Карточные домики

      Какой же Бестужевск с утра прекрасный. Легкий туман, тишина на улицах, свежий воздух. В кармане плеер, в наушниках любимая музыка — а жизнь не такая уж и гадость. Разогнаться бы посильнее, да отпустить руль. И голова такая чистая-чистая, ни одной поганой мысли. Постиг бы он раньше искусство равнодушия, как легче бы дышалось.       Поляков подъехал к пиццерии и резко затормозил. Внутри уже ждал недовольный с самого утра начальник. «Да кто вообще заказывает такую еду на завтрак?» Помимо пицц была еще убогонькая шаверма — не конкурент ларьку у остановки междугороднего автобуса. И того позиций в меню всего две. Доставщиков, кстати, тоже.       Первый заказ. Отвез. Забрал деньги. Вернулся. И так весь день. Никаких перерывов на обед. Для его начальника законодательство по этому поводу — шутка. «Если по закону, то платить буду в два раза меньше». «Куда меньше, и так ведь сущие гроши». В целом то хватало, но Нику копить нужно на весь учебный год, а в перспективе и на общежитие, пока в другом городе халтуру не найдет.       После трех часов уже и музыка раздражает, и скучные улицы. В животе ничего кроме утренней овсянки.       После пяти хочется вскрыться. Тело отказывает от такой нагрузки. Спину выворачивает, мышцы ломит. И постоянно какой-нибудь шрам напоминает о себе. А у Никиты их много. «Валить надо с этой работы», — подумывает он.       «Последний», — звучит слаще меда. Всего-то девять часов пробатрачил. Все мечты только о теплом душе и куске хлеба с кофе.       «Свободен», — перекатывает Никита на языке и передает купюры начальнику. Тот что-то вроде бы говорит, но его уже не слушают. Мыслями парень не здесь.       Он думает о доме. Да, действительно «доме». Не о халупе, где можно переночевать, а о месте, куда ты с удовольствием возвращаешься уставшим. Где ты сможешь расслабиться и не прислушиваться к скрипу половиц на лестнице. «Как минимум, потому что живешь на первом», — шутка глупая, а Нику все равно смешно. Он крутит педали и, не взирая на усталость, улыбается. Можно и веселым побыть, пока никто не видит.       Парень сворачивает за маленький домик с деревянным забором и видит в конце улицы старушку с двумя огромными пакетами. Даже со спины она кажется знакомой. Признать в милой немолодой даме свою бывшую соседку труда не составляет. Старушка всегда вызывала у Никиты теплые чувства. Спрыгнув с велосипеда, на ватных ногах он подходит ближе.       — Мария Федоровна, чего вы тащите такие тяжести? Давайте я помогу.       — Здравствуй, Никитушка! Спасибо тебе, мальчик.       Ник перенял у нее из рук пакет и чуть не рухнул вместе с ним. «Стальная женщина». Ну либо он хлипкая коряга. Повесив оба груза на руль велосипеда, они, не торопясь, пошли дальше.       «А она ничуть не изменилась», — со странным удовольствием отметил парень. Все та же кичка полностью седых, но удивительно густых волос, полоски морщинок около проницательных глаз, тот же строгий стиль в одежде.       — Как ты, в порядке? Новость то действительно ужасная.       Никита ничего не понял.       — Вы о чем?       — Как же, не слышал еще? Илюшку-то закрывают по двести тринадцатой.       Печально было думать, что у старушки маразм, но иного объяснения Ник не находил. «Хотя, если честно, как-то все равно». Он скорее умом понимал, что это грустно, чем по-настоящему что-то чувствовал.       Мария Федоровна недовольно покачала головой и начала рассказывать:       — Дядя твой в пивной драку учинил. Пьяный был в мусор, с другим таким же во мнении не сошелся, ну и пошло-поехало. Там и работнику досталось, и еще одного несчастного зацепило. Ладно бы на кулаках подрались, может принудительными все и закончилось. Но в ход пошли розочки и столовые приборы, так что статья резко ужесточилась. В общем, когда Смирнов приехал, они уже валялись на полу в крови и с хлюпающими кашами на лицах.       