Карточные домики

      — Алло.       — Привет, мама.       — Здравствуй.       — Как дела? — глупо.       — Пустое. Почему не звонил раньше?       — Мне казалось, вы не хотите со мной разговаривать.       — Родной, креститься в таких случаях надо.       — А вы чего не звонили?       — В воспитательных целях. Да и дела, сам знаешь.       Он ждал. Еще хоть чего-нибудь. Тщетно.       — Я могу вернуться послезавтра?       — Ты мог вернуться и раньше.       Головой об стенку. Обидно.       — Ну-ну, в твоем молчании слишком много недовольства. Мог бы и сам догадаться.       Тима так устал от этого бреда. Сейчас бы все принять, на всякий случай извинится и положить трубку. Не важно, кто из них аномалия. Пусть, проблема в нем. В нелепой робости. В максималистском восприятии мира. В бешенных радиоактивных тараканах в голове. Такой вот он. Парадоксальная — как назвал его Никита под пуэром — «тучка с придурью». Но даже таким он кому-то нужен.       — До встречи послезавтра.       

***

      — Почему Женечка не отвечает? Потому что она идиотка! — выплюнула в динамик Алекс.       — Все в порядке?       Больше неразумных вопросов этому часу!       — Нет.       Алекс сбросила звонок и швырнула телефон на кровать.       — Да пошли все к черту.       Дверь распахнулась с такой силой, что удар о стену сотряс весь дом. Девушка пересекла коридор стремительным шагом. Сейчас бы выбить к чертовой матери Женину дверь. Потому что она не просто комнаты разделяла, она лезвием гильотины сросшиеся жизни на части резала. Сквозь кожу, кости и нервы. Больно.       Когда семья возвращается с похорон, на которых тебя не было, готовишься к худшему. К рыданиям, истерикам, сорвавшемуся голосу, тихим слезам. Но не к хлопку двери перед носом. Не к молчанию.       Паша ходил, как пришибленный. Женя сразу спряталась в своей комнате, не обронив даже сухого приветствия.       «Тебя с нами не было», — в каждом невысказанном слове.       «Почему тебя с нами не было?»       Алекс едва знала Вику. Жене нужно было побыть с семьей. Паше с друзьями. «Я там не нужна». Или она опять ошиблась? Очередной просчет, очередной косяк. За девушкой их столько — можно свой наркокартель открывать.       Женя опять закрылась от нее, будто Алекс — голодный дикий волк. А волк не то, что съесть не хотел — ему бы клубочком у ног свернуться, чтобы от любых неприятностей защитить. Потому что роза не чужая и волк ручной. Но роза предпочла своему волку бездушный стеклянный колпак — что ж, ее выбор.       Нет, Алекс не будет ломиться к подруге, к сестре. «Эта упрямица так ничего и не поняла». Они с этого лето начали и, видимо, этим же и закончат.       Любимый свитер, черный джинсы, пару купюр, скейт — и девушка уже рассекает разбитые дороги. Такие же разбитые, как скоро будут руки, если она не найдет иной способ выразить эмоции. Вместе с карминовыми озерцами на костяшках представился Марк, с огорчением в глазах и молчаливым упреком в каждом жесте. Ей бы не хотелось видеть его таким. «А каким бы хотелось? Что ты вообще хочешь?» — давно надо было устроить себе допрос с пристрастием. «А не другим мозги насиловать…»       Настроение стремилось за жидкостью в термометре. Осень еще не стучалась в дверь, но уже скреблась обгрызенными ногтями. Совсем скоро она тихо войдет с несуразной кружкой горячего чая, над которой будут клубиться аромат корицы и печали. Сядет напротив и задумчиво посмотрит своими глазами цвета дубовой коры. Заправит прядь хрупких волос за ухо — на голове все равно бардак. И извечно простуженным голосом скажет: «Я уже и забыла, какая ты. А может, и не знала никогда?» Осень всегда заведет разговор о личном. О сокровенном.       