Карточные домики

      Трудности — всегда проверка на прочность. Согнется ли человек под напором проблем или сломается. А что, если в момент столкновения, он уже не человек? Если остались только переломанные кости и вырезанные шрамы? Тогда в борьбу за существование вступают животные инстинкты.       Никита резко распахнул глаза и сел. На улице только начинало светать. Он пока не понимал, где находится, но у него возникло острое желание уйти. Все вокруг как будто говорило: «Ты то что здесь забыл? Ты себя вообще видел? Выметайся-ка, бродяжка». Помутнение длилось всего секунду, пока взгляд не напоролся на знакомый силуэт.       Захотелось звонко ударить себя по лбу: «Кусок идиота. Я же у Тимы». А вот как заснул, Ник не помнил. И откуда появился плед — тоже. «Мило, мило, — парню не составило труда восстановить цепочку событий. — Лучше бы он этого не делал». Столько доброты, столько заботы… Никита не сможет за все это расплатиться. Съязвить, уколоть — всегда пожалуйста, сколько угодно. Как бы ни было прискорбно, на этом его возможности заканчивались.       Желание уйти усилилось. Он бесшумно встал, намереваясь переодеться в свои вещи и исчезнуть. Первый шаг, второй — за спиной послышался шорох. Ник резко обернулся, задев пустую кружку на столе. Лунный свет вспышкой отразился на керамической поверхности. Через долю секунды тишину прорезал звон. Она даже не разбилась. Зато внутри у Никиты что-то треснуло. Последние семь лет подобные звуки не сопровождались ничем хорошим. Его накрыло страхом, он не смел пошевелиться.       — М? Что такое? — сквозь сон пробормотал Тима.       «Что такое?» — тупо повторил Поляков.       «Да что это, черт возьми, такое?!» — взорвался Ник.       Он всю жизнь будет шарахаться от звука упавшей посуды? Сбегать в ночь от проявления доброты, испытывать отвращение к заботе? «Отличный расклад, просто прекрасный. А дальше то что?» Он не верит ни в бога, ни в себя, не надеется на счастливое будущее, рьяно ненавидит своего дядю, а себя презирает. «А дальше то что?»       — Ты в порядке?       Кажется, на плечо легла чья-то рука. Прикосновение было настолько невесомым, что тепло ладони не чувствовалось через тонкую ткань рубашки.       — Глаза разуй, конечно нет!       «Нет, нет, нет! Как я мог позволить довести себя до такого состояния?»       Никиту тошнило. Каждый шрам зудел и горел, будто доказывая его беспомощность.       Рука, если таковая там вообще была, исчезла с плеча.       — Как я могу помочь?       — Никак. Лучше вообще не лезь.       — Ты уверен?       — Да, уверен! Или ты умеешь воскрешать мертвых?       Вопросы выбило из головы вместе с воздухом из легких.       «Слаб. Как же я, черт возьми, слаб». Ноги подкосились. Парень даже не попытался сопротивляться нахлынувшему бессилию. Упасть ему не дали, плавно опустив на пол. Тима сел напротив.       — Погибли мои родители, разбились на машине, — слова рассыпались тихим шепотом. — С тех пор живу у алкаша родственничка и с какого-то перепуга терплю его побои. Ну так что, исправишь?       — И работа, чтобы…       — С голоду не загнуться.       — А руки?       Никита вздрогнул.       — Заметил-таки. Если ты еще не понял, в моем доме лучше не издавать лишних звуков. А эмоции никуда не денешь.       Парень подтянул ноги и ударился лбом о колени. Внутри было гадко и пусто. С минуты на минуту по этой грязи еще и потопчутся. «Просто шик. Зато какао попил», — усмехнулся парень. Веселье приговоренного.       Время шло, а выплясывать по оголенной душе никто не торопился. Ник вскинул голову.       — И чего ты молчишь?       Тима сидел напротив в напряженно-неудобной позе и смотрел куда угодно, только не на друга. Выглядел он крайне потерянно.       — Я не знаю, что нужно говорить.       Он в жизни не сталкивался ни с чем подобным. Что там с искренностью, они с правдой то редко пересекались. Да и что он, выращенный в теплице, мог сказать? Имел ли вообще право говорить?       «Вот это я выбил его из колеи», — удивился Поляков. Он как-то не рассчитывал, что его история способна задеть такой айсберг. В его истеричном состоянии это даже веселило. Ника разобрал припадочный смех.       — Какой бред! — веселье душило, пальцы зарылись в ржавые патлы. — Во имя дьявола, почему с тобой я всегда вляпываюсь в такие абсурдные истории?       Сладостный привкус безумия перебил все гадкие ощущения. Именно то, что Никите и было нужно. Тима напряженно наблюдал, абсолютно ничего не понимая. Наблюдал, пока сам не почувствовал, как веселье подступает к горлу — все-таки безумие заразно. Уже через минуту двое эмоциональных калек сидели на полу и заливались истеричным смехом. Светало.       «Нет, я больше не сбегу. Хватит».       — Просто обними меня, придурок ты эдакий, и хватит с тебя, — немного успокоившись, подсказал Поляков.       Дважды повторять не пришлось.       Тима не глупый. Рано или поздно, он все поймет. Научиться, как правильно, или, скорее, найдет для себя то самое «правильно». Тут книги ему не помогут, поможет только опыт — и он его наживет. Во что бы то ни стало.       В детстве все было просто: ведешь себя спокойно, послушно, говоришь, что хотят услышать — получаешь конфетку. Улыбаешься и прилично выглядишь — при хорошем раскладе получишь две. Свое мнение оставь себе, эмоции засунь поглубже, сделай сборник по этикету настольной книгой и подойдешь под нормы. Правила игры начали подвергаться сомнениям, стоило однажды их ясно увидеть. Почему он должен делать те или иные вещи? А должен ли? Кому? Но не нашлось человека, с которым можно было бы это обсудить. Зато нашлись книги — лекарство, да только временное. Вот и настало время выбирать дорогу. Миричев оказался не готов: он не научился понимать ни себя, ни других. Зато стол засервирует так, что перед королевой не стыдно будет.       — И правда бред какой-то, — с усталой улыбкой проговорил он над чужим ухом. — Но еще не все потеряно.       — Мне бы твой оптимизм, — послышалось из-за плеча.       Тима отстранился и серьезно уставился другу в глаза.       — В свой первый день здесь я хотел проверить, сверну ли шею рухнув со второго этажа, а остаток вечера травил с тобой суицидальные шутки.       — О чем я и говорю: твоего оптимизма на нас двоих хватит.       Уже поднимаясь и разминая затекшие ноги Поляков добавил:       — Кстати, при всем прочем, самовыпил я не одобряю. Зачем помогать этой чертовке судьбе? Пусть еще помучается, сгоняя нас в могилу.       — Восхищаюсь твоим мировоззрением.       — Пф, нашел чем.       С этими словами Никита опустился на широкий подлокотник дивана. Немного покачался и, сдавшись, упал спиной на мягкие подушки.       — Ты как хочешь, а мне завтра еще по городу с пиццей носиться. Так что бывай, — отсалютовал он.       — Ну уж нет.       — Что прости? — парень удивленно приподнялся на локтях.       — На этом диване противопоказано спать.       Им с Женей посидеть пару часов хватало, чтобы заболела каждая мышца. А коль у Ника такие большие планы на… уже сегодня, то спать на нем Тима ему не позволит.       — Пойдем, ляжешь нормально. Не отбирай у меня единственную возможность тебе помочь.       Не в силах Поляков был спорить. Он послушно дотащил свое тело до спальни и ничком повалился на прекрасную, чудесную двуспальную кровать. Пролежал секунд десять лицом в подушку, а потом повернулся на бок и свернулся на краю комочком. «Как удобно», — с невольным наслаждением подумал он. Тима понаблюдал за этой картиной с порога и уже было развернулся в сторону злосчастного дивана, когда из-за спины раздалось полусонное-полунедовольное:       — Ой, да ляг ты рядом, не подеремся.       Миричев выдохнул от облегчения: ему не придется пытать свое тело. Сон навалился, кажется, даже раньше, чем парень успел принять горизонтальное положение. Никита уже давно посапывал на своем краю.              