Волчье слово

      Гости ушли только тогда, когда луна показала свой бледный изможденный лик из-за густых мрачных туч, посеребрив пушистые макушки деревьев, и проплыла по зимнему беззвездному небу почти до середины, что свидетельствовало о позднем часе. За окном было тихо и светло. Только злой колючий ветер гонял сыпучий снег меж домов, заметая протоптанные ногами и крупными волчьими лапами тропки, создавая причудливые узоры на сугробах, да в печи потрескивал потревоженный кривой почерневшей кочергой огонь.        К удивлению Чан Гэна, гостей вдруг заторопил возвратиться в их дома сам Гу Юнь, что противоречило всем правилам волчьего гостеприимства, рассказанных ему стариком Вэем. В самом разгаре описания жирного зайца, которого загнал Цао Нянцзы, Гу Юнь довольно резко напомнил, что его пара ещё хворая и, хотя сейчас смотрит за домом, но делает это не без помощи старика Вэя, а долгие визиты для него тем более вредны, потому как сон - самое лучшее лекарство для быстрого восстановления. Первым ушел покрасневший от прямой просьбы покинуть дом Цао Нянцзы, пробубнив что-то о том, что он ушел еще с утра, и матушка с отцом наверняка переживали за него. Следом Цао Нянцзы собрал домой и Гэ Пансяо. Верно, что собрал, потому что сам Гэ Пансяо, разомлев от вкусной еды и тепла, намека не понял и никуда идти не собирался, даже рассчитывал на ночлег, задремав у печи уютно пристроив большую голову на толстых лапах, но, к большому сожалению, Цао Нянцзы было все равно на планы Гэ Пансяо, его-то нужно было проводить, ведь «я что один в такую темень тащиться должен, а, дурья твоя башка?!». За ними, осторожно прикрыв за собой скрипучую дверь, ушел и старик Вэй, прокряхтев, что-то о том, что по нему весь день скучает его собственный дом.       Гу Юнь, бросив Чан Гэну короткое «я сейчас», вышел вслед за гостями, чтобы сопроводить их до низкого занесенного снегом заборчика, ограждавшего небольшую территорию дома вожака.        Чан Гэн снова остался один. Почти один… Стоило только черному кончику хвоста Гу Юня скрыться за дверью, как весь мрак, все тени, которые не сжигал теплый свет огня, перемешались, уплотнились в углу за его спиной, вскармливая собой высокую женскую тень, безликий силуэт. По спине пробежал холод, пробравший юношу до самых костей. Она здесь, пришла. Ведь убитый всегда преследует своего убийцу.       Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.       Чан Гэн не видел ее, предпочитая не оборачиваться. В том не было нужды. Он невольно выпрямился, беспомощно сжав в руках остывшую чашку с недопитым чаем, от которого все еще приятно пахло хвоей. Искусная роспись чаши по краям  радовала глаз. В его костлявых огрубевших руках она казалась чем-то инородным. Чем-то, чего не должно здесь быть, как и его самого. Не разбить бы.       Ах-Ха-Ха-Ха-Ха-Ха-Ах-Ха-Ха-АААА       Этот визгливый хохот. Он везде. Он упруго отскакивает от стен и пола, ключим плющом разрывает кожу, впрыскивая в мясо яд, который с кровью каждый свой удар сердце разносит его по всему его телу, парализуя, медленно убивая. Чан Гэн еле сдерживает себя, чтобы не закричать от удушающего липкого отчаяния.        Его мать была красивой женщиной, безумно красивой, но её смех, который должен был её красить, всегда уродовал, как не уродовали ни побои разбойников, у которых они в свое время находились в плену, ни голод. Возможно поэтому, когда она ломала ему пальцы ног она всегда хохатала, как умалишенная - хотела его испугать. И Чан Гэн боялся. Тот, маленький Чан Гэн. Взрослый Чан Гэн уже привык. Даже не вздрогнул. Тень по крайней мере больше не сломает ему пальцы.        Пес снова ушел! Аха-ха-ха-ха! «Скоро вернусь! Скоро вернусь!» — говорит он тебе ! Не вернется! Не вернется-а-а! Ты отравляешь этот дом своим смардом, одним своим проклятым дыханием ты отравляешь все! Все!! Все!! Аха-ха-ха-ха! Он так долго не выдержит, он убьет тебя! Убьет! Сегодня же!!! Сегодня же ночью задушит тебя! Разорвет! Ах-ха-ха-ха!       Тень мечется из угла в угол. Хриплый голос, срывающийся на визг, разносится отовсюду и ниоткуда одновременно: жжет языками пламени, давит на виски, грудь, хватает поперек горла, вбивая в него железные колья. Чашка в руках предупреждающее звенит и Чан Гэн пытается расслабить пальцы, пока не поздно. Пока хоть что-то от него можно спасти.        «Я всегда буду рядом с тобой. Всегда» Ложь. Ложь. Ложь. Ложь. Ложь!!!