтрольно использовал эту магию таким образом. Мы так ни к чему и не пришли в своих обсуждениях. А теперь я понимаю. Если бы ты кого-то убил, Поттер, наверняка ты уже был бы мертв сам. Пэнси спасла тебе жизнь, сделав это первой. Он садится на стул, опускает локти на колени, а голову на руки, и зажмуривается так сильно, что боль отдает в виски. Гарри не двигается, когда слышит шаги Эфы. Не шевелится и чувствуя прохладу улицы, когда Шания открывает дверь, чтобы уйти. — И как же ты намерен смотреть ей в глаза, Поттер? — спрашивает она негромко. — Я же вижу, ты только и думаешь о том, как уйдешь отсюда и наконец сможешь попробовать подойти к ней. Как ты вообще собираешься пытаться… И каждую секунду, видя ее, знать, что ты нечестен? Вопрос режет по нему изнутри. — Я не знаю.

***

Она терпеть не может погоду в этой стране. Дождь льет стеной, и плевать ему, что на дворе декабрь. Пэнси кутается в шарф, ступая по отвратительным лужам. Кажется, пару недель назад она думала о том, что в поместье Малфоев плохо убраны дорожки. Святой Мерлин, да там было просто идеальное покрытие в сравнении… В сравнении… Она поднимает глаза, глядя на свой дом. Холодный и одинокий. Пустой. Она не пойдет туда сегодня, она не за этим здесь. Не в этот раз. Пэнси сжимает в кармане обратный портключ, который сделали для нее за полчаса, как и тот, что перенес ее сюда. Хочется думать, что Поттер как-то замешан в этих удачных стечениях обстоятельств. Но она не дает себе слишком уж разойтись, боясь, что зря. Ворота в склеп засыпаны листвой, она сметает небольшую гору носом сапога. Дверь открывается беззвучно, Пэнси делает глубокий вдох и закрывает глаза. Сыро. Обе могилы выглядят так же, как и в прошлый раз, когда она здесь была. Медленно Пэнси приближается к ним и стаскивает с ладоней перчатки. — Ну привет, — тихо произносит она. Использовав согревающее, она снимает пальто, вешает его на какой-то выступ неподалеку. Факелы зажигаются сами, чувствуя гостью. Пэнси шагает чуть ближе, держа в руке десяток красных роз. Потрясающих роз на высоченной ножке. Бордовый настолько красив, что она не думала ни секунды, когда их увидела. Букет мягко ложится на белоснежный мрамор. Пэнси присаживается рядом и скрещивает ноги. Она поднимает глаза на надписи с именами. — Пэнси, вы лишены возможности спросить что-то у них и получить какой-то ответ. Но вы можете говорить. Если вы хотите этого, говорите. Она столько думала. Так репетировала, почти что под запись. Она должна была высказаться, злиться, возможно, кричать. Она имеет на это полное право… Но сейчас, сидя здесь, она может только положить ладонь на равнодушный камень, утереть слезы, которые залили красные щеки, и жалобно проскулить: — Мама…