MADAKOHA WEEK

Звук зимних сапог тяжёлым эхом разносился по помещению, напоминая о невыносимой гробовой тишине, которую принято поддерживать в резиденции. Мадара не видел ни сёдзи, ни единого лучика света или приятной синевы неба, но прохладный ветерок всё равно откуда-то задувал и неприятно кусал голую кожу груди. Самурайские мечи были приставлены к его шее настолько близко, что казалось — сделай шаг в сторону, а голова останется на месте. Лица ронинов (можно ли их так называть? Мадара не знает, да и не горит желанием вникать) закрыты масками, поэтому невозможно понять: его ведут прямиком на смертную казнь или за стол переговоров. Хотя разницы, нужно признать, нет никакой. Мадаре больше нечего терять. Плыть по течению — это лучшее, чем он может сейчас заниматься. Самураи (ронины?) толкнули его в спину, вынуждая встать на колени. Микеджима бы развеял тишину колкой шуткой, если бы не человек, вышедший с другого конца резиденции. Розовые волосы, благородные меха, кобура с выгравированной на ней цветущей сакурой и пронзительный взгляд фиолетовых глаз, настолько холодных, что Мадара почувствовал ледяной озноб. Не узнать этого человека — настоящее кощунство и позор. — Кохаку Оукава, — на одном дыхании полушёпотом выпалил Микеджима с улыбкой на губах. Один из самураев был готов снести ему голову прямо сейчас, без приказа и предупреждения. — Довольно, — но почему-то сёгун не захотел безрассудно проливать кровь, вместо этого заставив своих подчинённых сделать шаг назад от предполагаемого преступника. — Ты — Мадара Микеджима? — каким тоном Кохаку отдал приказ — таким тоном он и начал допрос. — Зачем спрашивать то, что вам и без меня известно? — нараспев начал Мадара, чувствуя себя высокопоставленным лицом на приёме, а не пленником со связанными руками. — Не верю, что наш достопочтенный Эйчи-сан не послал во все уголки страны моё изображение с надписью «убить на месте». Микеджима почти физически почувствовал убийственную ауру самураев позади себя. — Послал, — спокойно ответил Кохаку. — Но известие шло об опасном мятежнике, который в одиночку почти прикончил императора голыми руками, а не о раненом олене. Жалкое, однако, зрелище. Они оба знают, что Оукава лжёт и провоцирует, но именно из-за этого улыбка Мадары стала шире. «Жалкое зрелище»? Это он про человека, который за день преодолел несколько сотен километров с раной на животе? Про человека, который, дабы избежать преследования, отправился в горы, прямиком навстречу снегопаду? И даже после этого утомительного путешествия Мадара умудрился оказать сопротивление, убив в процессе несколько опытных самураев. Человек, стоящий перед Кохаку на коленях, — это чудовище в чистом своём проявлении. И самое страшное в этом чудовище то, что оно осознаёт свою опасность для окружающих. Разумный зверь — это куда хуже глупого человека. — Уж простите, что не соответствую вашим ожиданиям. Сёгун-сан, — а в голосе и ни намёка на повиновение. Кохаку позволил нескольким складкам показаться на лбу. — Не понимаю, почему человек, столь способный и смекалистый, решил пойти по тернистой дороге, — будто сам себя спросил Оукава, не надеясь получить никакого внятного ответа. Но для Мадары, похоже, оказаться в плену — это всё равно, что прийти на чайную церемонию, не зная, как заваривают чай. Хотя что-то Кохаку подсказывало, что традиционный зелёный чай Микеджима умеет готовить не хуже любого мастера. Вот только он намеренно не желает использовать свои знания на практике, предпочитая просто кинуть в тяван с водой ошмётки смятых листьев. — В мире не бывает правителя, которым все без исключения будут довольны, — начал Мадара, для чего-то подёргав за спиной руками. Кохаку знает — верёвки мужчина не развяжет, поэтому детские забавы начинали потихоньку капать ему на нервы. — Я не буду распинаться перед человеком, семья которого всеми руками и ногами поддерживает императора. Но, думаю, вы не настолько наивны, раз стоите на посту сёгуна, а, сёгун-сан? — напыщенная вежливость почти заставляла захотеть покинуть резиденцию со словами «делайте с ним, что хотите». — Никто в этом мире не сможет подчиняться всем заветам Будды. Даже сам император. Не родилось ещё на свете человека, который с младенчества и до самой старости умудрился сохранить душу в чистоте и праведности. Кохаку приподнял бровь и скрестил руки на груди. Ему бы очень хотелось назвать Мадару Микеджиму одержимым в своей вере человеком, но если прислушаться, то… разве есть в его словах хоть что-то, кроме правды? Да и, раз уж речь зашла про веру, Оукава искренне сомневается, что человек перед ним вообще способен во что-то верить и о чём-то мечтать. Целеустремлённые люди цепляются за жизнь, несмотря ни на что. А этому чудовищу как будто просто скучно, но не более. Его расслабленная поза, манера