Копаться в своей голове на порядок тяжелее, чем в чужих. Колеса крутились все быстрее, пытаясь поспеть за стремительно несущимися мыслями. Быстрее. Быстрее. Чтобы окна хрущевок сливались в сплошные, которые не пересечь, не нарушив — разрушив — казавшиеся правдой заблуждения.       Мир вздрогнул. Невидимка нажал на курок. В секунде между выстрелом и пронзающей тело болью целая вечность. Но человеку вечность не подвластна.       Падая, Алекс успела сгруппироваться. Опыт все-таки. Прокатилась по паутине трещин вдоль стоящих на дороге машин и остановилась помощью фонарного столба. Да, невидимка здорово над ней посмеялся. Тяжело дыша, она перевернулась на спину. Перед глазами открылось серое небо, а они, не видя его, смотрели во внутрь. Изучали кусточку за косточкой, выискивая подтверждение тому, что люди не летают. И отчего? «Ох, надо было внимательнее читать Островского», — девушку такая бредовая мысль заставила усмехнуться. «Вставай, потом классику вспоминать будешь». Подняться на предательски трясущиеся ноги оказалось задачкой категории С. И вновь подсобил фонарный столб. Скейт Алекс обижено сунула под мышку и прошипела: «Предатель». Какой-то молодой человек уже спешил на помощь, но, завидев грозное лицо девушки, развернулся на пятках и бодро пошел своей дорогой.       Подбитой собакой с поджатым достоинством Алекс добрела до кафе. Молча сунула бариста-Максу купюру и облокотилась на барную стойку. Он ничего не спросил — мужчина достаточно хорошо знал постоялицу и прекрасно понимал, когда лучше прикусить язык. Огромный стакан глухо ударился о столешницу. Алекс отлипла от стойки, коротко кивнула. К ее удивлению, рядом с желанным напитком обнаружились маленькие квадратики спиртовых салфеток и нетронутые деньги. Поражала даже не забота о малознакомом человеке, а безвозмездность поступка: Макс не ждал громогласный молебен. Следующий клиент уже делал нерешительный заказ, приковывая все внимания бариста. Алекс поклялась отблагодарить этого около святого человека.       Доброта и глоток горячего кофе чуть исправили ситуацию. Домой все равно не хотелось. Состояние Жени было как северный полюс магнита — отталкивало себе подобных. Не будь Алекс так же погано, она бы, конечно, уже долбилась в личное пространство подруги.       Никого не хотелось видеть. Оставалось одно — бродить, притворяясь пилигримом. И делать это так, чтобы никто не понял — твой бог давно погиб.       Бродить, среди покосившихся старых домов. Бродить, среди печальных стен панелек. Среди приятной глазу зелени и больше не привлекающих внимания людей-теней. А ведь раньше они казались Саше забавными. Такими простыми и понятными, со своими забавными проблемами. Казалось, решить их — дело минутное, было бы желание. Оказывается, все не так просто. И вот, забавным человечком стала она.       Ноги, или мысли, привели ее в один из тех дворов, которых в России полным-полно. Они такие же, как бесконечные хрущевки — однотипные, убогие и самые родные. Кривые деревца, кривые скамейки и удивительно надежные разноцветные прутья детской площадки. Красные — старый папин свитер; зеленые — долгожданный автобус зимним вечером; синие — газ под закипающим чайником на маленькой кухоньке. В таких дворах всегда чувствуешь себя на своем месте. «То, что нужно».       Алекс опустила ноющее тело на скрипящую скамейку. Сидеть было безумно неудобно. «Что ж.… — скорлупки семечек вокруг образовывали замкнутую кривую — возможно, она защищает от осуждения волочащихся мимо старушек». Девушка решила поверить в это и с легким сердцем улеглась. Одну ногу спустила и поставила на любимое, вопреки всему, средство передвижения. Стаканище воткнулся в землю рядом. Глаза вновь смотрели на бездвижные тучи, в этот раз по-настоящему их видя.       