Она сделала небольшую паузу, чтобы Никита переварил услышанное. Такие тонкости она благодаря старым связям знала — лет двадцать назад старушка с проницательными глазами и хитрым прищуром в местном отделении полиции работала. По этой же причине за подробностями она в карман не лезла и выкладывала все как есть. Не из жалостливых Мария Федоровна. Хотя года чуть смягчили ее нрав.       — Я сразу как узнала, пошла разбираться, что по чем — не чужие все-таки люди. Помню, как они с Колькой еще пешком под стол ходили. Да, судьба у них обоих, конечно… Хорошо хоть бабушка с дедушкой твои давно померли, своих детей хоронить не пришлось.       — Хоронить? Его убили, что ли? — эту бы надежду в голосе себе поглубже засунуть, где ни одна живая душа ее не найдет. Такие вещи от людей прятать надо, они их не понимают и никогда понять не смогут.       — Нет, слава Богу! Так, нос сломали, пару зубов выбили, да лицо исполосовали. Он еще легко отделался — второй без глаза остался. Но им теперь обои тюрьма светит, минимум месяцев на шесть. И то, если вести себя прилежно будут.       Поляков признал в себе отвратительного человека и поблагодарил звезды за свалившуюся радость. Кажется, впервые за долгое время глубоко внутри что-то откликнулось. Ему было не плевать и ему это не нравилось, хотя новость в определенным смысле и была хорошей. Ник боялся растерять то равнодушие, с которым так мирно уживался последние дни. Боялся он, кстати, абсолютно зря. Неравнодушие душит, а равнодушие вызывает привыкание. Только если первое можно побороть глотком свежего воздуха, то со второго слезть сложнее, чем с тяжелых препаратов.       — Никитушка, ты только Илью не проклинай, не бери лишний грех на душу. Ты отца потерял, а он брата, вам обоим тогда было друг не до друга. Только ты смог человеком вырасти, а Илья наоборот — из-за алкоголя всю человечность растерял.       — Я атеист.       — А я при союзе росла, тебе лучше не знать, во что я верю. Но как хорошего человека прошу — будь лучше своего дяди.       Он ничего не ответил, но и возражать не стал. Колеса крутились, велосипед поскрипывал, на улице встречались редкие люди.       — Тебе скорее всего назначат временного опекуна. Нет у тебя кого на примете? Что б не с улицы человека дали, а знакомого да проверенного.       — Нет. Никого.       Мария Федоровна тяжело вздохнула. Побарабанила пальцами по круглому подбородку и произнесла:       — Плохо. Я, конечно, чем смогу — помогу, но это не мой профиль, там у меня знакомых мало.       — Спасибо вам. Огромное, — Ник не преувеличивал. Они же фактически чужие друг другу люди. Ему очень повезло, что Мария Федоровна — человек старой закалки.       И все-таки услышанное нужно было понять, принять и обработать, а это требовало времени. Не каждый день так резко жизнь меняется. Пока хотелось сметить тему, оставив информацию усваиваться.       — У вас-то как дела? Время позднее, а вы одна кирпичи домой тащите.       — Главное, что не в Кирпичи! — глухо рассмеялась старушка. «Непревзойденная Бестужевская классика», — испытал удовольствие парень. Вопрос же Мария Федоровна интерпретировала по-своему.       — Пусть только попробуют на меня напасть! Я им такую жизнь устрою — нары сказкой покажутся!       Улыбка тронула губы Ника. «Очаровательная все-таки личность», — подумал он.       — Да нет, я не про это. Неужели некому вам помочь? У вас же постоянно полный дом родственников.       — Ох, если бы. Дети разъехались, кто куда, а внучки теперь только на лето приезжают. Да каникулы, вон, заканчиваются уже.       В мгновение ока Мария Федоровна из бывалого следователя превратилась в любящую бабушку.       — Они мне, можно сказать, еще и медвежью услугу сделали. Я теперь нарасхват.       За новостями города Ник не следил от слова совсем. Спрятался в своей крепости под названием «Тимин дом» — маленьком мирке, где значение имеют только прямолинейная пацанка, дружелюбная блондинка и странный паренек, ставший слишком родным.       — Я снова ни сном, ни духом, — голос звучал виновато, будто он стоит у доски и в очередной раз не может ответить на вопрос учителя, возлагающего большие надежды.       — Никитушка, Никитушка, — старушка с укоризненной улыбкой покачала головой, — что с вас возьмешь — юность!       — В начале лета мои внучки по всему городу разнесли слухи о том, какая вкусная у меня выпечка. В один из дней ко мне ворвалась Ленка, говорит: «Любовь к старшему поколению, это, конечно, хорошо, но врать то зачем? За сорок лет ни разу не видела, как ты что-то печешь!» Она права была. Мы с ней с тридцати лет знакомы и ни разу в жизни я не угощала ее. Стыдно признавать, но я всегда считала, что стоит кому-нибудь узнать о моих кулинарных способностях — репутация в рабочих кругах будет запятнана. А на пенсии я наконец-то смогла позволить себе оторваться. В общем, Ленка попробовала и обиделась на меня на неделю. «Несправедливо, — говорит, — такую вкуснотищу столько лет от меня скрывать было!» Потом Ленка рассказала Светке, та Игорьку — знаешь, наверняка, как это у нас бывает. И вот, почти весь город теперь заказывает у меня пирожки, булочки и печенье по поводу и без.       Как бы она не старалась казаться недовольной, Никита ясно видел — Мария Федоровна в полном восторге. Она прожила яркую достойную жизнь, а на старости лет занялась милым сердцу делом — разве тут есть место для грусти?       — Пока внучки у меня гостили, они мне и помогали. В магазин за продуктами сходить, на дом заказ отнести, если кто сам забрать не может. Представляешь, бывало, даже из соседнего города звонили, спрашивали, нельзя ли к празднику пирогов заказать. И как тут откажешь?       — Меня не деньги заботят, мне-то есть на что жить. Хотя, чего уж душой кривить: приятно, конечно, детям лишнюю копеечку отправить, за что они меня ругают вечно, или внучкам хорошие подарки купить. Да и городок наш облагородить бы не мешало — а тут такая возможность поднакопить, подсобрать и заняться настоящим делом!       «Так не бывает. Такие люди только в детских сказках существуют», — не верил Ник. А в этой старушке было столько энтузиазма, столько сил бороться за свои цели, сколько у парня за всю жизнь не собралось бы.       — Но неделю назад они уехали к родителям, и я перестала что-либо успевать. Я ж тоже не молодею…       «Спорно», — подумал парень.       — Придется теперь от заказов отказываться, — грустно вздохнув, заключила она, — или помощника искать. Да с улицы брать не хочется — доверия мало. Мало ли кто на меня зуб точить может.       Удивительный человек, поистине удивительный. Сочетать в себе издержки работы в органах — бдительность, недоверие — и при том не потерять желание делать людям добро — нужно быть невероятно сильной личностью. Старушке за семьдесят, а жизнь для нее только начинается. «Где этому учат?» — Полякову ваш Хогвартс бесплатно не сдался, научите человеком хорошим быть.       Они свернули на нужную улицу, и Никита увидел дом Марии Федоровны. Маленький, серо-зеленый, с двускатной крышей и аккуратным деревянным забором по периметру — чувствовалось, что у этого дома есть душа. От одного беглого взгляда на белые занавески вечер стал приятнее. Дальше по улице стояла безжизненная, начавшая гнить развалюха, от которой несло водкой и безнадегой. На этот сарай даже смотреть не хотелось, не то, что переступать его порог. Ник попереводил взгляд с минуту и решил: «Чем черт ни шутит, надо рискнуть».       — Слушайте, Мария Федоровна, а не возьмете меня в помощники?       Вариант то замечательный по всем параметрам. Эта старушка ему импонирует. Он ей, вроде бы, тоже. Наконец-то можно будет оставить эту несносную пиццерию — все равно ведь не будет успевать совмещать работу с учебой. Тем более, хочет Ник того, или нет, в дядин дом вернуться придется, как только Тима уедет. Да и не стоит говорить, что идти теперь надо будет двадцать метров, а не добираться на другой конец города.       Они остановились около калитки, старушка задумчиво на него посмотрела. Ее глаза — рентгеновские лучи, что проникают глубоко под кожу и выдают всю подноготную. Нику стало неуютно под пристальным взглядом. Он продолжал смирно стоять, не разрешая себе дрогнуть. А ему ох как хотелось.       — Почему бы, собственно, и нет? Я позволяю себе думать, что неплохо тебя знаю. Мальчик ты хороший, ответственный.       «Да ладно, сработало что ли?» — Ник был порядочно удивлен, хотя, казалось бы, сам ведь предложил.       — Только ты учти, я много платить не смогу. Зато с удовольствием буду обедом угощать. Ты вон какой костлявый, тебе не помешает.       «В чем подвох? Мне судьба однажды выставит неподъемный счет за этот день?» Не верил он, что все вдруг может стать неплохо.       — Мне вполне подходит. Тогда договорились?       «И вот сейчас что-то произойдет…»       — По рукам, — коротко ответила Мария Федоровна и улыбнулась. Морщинки разбежались от глаз в разные стороны. Может, в молодости она была красивой — сложно сказать. Зато сомнений не оставляет: пожилую даму милее невозможно встретить.       Никита помог ей занести пакеты с продуктами в дом. Перед уходом Мария Федоровна сказала:       — Приходи завтра, часиков в десять и все обстоятельно обсудим. Ты же сможешь?       — Да, шеф!       — Льстец, — с осуждением проговорила старушка и захлопнула входную дверь. Побыстрее, чтобы мальчишка ее улыбки не заметил.       А Никита заметил. И почувствовал себя главным озорником района. Запрыгнул на велосипед и поехал в ночь улиц. Стоит уточнить: какими бы волнующими новостями не был наполнен этот вечер, Ник не чувствовал себя счастливым. Потому что боялся. Потому что не верил до конца и никогда не поверит. Спроси у него сейчас кто: «Ты счастлив?», — Никита незамедлительно бы ответил: «Да». Он понимал, что так должно быть, просто ничего не чувствовал. «Не беда», — заключил парень. И на распев:       — Неприятность эту, мы переживем…       

***

      Дверь Поляков открыл своим ключом, а двухколесного коня припарковал рядом с домом. Конечно, оставил на привязи — любимый все-таки зверь. Над спинкой оранжевого кресла виднелась копна белесых волос. На возню в прихожей Тима никак не отреагировал. Ник прошел в ванную, чтобы сполоснул руки. Над раковиной висело большое зеркало, смотреть в которое он привычно избегал.       Ник щелкнул выключателем — Тима все еще сидел неподвижно. Парень решил — грех упускать такую возможность. Да и больно хорошее настроение у него было. В чем Никита достиг настоящих успехов — тишина. Годы жизни под угрозой избиения «потому что о тебе вспомнили» дали свои плоды. Подкравшись к креслу незамеченным, он аккуратно облокотился на спинку и наклонился к другу.       — Бу, — прозвучало около уха.       Тима дернулся, но не издал не звука. «Четверочка с плюсом за самоконтроль», — уважительно оценил друг.       — Убить бы тебя за такие шутки, — голос обдавал январской стужей.       Ник фыркнул и оставил поцелуй на снежной макушке. Видимо, чтобы окончательно выбить Тиму из колеи. После чего обошел кресло и равнодушно бросил:       — Убей.       