Волчье слово

Второй раз они сели за стол вместе. Вплотную. Бок о бок. Чан Гэн мог чувствовать приятный запах морозца, все еще исходящий от шерсти Гу Юня, щекочущей щеку и руку.  Никогда ещё Чан Гэн по своей воле не садился ни с кем так близко, при этом не чувствуя опасности, но тело, будто по давней привычке, сжалось в нервный комок: прикоснись - рассыпется на тысячу искр, раствориться в теплом воздухе кухни. Оно всё помнило и всегда будет помнить. Но странно... Присутствие Гу Юня волновало и успокаивала сознание юноши одновременно. Это волнение вертелось на кончиках пальцев, убегало под колени, мешало сосредоточиться, заставляло Чан Гэна прислушиваться к собственным ощущениям, а не к словам говорящих. А говорили оборотни за столом много и долго. Больше всех и громче всех говорил Цяо Нанцзы. Он почти не прикасался ни к еде, аккуратно разложенной Чан Гэном на столе, ни к давно остывшему чаю, то и дело каким-то витиеватым, неспешным движением руки, будто стараясь продемонстрировать всё изящество, которым небожители наделили его сверх меры, поправлял замысловатую прическу и яркие ленты на одежде, бросая при этом долгие взгляды на Гу Юня из-под длинных черных ресниц, отбрасывающих тени на  разрумянившиеся от тепла дома щеки.  Чан Гэну хоть и редко, но выпадала возможность ловить такие взгляды. Не на себе конечно.  В Яньхуэй жили до смешного бедные люди и гораздо больше они были озабочены тем, чтобы заработать лишний юань и прокормить голодные рты дома. На то, чтобы думать о любви времени у них почти не оставалась, поэтому даже такую вещь как свадьба, сделали не более, чем выгодной семьям жениха и невесты сделкой. Но всё же и на такой неблагоприятной почве любовь пробивалась,подобно плющу между прогнившими досками крыльца заброшенного дома. Так отчим невыносимо нежно смотрел на такое чудовище, как его мать, так смотрела соседская девчонка Сяо Ши, которую настойчиво пророчили Чан Гэну в жены, на третьего сына бедного лавочника Шу.  Нечетко, размыто, но юноша представлял чем мог быть Гу Юнь для Цао Нянцзы. Вот интересно, отчего же тогда Гу Юнь не сделал Цао Нянцзы своей парой? Чан Гэн не был простодушным дураком, чтобы верить в любовь с первого взгляда, но других объяснений своего пребывания в послении оборотней у него не находилось, а спросить Гу Юня в лоб... К своему стыду, Чан Гэну стоило признаться, что оставаться наедине с Гу Юнем и задавать ему такие вопросы было просто напросто страшно; страшно потому, что сейчас у него есть крыша над головой (да ещё какая!) хорошая еда, добротная одежда, лекарства. В волчьем доме Чан Гэну - удивительно! - не приходилось бороться за свою жизнь, не приходилось прятать побои и думать о том, отравленна ли сегодняшняя еда или нет, проберется ли кто-нибудь в его комнату ночью, чтобы приставить холодную сталь к горлу и снова не убить, но порезать там, где не будет видно никому или нет. В волчьем доме жилось тепло и вольготно. Это было в сто раз лучше того, на что мог расчитывать, замерзая  там, в лесу, готовый принять смерть от холода, как загнанный зверь или же умереть от зубов другого голодного в зимой зверя. Язык жгло, скручивало задать одно простое «почему» Гу Юню, увидеть растерянность и озадаченность на его небожительском лице, медленное понимание того, какую ужасную, кошмарную ошибку он совершил, обменяв нефрит на жалкую дешевку; смотреть как искажаются в глубоком осознании и сожалении прекрасные черты лица…  Но свою оплошность Гу Юню уж наверняка не составит труда исправить - всего лишь сомкнуть огромные белые, как снег за окном, клыки на все ещё по-мальчишески тонкой шее - вот и дело с концом. Никто не станет осуждать Гу Юня, по крайней мере, всерьёз. Как Чан Гэн уже успел заметить из рассказов старика Вэя и опасливых взглядов Шэнь И, по холодному снисхождению Цяо Нянцзы, по интересу Гэ Пансяо, людей здесь по каким-то причинам не жаловали, некоторые же вовсе не встречали. Чан Гэн всегда был готов к худшему исходу, всегда был готов к разочарованию в себе и ненависти со стороны других — из этого стояла вся его жизнь.  Но в Гу Юне было что-то другое. Чан Гэн почти не знал его,а, всё-таки, несмотря на нелюбвь оборотней к людям, несмотря на то, что рядом с ним был гораздо более подходящий кандидат на роль пары - судя по словам старика Вэя, Цяо Нанцзы - омега, а значит способный зачать, статный и хозяйственный юноша  - Гу Юнь всё равно выбрал малознакомого, почти замерзшего в снегу его. Пусть в душе Чан Гэна и клубился комок из самых уничижительных чувств по отношению к себе, они вовсе не мешали рассуждать ему здраво. Холодный ко всем и всему разум подсказывал, что, конечно же, Гу Юнь не безрассудный дурак и у него была своя причина спасти его от смерти, притащив на себе сюда. В чем она заключалась, он пока не понимал, но хотел понять, пусть не сейчас, но в будущем... Если бы он только знал, чем полезен Гу Юню, они могли бы облегчить свое существование под одной крышей, если бы только хватило смелости спросить…  Из глубокой задумчивости Чан Гэна вытащил голос самого Гу Юня, позвавшего его по имени. — Не пора ли зажечь свечи, а, Чан Гэн?  Поспешно встав, сдержанно кивнул Гу Юню. Гэ Пасяо и Цяо Нянцзы перевели удивленные взгляды на небольшое оконце. Тени от деревьев, окружавших селение, становились длиннее, пушистые облака, окрашенные в прощальный пурпурный цвет, рвались об игольчатые макушки сосен и, как ленивые овцы, ползли за своим пастухом - гаснущем где-то на западе солнцем. Синяя тьма стремительно разливалась по небу с востока. Комнату стала освящать лишь танцующее в печи пламя. Ночь, как это часто бывает зимами, незаметно, но быстро вступала в свои законные права на бесконечном полотне неба. В узких оконцах ближайших соседей Гу Юня уже горел яркий свет. Пока старик Вэй, Гу Юнь и Гэ Пансяо принялись обсуждать позднее время и завтрашнюю погоду, которые, как оборотни, чувствовали гораздо лучше людей, Цао Нянцзы неожиданно замолчал, видимо, решив позволить себе отвлечься и напоследок заняться разглядыванием напряженной спины Чан Гэна. Тот раздраженно повел плечами и решил обернуться, чтобы убедиться. Так и есть. Чан Гэн наткнулся на внимательных взгляд, но не на один. На него смотрели две пары глаз с зеленоватым вольчим отливом, который теперь, в вечерних сумерках комнаты, был лучше заметен и если один изучающий и непонимающий взгляд принадлежал Цао Нянцзы, то внимательный взгляд Гу Юня Чан Гэн не брался толковать.