Карточные домики

      За окном вместе с ливнем подкрадывался август. Еще пару дней и июль окончательно передаст ему свои полномочия.       Пока снаружи было ветрено и моросил мелкий дождь, домашнее тепло спасало. Переливы нот повышали стремящиеся за мелкими каплями настроение. Два подростка сидели в гостиной. Проходило обычное занятие: Алекс показывала что-то новое, давала Тиме советы на счет старого… Гитара не могла не очаровать свой душевностью и простотой. Более того, ей удалось растопить лед в отношении родного инструмента Миричева. Он уже не обходил домашнее пианино десятой дорогой. Длинные пальцы вновь вспомнили отзывчивость фортепианных клавиш. Игра дуэтом на столь разных инструментах завораживала.       Так называемый урок проходил в дымке задумчивости. Друзья почти не говорили. Все думали, думали, а спроси кто, что же занимало их молодые головы — не нашлись бы с ответом. Серость дня поглощала целиком и полностью, не оставляя реальности ни кусочка.        Время человеку не союзник. Два часа пролетели стремительно, рассекая тонкими крыльями призрачную идиллию.       — Женя завтра снова уезжает в город… — подумала вслух Алекс. Она неторопливо зашнуровывала кеды и говорила, такое ощущение, тоже с ними.       — … она вся на нервах, и, видимо, мне это передалось воздушно-капельно, — обувь почему-то не отвечала. Зато ответил Тима, который все это время опирался о стенку и наблюдал за занимательнейшим процессом.       — «Снова»… даже не верится. Кажется, я сам только вчера приехал…       Приехал с целью что-то понять, что-то изменить. И что же за два месяца изменилось? Как был великим страдальцем, так и остался. Пока кто-то борется за нормальную жизнь, и делает это с шутками и смехом, он не решается даже родителям позвонить. Они, к слову, за все время ни разу о себе не напомнили, но это не имеет значения. Тима их подвел, а значит, ему полагается делать первый шаг. Нельзя было в тот вечер идти на поводу у эмоций. От него требуют вполне определенных вещей и ждут соответствующих действий, он не имеет права не соответствовать ожиданиям. «Да брось, ты же не железный», — как-то сказал Ник. Именно — не железный. А должен быть. По праву рождения и результату воспитания. То, что он оказался стеклянным — его личная проблема.       — Что с тобой?       Миричев медленно поднял голову, устремив на девушку пугающе пустой взгляд.       — Все в полном порядке.       — Хорошо, — прозвучало вслух, в то время как внутренний голос сказал: «Нужно поговорить с Никитой».       С этим намерением Алекс встала и закинула на плечо чехол с инструментом. В компании Миричева с каждой минутой становилось все тяжелее. Хотелось поскорее сбежать и на пару дней забыть дорогу в дом, за считанные секунды ставший отталкивающе холодным. Девушке хватило сделать пять шагов по улице, чтобы понять: Ник ей нужен срочно. Это-то чудо хотя бы примерно понимало, что на уме у их форточки в январское утро.       Мадам Удача была благосклонна. Из-за угла небольшого соседнего дома показался знакомый силуэт.       «Мне не могло так повести», — пронеслось в ее голове. «Какой сегодня день? Среда».       Ник явно направлялся к другу. Он шел неторопливо, почти полз. Мысли Алекс забегали быстрей. Что-то мучило ее в этой картине. Ей нужно было разобраться во всем, пока парень не поравнялся с ней. «Среда. Сегодня Ник работал. И что? Он часто проводит вечера у Тимы». Что же, черт возьми, было не так?! Мысль стремительно ускользала. Алекс встряхнула головой, в надежде, что это поможет. На удивление помогло — ей удалось ухватиться за ниточку. «Я не видела его дня три, если не больше. Последний раз, он был особенно дружелюбным и терпимым к людям. Такое случается примерно раз в две недели».       Никита приближался. Между ними оставалось метров сто. Алекс нервно схватилась за лямку чехла.       «Раз в две недели… Раз в… Зарплата! Точно. Значит в пятницу он получил деньги. Ходил, светился, потом пропал, теперь же…»       Расстояние уменьшилось вдвое. Если бы не усилившийся мелкий дождь, Алекс бы удалось рассмотреть парня раньше. Тогда бы она увидела…       — Ох, — вырвалось вместе с выдохом.       Его вид оставлял желать лучшего. Насквозь промокшая толстовка, прилипшие к лицу когда-то кудрявый волосы и настолько бледное лицо, что его сложно было различить на фоне серого неба. Он еле волочил ноги, словно тяжелая одежда неумолимо тянула к земле.       «Господи, да он еле живой!»       Парень выглядел хуже, в разы хуже своего обычного состояния. И это после небывалого подъема душевных сил!       Алекс метнулась в сторону парня и схватила его за плечи.       — Ник!       Никакой реакции. Он даже не поднял на нее взгляда.       — Никита!       Ей пришлось встрянуть парня, чтобы он пришел в себя.       — Алекс.? — голос Никиты прозвучал приглушенно, сквозь пелену усталости.       — Что с тобой? Может тебе лучше в больницу?       Он отрицательно замотал головой и проскрежетал:       — Никакой больницы.       «Ну конечно, а чего еще я ожидала?» — в Алекс начинала закипать злоба. У одного на уме черте-что под гордым название «полный порядок», другой через два шага упадет от истощения, но «никакой больницы», третья бьет горшки, а улыбку натягивает, что аж скулы сводит. Еще немного и девушка прикончит кого-нибудь самолично — быть может, смерть одного вправит мозги остальным. Алекс убрала руки с плеч Никиты и сжала кулаки.       — Тогда хотя бы загляни к нам, пусть мой отец на тебя посмотрит. Иначе, клянусь, затащу тебя на прием к врачу силком.       Последнее предложение девушка процедила сквозь зубы. Она честно старалась быть спокойнее, но как можно не злиться, когда близкие люди такие мазохисты? Пришлось глубоко вздохнуть и отойти в сторону. Ник поплелся дальше, будто и не было их разговора. Проконтролировав, преодолеет ли парень отделявшие его от крыльца пару метров, девушка развернулась и заторопилась домой. Она уже промокла, не хватало только гитару испортить. Было бы это ее единственной головной болью…              Не успел Тима поднять крышку пианино, как послышался звонок в дверь.       «Алекс все-таки что-то забыла?» — подумал он.       Не спеша спустившись по винтовой лестнице, парень подошел к двери и провернул защелку. Он взялся за ручку, но открывать не торопился. В его голове пронеслась забавная мысль: «Позвонили всего один раз. Как-то не похоже на моих друзей». Тот, кого он увидел за дверью, действительно не был похож на его друга. У Тимы пропал дар речи.       Ник выглядел, как живой мертвец.       — Привет, — пробурчал он, заходя в дом.       Ноги его подвели. Парень запнулся то ли об воздух, то ли об другую конечность. Расстояние между ним и полом начало стремительно сокращаться. Никита никак не попытался защитится от неминуемого удара. Ладно защититься, он даже не «ойкнул»! Тима резко поддался вперед и поймал друга в полете. Поставить промокший мешок костей на ноги не составило труда. Но стоило ему мимолетом задеть спину Ника, как тот болезненно зашипел.       — Я… — парень показал в сторону ванной.       — Д-да, конечно, — Тима запнулся, потому что не сразу сообразил, что у него спрашивают.       Ник добрел до комнаты и захлопнул дверь.       «Он вообще заметил, что чуть не разукрасил лицом пол?» — подумал Тима, проводив друга взглядом.       Постояв так с минуту, он развернулся на пятках и пошел в гостиную. Мыслей не было ровным счетом никаких. В их с Ником дружбе присутствовала одна неповторимая черта: они так стабильно удивляли друг друга, что постепенно перестали удивляться. «Начали за здравие — закончили за упокой». Они за упокой начали и им же продолжили. Как творилось что-то необъяснимое, не поддающееся логике здорового человека, так и творится. Поэтому сейчас Никита, вылезший не понятно с какого кладбища, ввалился домой к другу и заперся в ванной. Удивлен ли Тима? Нет. Обеспокоен? Да. Но он ничего не может сделать. Во всяком случае пока.       