Она только на секунду прикрыла веки, а когда открыла — над уже ней нависало лицо с участливым выражением и отросшей темно-русой челкой.       — Стася.       — Как есть, — рубашка в клетку была надета наспех, а коса растрепалась, — Настолько дерьмово?       Алекс не поняла. А потом осознала: у нее шли слезы. Виски разрезали блестящие ручейки.       — Угу.       Смысл отнекиваться?       Место рядом с головой девушки пустовало. Стася это исправила.       Она была одноклассницей Саши и когда-то довольно близкой подругой. Пока их компания не разругалась в пух и прах, и не пришлось выбирать сторону. Алекс видела, как бедную Стасю разрывает, и решила все за нее.       — Ну, учеба начнется, станет еще хуже.       Факт. Раньше Алекс хотя бы знала, к чему стремится: «Стать психологом, помогать людям». Напомогалась. После этого лета ее близким по психиатру бы выдать, за счет заведения, так сказать. Чтобы заведению не повадно было из себя божка строить.       Еще Марк уедет. И все бы ничего, если бы она хотя бы примерно понимала, чего хочет. Они поцеловались. Даже дважды (второй раз, когда он стоял на пороге — уже по ее инициативе). Что в таких случаях полагается делать дальше? «Начинать отношения» звучит по-взрослому и непонятно. Слишком много и вместе с тем нестерпимо мало заключали в себе эти слова. Единственное, что не вызывало сомнений — Марк ей до чрезвычайности дорог. Со всем остальным придется разбираться по ходу.       — Может, вернешься? Веришь, нет, мы по тебе скучаем.       Верит. Охотно. Вот только нет особого желания возвращаться к людям, которые послали тебя ко всем чертям за правду и смехотворную потасовку. Тем более, когда душу все еще греет воспоминание об оранжевой мебели, подозрительном чае и задушевных беседах.       — Извини.       В соседнем дворе залаяла собака. Пахло яблоками и увядающей природой.       Они скучают. А вот Алекс никогда бы не призналась, что будет по кому-то скучать. Будь то Марк, Тима или Женечка. Про последнюю даже думать не хотелось. Фрова так легко ее не отпустит, это еще один факт. Правда держаться сейчас за подругу-сестру было все равно, что за терновые ветви.       Что касается Тимы… это больное создание стало ей настоящим другом. Она не столько умом это понимала, сколько ощущала. Вообще, если разобраться, забавные у них отношения сложились: то он ее еле живую из воды выносил, то она его еле живого чаем отпаивала. Но Саша не скажет ему, как ей будет не хватать уроков гитары или возможности покопаться в его забитой всяким хламом черепушке. Нет, сопли не ее вариант. Скорее девушка просто лицо ему разобьет, если Тима посмеет надолго пропасть с радаров.       Стася не спешила прерывать молчание. У нее день тоже не задался.       — Ладно, я все понимаю. Ты классная, у тебя сто пудов уже новые крутые друзья и все прочее. Просто давай не держать обид? И без того говна хватает.       С этим Алекс могла согласиться. Она подняла стаканище и просто сказала:       — За мир.       — За мир, — с облегчением поддержала Стася. — Камень с души.       В руках она крутила старую пачку сигарет и «чокнулась» одной из них. Потом предложила «трубку мира» Алекс — та уже было протянула руку, но в последний момент остановилась. Коль уж решила себя не калечить, то не будет и таким способом.       Саше вдруг стало ужасно смешно: она отчетливо услышала, как фыркает Никита. Дескать, спасибо за одолжение. Его философия заключалась в следующем: жизнь и так тебя побьет, порвет и растопчет — не помогай ей вредными привычками.       