Михаил Николаевич всегда строго придерживался расписания. Подъем в семь утра, чай, новости по радио, утренняя прогулка, завтрак с женой. После — дела. Четкость важна, она необходима во всем. Сегодня была среда, а это значит — уборка у Миричевых. В доме было тихо, как и в прошлый раз. Чтобы не доставить лишнего дискомфорта, Роганов решил обозначить свое присутствие. Мужчина поднялся на второй этаж и легко постучался в спальню. Реакции не последовало, поэтому он позволил себе приоткрыть дверь и, убедившись, что не станет свидетелем недозволенного, распахнул ее до конца. Картина перед ним открылась весьма контрастная. Тима лежал на спине, сложив руки на груди, ровно вытянув длинные ноги — чувствовалась в его позе какая-то строгость и основательность, совершенно не присущая спящим. Разве что вечным сном. На другой половине кровати свернулось клубочком нечто с огненной шевелюрой. Рядом с ним так и хотелось поставить табличку «взрывоопасно». Роганову вдруг пришло на ум, что уличный котенок в мавзолее производил бы схожее впечатление.       Мужчина приблизился к кровати и заговорил приглушенным, насколько это было возможно, голосом:       — Доброе утро, Тимофей Викторович. Хотел обозначить свое присутствие, чтобы не возникло неудобных ситуаций.       Тима «ожил». Свинцовые глаза растерянно уставились в нависшее над ними сухое лицо. Всего секунда на осознание — выражение сменилось мученической усталостью. Если проснулся он, значит, и Поляков тоже. С его то чуткостью! Даже голову поворачивать было не нужно, чтобы почувствовать на себе дикий взгляд Ника. Пробирала до нутра. Тима уже предвкушал нелепую попытка объясниться.       — Спасибо, Михаил Николаевич, — вздохнул парень. Мужчина удовлетворенно кивнул и удалился.       Агрессивное молчание Полякова разъедало кожу похлеще кислоты. Нет, Тиме не хотелось никуда проваливаться ни под землю, ни в другие малоприятные места. Желание было одно: достать из ящика пистолет и пустить себе пулю в висок.       — Ты собираешься что-нибудь сказать?       — Спи мы в обнимку, было бы куда более неловко.       В белобрысую голову полетела подушка.       — Ты издеваешься?! — Никита со злости подскочил на ноги.       Сухие ладони с хлопком накрыли точеное лицо. Тима потер глаза и принялся объяснять:       — Это Михаил Николаевич. По просьбе родителей он приглядывает за домом. Я попытался отказаться от этих благ, но мне ясно дали понять, что я здесь ничего не решаю. Собственно, ни здесь, ни дома, ни где-либо еще. Он озвучил мне свое расписание уборок, а я, дурак последний, забыл записать. Прости, что так вышло.       Никита вроде бы успокоился. Пока он обрабатывал информацию, Тима успел сесть и немного привести в порядок голову после столь волшебного пробуждения. Рано Миричев расслабился.       — Ты же говорил, что находишься в ссылке.       — Мои слова звучали иначе, но суть ты уловил.       — Тогда скажи мне, когда, черт возьми, жизнь в шикарном доме с дворецким стала наказанием?! — возмущение выливалось в повышенные тона.       — Он не дворецкий…       — А кто? Дед Мороз? Его не существует, я проверял.       — И…       — И что? Дом не шикарный? Заливайся, соловей.       Этого Тима и боялся. Больше всего на свете боялся, что его собственные мысли обретут отражение в словах новообретенного друга.       — Я знаю. Я не имею права жаловаться.       — Да заткнись ты, — оборвал Никита. С шумом втянул воздух и зачесал рукой ржавые патлы. — Дай мне поистерить. Не воспринимай близко к сердцу.       Для Полякова все это было дикостью. Для кого-то наказание — для него настоящий рай. С запахом свежесваренного кофе и остывшей пиццы, с мягким ворсом ковров и чистотой, с ощущением безопасности и нужности. Да ему, черт возьми, было просто хорошо здесь! В этом доме, в компании этого пугающе гостеприимного паренька, с полной головой радиоактивных тараканов. «Я не имею права жаловаться» — за вежливой улыбкой, идеальным прикусом, гордой осанкой. «Я не имею права жаловаться» — под маской ледяного самообладания. «Я не имею права жаловаться» — под личиной приторной учтивости. Он понимал в жизни еще меньше чем Никита и не Полякову его за это судить. Только в одной мысли он укоренился окончательно: «Все бред и нелепость». Начиная с их первой встречи и заканчивая сегодняшней ночью. И Никите это нравилось. Нравился Тима, хотя он едва ли мог бы сказать, что понимал его. Но это не значит, что не хотел.       Из задумчивости Ника вывел отчего-то совсем не веселый вопрос:       — Почти смешная история, не правда ли?       На губах сама собой расцвела кривоватая улыбка.