Когда просиживать кресло надоело, Тима переместился на кухню и сообразил им ужин. Потом поднялся на второй этаж и поиграл на пианино. После этого начал что-то читать, хотя было уже не до книг… Время ужина настало и прошло, забрав вместе с собой остатки терпения. Ник так и не выходил. Тима медленно подошел к двери в ванную. Как бы он не прислушивался, различить какие-либо звуки не получалось. Он осторожно постучал костяшками пальцев. Послышалось тихое: «Заходи». Настолько тихое, что сперва Тима решил: «Мне, наверное, показалось». Правда, это не помешало ему открыть дверь. И не помешало об этом пожалеть.       Лучше бы в него выстрелили. Лучше бы избили до полусмерти. Он бы молился любым богам, только бы это оказалось кошмарным сном. Ник сидел на краю ванны в джинсах, опустив ноги в воду, вероятно, теплую. Еще не высохшая толстовка валялась на полу. Ему уже не было холодно, но он продолжал дрожать. Тонкая почти прозрачная кожа обтягивала выпирающие кости. У Тимы свело желудок. И не только от вида болезненной худобы друга. Вся спина Ника была испещрена порезами и ссадинами. Какие-то были более глубокими, какие-то поверхностными. Некоторые были уже обработаны, некоторые еще слабо кровоточили. Никита сидел сгорбившись, вжав голову в плечи, пытаясь спрятаться от себя самого.       Тима не понимал, что ему нужно сделать, что сказать. К горлу подступил ком. В этот раз Нику действительно удалось его удивить.       Он подошел и тихо сел рядом, оставив ноги на кафельном полу. Они смотрели в разные стороны и думали, если вообще мысли мелькали в их головах, о разном. Из-за этого дюжина сантиметров между их плечами казалась зияющей пропастью.       В комнате воцарилась тишина, по совершенству соперничающая только с кладбищенской. Пропасть растянулась на тысячи световых лет, казалось, недавних друзей ничего не связывает. Просто две жизни, просто два человека, с разных планет, из разных галактик, на краю разных вселенных. Они медленно теряли себя в пустоте, пока разум судорожно цеплялся за обрывки воспоминаний. Единственное, что их тогда спасло — оглушающая тишина, а точнее то, что в ней таилось. Это было нечто совершенно особенное, не дающее усомниться в их близости. Больше любых слов они говорили безмолвием.       Будто в подтверждение этого факта Ник ожил. Он вскинул голову и, посмотрев перед собой пару секунд, резко развернул ее в сторону друга. Мгновение, и его лоб упирался в плечо Тимы, а сам он глухо шептал: «Помоги мне».              Миричев вернулся в ванную уже с аптечкой и четким планом, что надо делать. Он аккуратно разложил на краю раковины бинты, перекись, вату и пластыри. От Никиты волнами исходил страх, отставая от напряжения разве что на четверть фазы. Это чувствовал даже такой сухарь, как Тима. Он положил руку на плечо друга, на бледную, почти прозрачную кожу, обтягивающую не столько мышцы, сколько кости. Знакомый жест, знакомо показавшийся порывом весеннего ветерка, а не прикосновением человека.       — Начинай уже.       — Предупреждать о том, что будет неприятно, я не буду.       Оценить степень болезненность можно было по пальцам Ника, которые вцепились в край ванны до белизны. Перекись жгла так, что адское пламя показалось недоступной роскошью. Обычные царапины давались с большим трудом, что уж говорить про до сих пор кровоточащие. Но Тиму уже не смущали ни внешний вид друга, ни его состояние. Понимание того, как нужно себя вести, как действовать, выползло из глубин подкорки.       — Знаешь, в книгах в такие моменты обычно начинают разговаривать, — Тима потянулся за новым куском ваты и перекисью, — не знаю, правда, насколько это может помочь.       — Пустая болтовня… — Ник зашипел сродни перекиси на своей спине, — погоды не сделает.       — Почему же «пустая»? Ты можешь, например, рассказать, что с тобой произошло…       — Ну да, темы увлекательней мы явно найти не в состоянии.       Тима улыбнулся уголком рта.       — Сарказм — признак здорового человека. Хотя в твоем случае это сомнительно. Ты и свои похороны не оставишь без едких шуток.       Никита издал тихий, напряженный смех.       — Зато я точно знаю, что хотя бы одного человека на них это развеселит.       Упоминание похорон не навевало особой легкости, особенно в сложившейся ситуации. Тима сосредоточился на своем деле, больше не пытаясь заговорить. Он ясно дал понять: либо чистосердечная исповедь, либо ничего.       Чуть ослабив хватку бедных пальцев и опустив голову, Ник нехотя начал:       — Ты же знаешь, я работаю, и делаю это не за бесплатно. Те деньги что я накоплю за лето… — парень на мгновение замолчал, потому что впервые в жизни говорил эти слова вслух. — Я живу на них весь учебный год. Конечно, на каникулах я тоже подрабатываю. По мелочи. Все остальное время я стараюсь забивать учебой, чтобы в итоге чему-то научиться, поступить и переехать в другой город. Знал бы кто, как я мечтаю об общежитии… — Ник горько усмехнулся.       Парень сделал паузу, чтобы набраться сил, и дать Тиме обработать болезненный порез.       — Все накопленные деньги прятались, и прятались на совесть. Последнюю зарплату до тайника я донести не успел. У меня не было сил никуда тащиться. Черт, просто не было сил! — Ник на секунду закрыл лицо ладонями, прежде чем зарыться пальцами в волосы, убирая их назад. — Поэтому я спрятал их у себя в комнате.       Парень замолчал, потому что почувствовал, как Тима замер.       — Нет… — вырвалось у того. — Только не говори, что…       — Именно. Только заметил я это не сразу. Как-то вернувшись домой после работы, я застал дядю и всю его шайку алкоголиков на кухне. Около пяти человек сидели в грязной, провонявшей комнате, всюду валялись бутылки, осколки. Они напивались во вторник вечером. В нашем доме, в моем в то числе! Раньше такого не случалось, милый дядюшка еще соблюдал какие-то рамки. Не составило труда сложить два и два. Я кинулся в комнату, и, естественно, ничего не нашел. Ни копейки.       Испещренные венами руки жили своей жизнью, пальцы норовили разодрать только-только покрывшиеся коркой раны на запястьях. Сколько укусов покрывали кожу, сколько криков впитали вены!       — До сих пор не понимаю, чем я думал. Представляешь, мне приспичило услышать объяснение! Объяснение, зачем отбирать у меня единственные средства к существованию. Зачем издеваться надо мной. Зачем ежедневно доказывать мою никчемность. Какой же я идиот!       Ник надрывно засмеялся. По ладони потекла кровь.       — Они ржали надо мной, как больные кони. Им было весело наблюдать за разъяренным мальчишкой, слышать претензии в сторону взрослого, в конец пьяного человека. Дядя замахнулся бутылкой, я попятился. Вот смех! Но им веселья было недостаточно. Один меня толкнул, другой поставил подножку… а на полу стекло, сплошное стекло! Я катился, собирая каждый гребанный осколок…       Все тело, казавшееся сейчас таким хрупким, нечеловечно трясло, Никита сбивался то на шепот, то на крик.       — В меня… В меня ни раз прилетали бутылки, я получал по голове, в живот, но так, как сейчас… Я не мог пошевелиться, не мог встать, не мог… не мог… Больно, как же было больно…       Дрожь волной прошлась по телу парня.       — Как же я его ненавижу! — он закричал, срывая голос. — Я ненавижу его! Его и себя!       Никита со всей силы ударил кулаком стену перед собой, оставляя на кафеле кровавую трещину. Боль отрезвляет. Но недостаточно. Пальцы зарылись в спутанные волосы, он прикусил губу, пытаясь сдержать новый крик. Нельзя издавать громких звуков, иначе будет только хуже. Это закон, это табу, Ник его усвоил очень давно. Но уже не было сил держаться. Ни за законы и ни за свою жизнь.       Никита так и не позволил себе закричать. Он почувствовал невесомое кольцо рук вокруг своих голых плеч и еще сильнее зажмурил глаза. Его трясло, как проклятого, в чьих-то несмелых объятиях — ну и пусть. Пусть! Пусть на одно мгновение его ужас разделят вместе с ним.       