речи… Мадара Микеджима даже с обнажённой грудью и связанными руками создавал ощущение, будто он в любую секунду готов подняться с колен и начать драться не на жизнь, а на смерть. — Если все в этом мире не без греха, то я не вижу смысла в твоём восстании, — зачем-то продолжил разговор Кохаку, спускаясь по лестнице к пленнику. — Кого не посади на трон — результат один. Самураи не смели ничего сказать, хотя здесь и без лишних слов очевидно — действия сёгуна им непонятны. Непонятны, но статус не позволяет им вмешиваться в происходящее. — Ваша правда, — кивнул Мадара. Спутавшиеся пряди волос упали ему на лицо. Он поспешил их сдуть. — Что бы ни произошло — результат не изменится, ха-ха! Очень хорошо сказали, сёгун-сан, — Кохаку остановился в нескольких метрах от преступника. — Я не посмею сказать, что моя мотивация обусловлена чем-то великим и чистым. Я даже близко не смогу приблизиться к той чистоте, о которой с замиранием сердца каждый раз говорят монахи, — он покачал головой. — Нет-нет, моя история не имеет ничего общего с Буддой. Я просто завидую — вот и всё. Кохаку прекратил смотреть куда-то сквозь собеседника и наконец-то позволил их взглядам столкнуться. Аквамариновый водоворот в глазах Мадары смешался с изумрудной искренностью, поэтому Оукава не мог точно сказать, говорит ли мужчина правду или просто пытается запудрить мозги местному «высокопоставленному лицу». — Завидуешь? — решил уточнить Кохаку. Он уверен, что у Мадары в этот момент ещё больше загорелись глаза, словно тому только дай повод излить кому-нибудь свой бред. Даже если этот «кто-нибудь» — сёгун, который по приказу должен казнить его на месте. — Да! — легко ответил Микеджима. — Если говорить прямо и откровенно: ваш ненаглядный император нередко ходил по головам. И так уж вышло, что эти головы — важные моему сердцу люди. — Значит ты просто захотел смены власти из-за мести? — перебил его Кохаку, заскучав в самом начале монолога. Мадара покачал головой. — Я не настолько безрассудный, чтобы идти свергать императора, поддавшись такому легковоспламеняемому чувству как месть, — опроверг слова Оукавы пленник. — Возможно, мною движут эмоции, но я не считаю месть повозкой с основным грузом. Меня, скорее, гложет несправедливость. — Несправедливость? — вырвался у Кохаку шёпот. Он уже начал чувствовать на себе взгляды самураев, даже сквозь их плотные маски без разрезов для глазниц. — Сейчас очень многие желают спрятать все тёмные дела императора, чтобы представить простому люду его светлый образ, — Мадара не сдержал смеха. Снова. — Его пытаются выставить человеком, которому народ должен подражать! А раз я должен по их идее подражать такому человеку, то чем моё истинное я хуже? Кохаку не нравится, к чему ведут мысли Микеджимы. Но он, к несчастью, прекрасно понимает, о чём тот толкует. Оукава с самого детства не знал слова «зависть». Он привык быть мечом, который передают по рукам в семействе Суо. Он привык к иерархии, предпочитая просто смириться со своей судьбой и не возникать лишний раз по поводу какой-то там «справедливости». Да, Кохаку никогда не испытывал чувства зависти, но это не значит, что он не задавался вопросом: «А чем эти люди лучше меня?» И никакое будущее не сможет отменить его прошлого, в котором он нередко сбегал из семейного поместья, чтобы на несколько часов узнать, что значит быть «свободным». Слова Мадары Микеджимы, словно какой-то дождь, по новой взрастили в голове Кохаку семена сомнений на те темы, на которые он желал больше никогда не думать. — А раз уж я ничем не хуже и не лучше, то почему сижу и бездействую? — продолжил Мадара. — Вот я и решил изменить свою позицию! И, как видите, это приносит свои плоды! Да, я точно не смогу взять нашу страну под свой контроль. Но я могу создать правителя, у которого цели и желания будут совпадать с моими, — и снова смех, но гораздо скромнее. — Упс, кажется, моя смерть больше ничего не решит! Эйчи-сан может тешить себя мыслью, что моё убийство принесёт за собой окончание восстания, но ему стоило подумать об этом раньше. К его сожалению, я успел заточить достаточно клинков, чтобы моё имя осталось на слуху навсегда. Плечи Кохаку непроизвольно напряглись. У Мадары вообще отсутствует инстинкт самосохранения? Кто-то не может надышаться перед смертью, а этот человек, похоже, от излишнего воздуха уже задыхается? Может быть… может быть, Оукава был бы рад продолжить этот разговор. Но не сейчас. И не в таком положении. — Достаточно, — заключил Кохаку, поворачиваясь к пленнику спиной. — Увести его. Самураям (или всё же ронинам?) лишний раз повторять не нужно. Мадару в самой что ни на есть грубой манере подняли с колен и повели к выходу. Прямиком в самый низ этого поместья, под землю, где уж точно шанс найти хотя бы один лучик солнца сокращается