Вообще, интересно, что случится первым: Алекс задолбает парня нравоучениями или Никита ее своим юмором. Такой сплав сарказма, иронии и черных шуточек порой похлеще коленного железа. Девушка уже предвкушала как будет методично прописывать ему подзатыльники, пока друзьям придется корпеть над тошнотворными учебниками. А потом, в качестве извинения за вспыльчивость, обещать чай с сахаром и чем-нибудь угостить (в идеале ужином, потому что уверенности в своей жизнеспособности этот мешок с костями не внушал).       «Корпеть над уроками… а он куда дальше то собирается?» Когда девушка осознала, что ответа нет даже на задворках памяти, рука с астрономической скоростью полетела в район лба, собираясь устроить местный геноцид клеток. Благо, Стася среагировала.       — Фрова, Фрова, — с укоризненной улыбкой. Перехваченную руку девушка в клетчатой рубашке отпустила только через пару секунд. Смахнула шероховатыми пальцами оставшуюся влагу с Сашиных висков и заключила:       — Рада, что ты не меняешься.       Алекс привстала и легонько ударила ее под ребра. Потом вернулась в горизонтальное положение, удобно устроив голову у Стаси на коленях.       — У тебя что-то случилось, — не вопрос, утверждение, в излюбленной манере девушки.       — Кит пропал. Уже с ног сбилась, вторые сутки по городу ношусь.       Кит — кличка пса, породы «бордер-колли-овчарка-и-все-что-рядом-проходило». Алекс всегда была равнодушна к домашним животным — этой же дворняге удалось завоевать ее любовь (в чем девушка, само собой, никому не признается). Пес был умнейшим, спокойным и, как правило, послушным. Как правило. Иногда в нем просыпался дух улиц, и тогда Кит начинал вытворять престранные вещи. Один раз он каким-то непостижимым образом украл здоровенный кусок говядины из местной мясной лавки, за что Стасе потом пришлось извиняться мытьем полов на протяжении целого месяца. Вот и сейчас в старичке, видимо, взыграла молодость.       — Знаешь, у нас так много семейных традиций, связанных с этим озорником. Даже мой братишка, а он Кита на дух не переносит, ходил с нами играть в тарелку на поле и устраивал заплывы на перегонки. И, глупо, конечно, но мне все кажется, будто без Кита ничего уже не будет как раньше.       Что в Стасе было прекрасно, так это ее способность с завидной легкостью пускать других в свою душу, позволять прогуляться там и остаться, если покажется нужным. Остаться самим или оставить часть себя. Доверие к людям у нее работало по принципу презумпции невиновности.       — Я тебя понимаю.       «Даже слишком хорошо».       У Саши был свой Кит. Махина весом в 92 дня, в масштабах океана, конечно, имеющая маленькую роль. Он медленно проплывал мимо, все погружаясь и погружаясь в кобальтовую пучину. Вместе с собой он утягивал маленькую жизнь. И так не хотелось, чтобы это лето осталось воспоминанием, этапом или стадией. И дело вовсе не во времени года. Не хотелось, чтобы всего лишь воспоминанием-этапом-стадией стали дорогие люди. Хотелось, чтобы навсегда. Но так ведь не бывает. Перемены неизбежны и бояться их — вполне в характере человека. Все в жизни, даже самое, вроде бы, надежное, по сути не более чем конструкция из карт. Надежды. Мечты. Обещания. Страхи. Все потому, что сама жизнь — тот еще карточный домик. Она хрупкая, слишком хрупкая, в то время как ветер перемен безжалостен и непреклонен.       Саша понятия не имела, что будет дальше. С ней, с ними, с их домиками. У людей нет вечности, но им дано кое-что взамен — память. И девушка сохранит на пыльных полках все, что только сможет. А пока еще есть время, она приложит все усилия, чтобы было чем заставить полки под завязку.       — Пошли, — Алекс оперативно собрала свои конечности и встала.       «Какое приятное чувство», — то самое, когда другие видят горящие глаза, полные решимости. А под кожей моря бурлят и вместо кислорода бензин циркулирует. Алекс это чувство не просто любила: она им жила.       — Куда?       — Спасать своих китов.