***

      Сумерки уже сгустились, когда жизнь перебралась на кухню. Перебинтовать раны на спине оказалось той еще головоломкой, но несколько дюжин пластырей изрядно помогли делу. Ник сидел за столом и наблюдать за возней друга на кухне. Тима так ничего и не сказал. Просто выслушал и помог успокоиться. Безусловно, парень был рад, что его еще раз не обозвали законченным идиотом, но недосказанность здорово щекотала нервы.       — Прости за стену, — Никита опустил взгляд на разбитые костяшки. В кои-то веки ему было стыдно.       — Ничего, бывает, — успокоил друг, накладывая что-то в тарелки.       Никита отвернулось к окну. «Звучит неубедительно», — подумал он. Через несколько минут на столе уже дымились макароны по-флотски. От кружек с черным чаем поднимались завитки пара.       — У тебя начинает входить в привычку меня подкармливать. Как полуживую дворняжку, — беззлобно усмехнулся парень. — Спасибо тебе, правда. Но кончай заморачиваться.       Тима промолчал. Закончит он, как же. Фотографию Миричева можно было смело клеить в словарь под словом «заморочка». Его просили не делать ничего, а он смотрел на друга и понимал, что делает недостаточно. Ему хотелось рвать и метать от одной только мысли — узнай он раньше, смог бы не допустить всех этих кошмаров? А если бы действительно смог? Еда вставала поперек горла. Может, позволь Никита поглубже заглянуть в свою жизнь, у него было бы на десяток ран меньше?       Поляков практически не отрывал взгляда от окна. На улице было темно, дождь недавно прекратился, оставив на память о себе серебристые нити стекающих капель.       — Какой бы сомнительной личностью ты ни был, сомневаться в твоем умении готовить не приходиться, — то ли комплимент, то ли попытка вернуться к юмору.       Улица окунулась в беспросветную темноту. Мир тонул, утягивая за собой без разбору и крыс, и капитанов.       Внезапно черные бархат прорезала вспышка света. Губы Ника дрогнули в улыбке. Непогода не отступила, она лишь затаилась, собирая силы для настоящей бури. Он любил грозу. Когда снаружи все бушевало так же, как внутри, становилось легче. Стало интересно, что по этому поводу думает Тима. Повернувшись, наконец, к другу, он осекся. Парень сидел с идеальной осанкой и ковырялся приборами в нетронутой еде. Чай не уменьшился ни на глоток. К сердцу подкралось противное, слишком знакомое, чувство. Ник осторожно отложил вилку и опустил ладони на край стола. В доме что-то скрипнуло. Поляков чуть поддался вперед и в полголоса позвал:       — Тима?       О том, что его услышали, парень догадался по рваному вдоху.       

Чтобы узнать расстояние от молнии до грома нужно подсчитать сколько секунд между ними и умножить на скорость звука.

      Тима швырнул приборы на стол и вскинул голову. Взгляды скрестились, Ник в ужасе отшатнулся. В свинцовых глазах бушевала гроза. Они метали молнии.

Раз.

«Что случилось?!»

Два.

«Как я мог не заметить?»

Три.

      Голос Тимы был оглушительнее грома, хотя ни на герц не выше обычного.       — Скажи мне, чего ты ждешь?       — Я…       — Нет, правда, чего? Пока твой дядя пустит тебя на закуску к водке? Так до этого недолго осталось, — в голосе засквозило отчаяние — Почему ты не позволяешь себе помочь? Знал бы я, насколько все плохо, давно бы что-нибудь придумал! В конец концов, дом большой, что мешает тебе ночевать у меня?       Но нет. Лучше продолжать методично издеваться над собой и надо мной, кусать себе руки, голодать и получать от любимого дяди.       Криками Никиту не напугать, зато тихой правдой — запросто.       — Чудес не бывает. К тому же, помнишь: «Бога нет и вселенная не бесконечна» — ты сам показал мне эти строчки. Так на что ты надеешься?       «На что ты надеешься? — било набатом — На что?».       — Я хочу помочь. Нет, не просто хочу — могу. Наверняка могу! Так почему ты не даешь мне эту возможность?       Он запинался, он захлебывался эмоциями. Он не привык чувствовать, а сейчас его разрывало изнутри.       

Чем ближе к грозе, тем опаснее.

      А что делать, если она внутри?       А что делать, если она в глазах напротив?       Никите было страшно, плохо и страшно, он сжался, снова хотелось кричать и рвать волосы, хотелось спрятаться, хотелось исчезнуть… В воспаленном сознании всплыла фраза: «Бога нет и вселенная не бесконечна».       Цитата из полюбившейся Тиме песни. Продолжение звучало так:       »…Перекрестись и жди чуда,       А тот, кто разбился в автокатастрофе,       Наверное, просто иконку перепутал…»       Автокатастрофа.       

Раскат грома. Молния попала прямо в цель.

      По оголенным проводам пустили ток и швырнули Никиту в их объятия. Больше он себя не контролировал. Тело билось в электрических конвульсиях. Он метнулся к входной двери, и дом сотряс хлопок. Воздух искрился. Тишина грохотала.