к нулю. Сырость, холод, боль во всём теле. Мадара не жалел ни о чём. Он лишь беспокоился, что больше не сможет приготовить ни одно своё любимое блюдо, чтобы набить живот в разгар паршивого дня. Он в принципе мало что сможет сделать, когда его голова окажется в мешке. В нескольких метрах от тела. Будет счастьем, если после казни его захотят похоронить. Так, где-нибудь на опушке, в самом дальнем углу леса, в качестве напоминания, что случается с теми, кто идёт против достопочтенного императора. Спустя одну палочку благовоний снова объявились ронины с самурайскими мечами. Они ничего не сказали, не объяснили (никаких манер…), а просто подставили к его горлу лезвия, немо вынуждая следовать за ними. Мадара честно и без преувеличений пытался угадать, где пройдёт его обезглавливание, вот только личные покои сёгуна в этот список точно не входили. И уж точно в этот список не входил вариант «остаться с Кохаку Оукавой наедине». — Хах, так и думал, что ты с самого начала меня узнал, Кохаку-сан! — весело заговорил Мадара, как будто ранее с искренним интересом не устраивал в своей голове споры на тему собственной картины смерти. «Кохаку-сан» сменил своё одеяние на скромное кимоно. Он стоял около сёдзи, спиной к преступнику, без оружия, с полной уверенностью, что ему точно не нанесут удар в спину. Уверенность не прогорела. — Такого шумного человека невозможно не узнать, — спокойно ответил Оукава, лёгким движением руки подзывая пришедшего подойти к нему. Мадаре дважды повторять не надо. — С того обвала в горах мы ни разу не виделись, — неожиданно углубился в воспоминания Микеджима, позволяя себе засмотреться на ночное небо. Надо же, отсюда не видно ни одной звёздочки. Слишком скучное и унылое место. — Всякое может случиться за столько времени. Я правда поверил, что сегодня ты станешь моим палачом, ха-ха! — Будь тише, — цокнул Кохаку, отворачиваясь от умиротворённого вида. — Никому не понравится услышать, как мятежник, вслух оскорбляющий императора, веселится в покоях сёгуна. — Правда? А мне показалось, что за нашу короткую встречу все твои подчиненные, не сговариваясь, решили устроить против тебя восстание, — Микеджима всё равно рассмеялся, но уже в кулак. Оглянувшись, Кохаку обнаружил верёвки, валяющиеся у ног Мадары, как что-то хлипкое и ненужное. Всё-таки развязал. Или… — Ты сломал себе большие пальцы? — Говорю же! Я думал, что меня собираются казнить! Я бы не отдал свою жизнь без боя, — беззаботно ответил Микеджима. Кохаку бы спросил, не нужны ли тому лекарства, да желания что-то совсем нет. — Лучше скажи мне, что я здесь делаю, — быстро перевёл тему Мадара. — Если об этом инциденте узнает Суо-сан, не сносить тебе головы. А я уверен — кто-то уже отправил ему весточку о случившемся. И снова этот человек озвучивает вслух только правду. Хотелось бы поругать его, да не за что. — Я знаю, — бесстрастно ответил Кохаку, бросая взгляд на застывшую на дереве цикаду. — Тогда, в горах, ты спас мне жизнь. Я всего лишь решил отплатить тебе за оказанную помощь. — Правда? Насколько мне помнится, мы помогали друг другу вполне взаимно. Если бы мы не делили припасы, то вряд ли бы смогли протянуть в заваленной снегом пещере так много восходов и закатов, — он сложил руки на груди и прислонился к деревянной поддержке сёдзи с другой стороны. — Тогда можешь считать себя удачным предлогом наконец-то уйти отсюда, — без проблем нашёл ещё один ответ Кохаку. — Я думал воспользоваться шансом на побег ещё во время преследования. Но твоя рана выглядела слишком болезненно, поэтому взять тебя под стражу было лучшим решением. — Правда? Думаешь, постоянный путь травмировал меня больше, чем ваше каменное подобие абасири? — Мадара закатил глаза. — Твоя забота обо мне не знает границ, Кохаку-сан! — Я вроде уже говорил тебе быть тише, — Оукава накрыл глаза ладонью и позволил себе разгладить складки на лбу. — Хорошо-хорошо, — Мадара всё-таки сбавил тон. — Сколько у нас времени? — наконец-то вместо улыбки на его лицо легла тень серьёзности. Кохаку пожал плечами. — Думаю, не больше суток. Может, двое, если с ответом будут медлить или пожелают разобраться в деле лично, — рассудил второй мятежник этого поместья. — Значит… у нас есть время до рассвета, чтобы обдумать план, и один день на его реализацию? — с каким-то недоверием спросил Мадара, щуря глаза, но не прекращая улыбаться. — Тебя послушай — так я предлагаю что-то запредельное. — Ха! Ничего запредельнее снежной лавины с самым маленьким пайком в моей жизни ничего уже не будет. Что ж. Кохаку решил утешить себя мыслью, что чудовище рядом с ним, возможно, — самый надёжный в его жизни попутчик. И что этот попутчик, в крайнем случае, хотя бы не позволит им умереть просто так. И уж точно не позволит им и пяти метров дойти до места назначенной казни.