Плюхнуться на диван оказалось большой ошибкой. Стоило забитым мышцам получить поблажку, как они отказали окончательно. Никита почувствовал себя амебой. Речь об ужине и теплом душе уже не шла. Ему бы только устроиться поудобнее и забыться. Все остальное подождет до утра.       Прежде чем спрятать отключающуюся голову в сером капюшоне любимой толстовки, он бросил беглый взгляд на друга: тот читал какой-то толстенный старый талмуд. И, судя по состоянию полной погруженности, читал не первый час.       Как только Ник оказался в горизонтальном положении, время пошло на минуты. Он вытащил руки из рукавов и скрестил на груди, полностью прячась в своем коконе-толстовке. Спросить, как прошел первый после безумных происшествий рабочий день, Тима не успел.              Уставшая гусеница с тяжестью в конечностях проснулась бабочкой с болью во всем теле. Причем проснулась не самым приятным образом: ткань толстовки зацепилась за корочку раны на спине. Из горла вырвались хрипы. Сон как рукой сняло. «Ни утро, а мечта, » — с сарказмом подумал Ник и заставил себя сесть. Вылезать из кокона не хотелось. В гостиной было подозрительно темно — Никита покосился на огромные окна. То ли солнце еще не встало, то ли уже село, то ли его сожрал крокодил.       — Класс, — Ник со злостью сунул руки в рукава, — я выиграл эту жизнь.       Парень снял капюшон, как бы во всеуслышание провозглашая: спать он больше не намерен. Приятно было тешиться мыслью, что это целиком и полностью его решение.       Никаких тепленьких лучиков рассветного солнышка и пенья птичек. Только тусклый свет, падающий из столовой через проемы между дизайнерскими колоннами. Ко всем прочим радостям, Ника еще и морозило. Он укутался в плед, который до сих пор сохранял в тепле его ноги, и недовольным мотыльком поплелся на свет.       За столом сидел растрепанный, как воробей, и поглощенный чтением Тима. Ник бросил взгляд на часы. «Четыре гребанных часа утра», — ему хотелось убивать. Квинтэссенция всей озлобленности этого мира пошла рыться в съестных запасах.       — На тебя бутерброд делать? — не оборачиваясь пробурчал парень.       Ответное «угу» казалось апофеозом отрешенности. Ник прекрасно понимал, что трогать друга, пока тот не дочитает главу — дело гиблое. Правда, желание нахамить от этого никуда не делось.       Единственная на всю комнату горящая лампа висела над столом. Ее хватало, чтобы читать в непосредственной близости, и не более. Конечно же Ник решил, что он слишком сильный и независимый. Не включать же в самом деле что-нибудь еще! Ранний завтрак — поздний ужин готовился с любовью и тихими матами.       Сделав бутерброды и разлив по чашкам какую-то непонятную бурду из заварочного чайника, он уселся напротив друга. Посильнее завернулся в плед и принялся ждать.       Прошло пару минут. Тима с удовлетворением вложил длинную закладку между пожелтевших страниц и поднял на друга воспаленные глаза. Изучил Ника, потом стол, и вернул взгляд на живое доказательство фразы «утро добрым не бывает».       — Спасибо, — за все и ни за что конкретное.       — Ты вообще спал?       — А сколько сейчас?       — Ясно.       Ник начал медленно, даже с какой-то пассивной-агрессией, жевать бутерброд.       — Только попробуй еще хоть раз предъявить мне за мой режим.       Тима закусил губу, в жалкой попытке подавить улыбку. Если непроснувшегося друга пробирала ненависть ко всему живому, то не спавшего парня, напротив, все чрезмерно веселило.       Только откусив от ломтика хлеба с сыром и колбасой, Тима понял, как ужасно проголодался. Он не скрыл блаженного мычания.       — Святые, как же вкусно! С утра ничего не ел…       Ник покачал головой и процедил, в продолжение угрозы:       — Только попробуй.       Не отрывая взгляда, он сделал глоток, как он думал, черного кофе, и закашлялся. Вместо божественного бодрящего напитка, на который он так рассчитывал, в чашке оказалось сомнительное пойло. Снова.       — Что это за гадость?!       Тима удивился и последовал примеру друга.       — Ничего не гадость. Это пуэр. Просто слишком крепкий.       — И сколько ты заваривал этот чифирь?       — Эм… — вопрос заставил Тиму здорово задуматься. — Давай восстановим события. Я проснулся — тебя уже не было. Сходил на пробежку, позавтракал, пошел в магазин к Вайетам. Разговорился с ними, Марк посоветовал мне книгу, — парень постучал пальцами по старому изданию, — я вернулся домой. Поставил чай завариваться и решил начать читать…       Никита лишь тяжело вздохнул. Сейчас он скорее походил на судью с пледом вместо мантии и чашкой-молотком. Служитель закона в очередной раз наблюдает, как до обвиняемого наконец доходит весь ужас содеянного.       — Суд признает вас невиновным по причине неадекватности. В вашем случае помешательство на чтении вполне можно считать психологическим отклонением.       Более ехидно Ник добавил:       — Еще мы очень надеемся, что вы не собираетесь провести последние дни вашей «ссылки» уткнувшись в эту ветошь. При всем уважении, — последнее парень добавил, чтобы показать: это все шутки и ничьи чувства задеть он не хочет.       — При всем уважении, господин судья, эту «ветошь» ценит весь мир, в отличие от вашей персо…       — Тима! — оборвал-предостерег его Никита, не давая сказать то, за что потом явно придется извиняться. Шути — не шути, а тема все равно болезненная. Ник быстро понял, что лезть в это не стоило.       — Со мной по утрам тяжело…       — Не стоит. Оба вспылили.       «Отлично, просто прекрасно. Только ссоры этому утру и не хватало».       Никита принялся молча доедать бутерброд, запивая его странной жижей. После третьего глотка она перестала казаться такой уж отвратительной. После пятого и вовсе сделалась неплохой.       — Кстати, это наш самый длинный разговор за последнее время, — как бы невзначай заметил Тима.       Даже помятый и с красными капиллярами он умудрялся пить чай изысканно. Безупречная осанка, никаких локтей на столе — светское общество здорово вымуштровало его. У обернутого в плед и согнувшегося над тарелкой Никиты это, как обычно, вызывало восхищение напополам с возмущением. Потому что Тима даже дома не мог расслабиться и побыть нормальным человеком. В нем всегда хотели видеть только глянцевый фантик, а что там внутри — никого не интересовало. А Ника интересовало, только он опоздал.       Вот и нашлось русло, в которое парень смог направить свою предрассветную злобу. Помогло: бурные воды в душе постепенно успокаивались.       — Со мной все ясно. Как у тебя то день прошел?       Ник отложил половину бутерброда, сделал большой глоток подозрительного напитка и поежился. После этого последовал отнюдь не краткий, зато самый честный рассказ.       Искреннее эмоции то были, или наработанные многолетним опытом, но реагировал Тима очень вовремя на протяжении всей истории. То его глаза округлялись, то брови сползались к переносице. Пару раз он даже открывал рот, намереваясь что-то сказать, и тут же сжимал губы снова.       — Так что завтра решиться, каким будет мой последний школьный год.       Тима слегка прищурился, прежде чем выдать:       — Даже если поверить в то, что тебе повезет с опекунами… Ты же понимает, что твой дядя может выйти прямо перед экзаменами?       — Вот же… — Ник шумно втянул воздух, — нет, об этом я не подумал.       Вдруг Нику в голову пришла одна мысль. Ужасная, но придающая уверенности в завтрашнем дне.       — Нет. Он не выйдет через полгода. Мой дядя прогнил до мозга-костей. Такого человека ничего не исправит, даже тюрьма. Это жестоко, но это правда. И не суди меня. Сам знаю, что последний мудак.       — И не собирался. Я рад, честно рад, что все так обернулось.       «Честно… ни разу ни честно». На сердце все равно оставался противный осадок. Бороться с собой после трех месяцев не осталось сил.       — Окей, ладно, может я испытываю не только радость. Поэтому мне стыдно, и я пытаюсь найти причину, которая бы оправдывала мои эмоции.       Парень откинулся на спинку стула и на мгновение закрыл лицо ладонями. Стремительно их отнял и уложил на край стола. Ровный голос начал:       — Вот твой дядя. Да, он угробил свою жизнь, попутно и тебя под землю затащить постарался. На заборе около Кирпичей написано: «Алкоголь удел слабых». Последствия его действий, заставляют меня почти его ненавидеть, но… слабость же не делает человека плохим? Другой пример — я и мои родители. Бизнес цветет и пахнет. Вот только они дела в девяностые начинали, я даже представить боюсь, чего им это стоило. И в работу, и в семью старались — и что из этого вышло? Вышло больное чудище, которое даже на друзей своих страх наводит. Еще и неблагодарное. Не питаю я к ним тех чувств, что должен. А они ко мне. Мы за два месяца ни разу не созвонились, о чем вообще речь? Мы не лучше твоего дяди, а он не хуже нас. У всех свои ошибки и свои достижения. Тогда как, скажи мне, как можно кого-то судить? По каким критериям? Да и почему решаем мы? Выходит, нет людей ни плохих, ни хороших. Есть только жизнь, а как ее жить, я так и не начал понимать.       На друга смотреть не хотелось — слишком уж Тима опасался увидеть в чужих глаза смешок. Он позволил мгновению еще немного потянуться, а потом взял себя в руки. Явно перенятым у Ника жестом зачесал волосы назад и легко улыбнулся.       — Что-то меня занесло. Не обращай внимания.       Никита не послушался.       — По аналогии и Мария Федоровна становится не таким уж божиим ангелом, — серьезно рассудил парень. — Сейчас она печет пирожки, а раньше служила в органах. Кто знает, может по ее вине сейчас в тюрьме сидит невиновный. А может, она порежет меня на партию пирожков — подозрительно хорошо все складывается. Кто знает…       Слова возымели нужное влияние.       — У тебя входит в привычку полагаться на сомнительных незнакомцев.       То ли чай был таким согревающим, то ли Тима улыбнулся так искренне — Ник почувствовал, что плед ему больше не нужен. Почему-то вдруг стало тепло и спокойно. И отчего раньше эта улыбка только морозила?       «А ведь у Тимы душа нараспашку, — внезапно осознал Никита. — Как до меня раньше не дошло?! Это же еще один рубеж».       «Он ко всем руки тянул, всем помочь хотел. Да только его по этим рукам либо били, либо с усмешкой зависимости в ладони вкладывали — а что это значит так никто и не объяснил. Вот он за ответом в литературу и пошел. Так и остался: с сигаретой в одной руке и книгой в другой. Воистину скипетр и держава нашего времени». Еще один глоток пробирающей до нутра жидкости. Еще одна мысль громом среди ясного неба. Как бы близко ты не общался с человеком, хоть живите в одном доме — все чужие мотивы узнать невозможно. Тем более понять. С собой бы для начала разобраться, что уж говорить про других.       Тима тонко чувствовал окружающий мир. Ник никогда не пытался залезть так глубоко. Поэтому эпитеты и метафоры, что сейчас кружили в голове, заставляли здорового напрячься. Это было несвойственно ему. Другу — да, но не ему.       — Что-то я как-то странно себя чувствую…       Подозрительный взгляд пробежался по комнате, которая стала какой-то чуднóй. Тима издал невнятный звук — вроде бы согласился. Сам горе-бариста ощущал, как на него накатывает странное возбуждение. Все чувства обострились, появилось желание обгонять пули, сворачивать горы и сражаться со всем миром.       — Я, кстати, не уверен, что пуэр можно заваривать так долго…       — О боже. Мы что, обдолбались чаем?