Он никогда не будет с тобой. Никто никогда не будет с тобой. Никогда. Ты убийца. Убийца самый мерзкий даже среди этих псов. Ты не нужен этому оборотню, все что тебе это даст - это короткие передышки от меня. Но он не будет рядом с тобой, не будет. Ты не нужен. Никому не нужен. Проклятый, проклятый ребенок. Скоро, скоро ты будешь в могиле, гнить, гнить, гнить!»        Тень агрессивнее,  наверняка из-за долгого присутствия Гу Юня. При нем она почему-то не показывалась, словно он мог разорвать ее, потерявшую оболочку, на куски. Она юрко перескакивает из одного темного угла в другой. Она шипит змеей, скулит раненым шакалом. Если бы не была тенью наверняка бы и слюной брызгала. Чан Гэн с силой разжимает пальцы. Чашка с глухим стуком опускается на стол, но не бьется. Она крепче, чем кажется с виду. Темное пятно скоро расползается по ровной деревянной поверхности, бежит к покатому краю, стекает, тихо капает на пол, собираясь в небольшую блестящую в полумраке комнаты лужицу.        Нужно встать и вытереть это. Пока Гу Юнь не пришел. Нужно…       Он не придет! Не жди! Не жди! Он ни за что добровнольно не зайдет в дом к такому как ты! К падали! К убийце! Хуже пса! Слышишь? Во дворе никого нет! Он не придет! Он ушел! Он ушел и вернется только тогда, когда ты уснешь! Иначе твоего присутствия не вынести! Один твой мертвый вид облегчит душу!       Чан Гэну нечем дышать. Капли на полу растекаются в лужицу и каждый глухой удар - удар по его нервам. Он отказывается оборачиваться и глаза беспомощно впиваются в эти падающие  капли, как в свое спасение. Если он обернется, то все пропало.        Если раньше мама ломала пальцы, то сейчас она с особым удовольствием принялась доламывать душу. Лучше бы это были пальцы.       Обычно тень просто шептала гадости, посмеивалась, преследовала его в кошмарах, в присутствии оборотней забиваясь в самые глубокие трещины и царапины души, которые она оставила еще при жизни, заполняя эти темные провалы собой, изводя его оттуда, изнутри, из самой непроглядной тьмы, которая сама заботливо взрастила в нем, словно куст самых колючих и красных роз. Чан Гэн принял ее как должное. Убитый преследует убийцу, а она будет преследовать его тем  упорнее, потому что, убитая им, она оставалась его матерью. Монстром-матерью, матерью, которая его ненавидела, матерью, которая ежедневно, каждый удар своего сердца молила небожителей и духов о скорой кончине сына, проклиная своё чрево, но матерью, которая кормила его, учила, воспитывала. Она - его начало, а он ее продолжение и конец. Мать и ее ребенок. Даже после её смерти. Все равно, что бежать от собственного отражения или, хуже, от собственной тени. Он знал, что совершил. Расплата для него была соразмерной и справедливой.        В тот момент, когда Чан Гэн все-таки хотел обернуться дверь скрипнула снова, на этот раз будто сжалившись над ним. Гу Юнь обыкновенной своей степенной походкой вошел в дом и внимательно оглядел комнату персиковыми глазами с зеленым отливом, словно видел все, что было тут до него, чувствовал чье-то чужое ключее присутствие и искал от кого оно исходило. Его взгляд блуждал по комнате долго, ни на чем не задерживаясь, пока он наконец на остановился на таком же внимательном взгляде Чан Гэна, который ни на минуту не отводил глаз от него.        Облегченный вздох из его рта вырвался сам собой.        За окном все также светила луна, ветер все также играл снегом, в печи также уютно потрескивал огонь, лужа хвойного чая под столом росла, а свеча уже наполовину сгорела. Тени в углах комнат были самыми обычными тенями, которые не могли ни сгуститься, ни стать темнее, потому что были обыкновенными тенями в обыкновенном доме, каких вокруг полно.        Некоторое время они были погружены в молчание, не зная с чего именно начать разговор. Между тем, заговорить было просто необходимо. Однако они мало оставались друг с другом наедине, но и тех немногих мгновений хватило, чтобы понять, что Гу Юнь после долгих лет удобного одиночества, принадлежавший себе самому, не привык перед кем бы то ни было отчитываться, а Чан Гэн не привык чего-то требовать. Например, объяснений, которые пришлись бы кстати.       — Ты… — Чан Гэн запинается, но тут же берет в себя в руке, встает на ноги и идет к деревянному тазу с мутной водой. Он снова переступает через себя. — Ты пришел быстро.       — А ты думал я буду провожать всех до дома? Цао Нянцзы и Гэ Пансяо уже не волчата, а Вэй.. Что ж, из уважения к его старости я предложил, но он отказался. Вздорный старик, а? Таким буду и я.  — Чан Гэн обернулся. В уголках чужих глаз лукаво блеснули веселые искры. — Нелегко тебе со мной придется.        — Если и дальше будешь приходить под рассветы, то не очень, — Чан Гэн вздрагивает от собственных слов. Они вырываются быстрее, чем он успел толком обдумать их и от этого кажутся еще страшнее. Слова, как невысказанный упрек, который ему не хотелось показывать даже взглядом, даже подергиванием губ .        Кухня снова погрузилась в тишину, нарушаемую лишь потрескиванием огня в печи и звуком то и дело выжимаемой тряпки, которую Чан Гэн нервно терзал в руках. Эту тишина больше не была уютной.        Вот сейчас. Сейчас он выгонит его. За лишние вопросы. Или убьет. Убьет.        Сердце колотиться где-то в горле. Чан Гэна, кажется, вот-вот может стошнить собственным сердцем и словами извинения, которые он сказать не может       Гу Юнь смеется не так, как его мать. Его смех не страшный, не скрипучий и тяжелый истерический визг, а негромкий и легкий, как пыль, танцующая в лучах утреннего солнца. Он не скоро объясняет причину своего веселья.        — Бесчестное множество раз я слышал, как в долгом отсутствии моих друзей и родных упрекают их пары. Это было что-то такое далекое и ко мне не относящиеся, что я не думал… — он перебивает себя сам, снова разражается смехом. — Ну что ж, глупо было отдать душу и думать, что ее новому владельцу не интересно, где ты ее проветриваешь. Теперь я это знаю.        Чан Гэну оставляет тряпку, разворачивается, хочется возразить, сказать Гу Юню, что он совсем не то имел ввиду, что ему не нужны объяснения. Смысл последних слов доходит дольше, но он не успевает и на них подготовить веские разуверения, которые дадут понять оборотню, что он может продолжать также вольготно  существовать в доме вместе с ним, лишь бы только была отдельная кровать и никто больше неожиданно не заявлялся в дом, как одним простым движением, Гу Юнь заставляет его оцепенеть: он кусает его за бедро. Кусает. Ощутимо, но совсем не больно. Это длиться не дольше одного удара сердца. Игриво.        — Я больше не буду так пропадать, — обещает Гу Юнь. Слова оборотня доходят до Чан Гэна будто из-под толщи воды, будто он на самом дне и ниже. Переводит на него потрясенный взгляд, но Гу Юнь его не замечает, потому что пристраивает огромную лохматую голову у него на ногах и блаженно прикрикивает глаза. — По крайней мере до следующего месяца. Гон был дольше из-за метки  на тебе, поэтому приходилось держаться подальше  и я взял больше обходов. Зимой спокойнее.       — У тебя был гон?        Старик Вэй объяснял, что это такое, но до этого момента «гон» казался ему коротким словом, набором непонятных звуков за которым племя лесных оборотней закрепило не менее странное значение. Гон - это что-то, что никогда не произойдет с ним, ведь он не оборотень, ведь он не альфа и не обрезанный рукав, и уж тем более не привлекает Гу Юня, иначе бы не ложился в постель к нему так спокойно? Не ложился бы?        Гу Юнь посмотрел на Чан Гэна и, вероятно, прочитав, в его лица что-то такое он то ли заскулил, то ли вздохнул. Он виновата бодает головой еще по-мальчишески тощую ногу.       — Я не успел тебе рассказать…        — Я знаю! — Чан Гэн перебивает слишком поспешно. Слишком громко.        — А…       Снова тишина, которую Чан Гэн больше не может терпеть. Лицо горит от стыда и злости на себя, на Гу Юня, на старика Вэя, который ему это рассказал. Безжалостно. Во всех подробностях с непростительной беспечностью, как будто диктовал рецепт нового мясного пирога или соуса.        Возможно впервые с такой отчетливостью у него в голове звучит не мелодичный голос матери, сводящий с ума, а старческий мужской голос с лукавством утверждающий, что альфа в гоне - радость для юных пар, ведь альфа в гоне для них самые неутомимые любовники.        Лю-бо-в-ни-ки.        Эти понимающие взгляды Вэя, когда он говорил, что хочет спать, красные щеки Нянцзы и его изучающие взгляды. Они, конечно, знали, что Гу Юнь в гоне. Чан Гэн не мог этого ощущать, а они… Кажется, сегодня ему суждено задохнуться от стыда. Ведь если Гу Юнь был в гоне, ведь если он правда был в гоне, то это значит, что он хотел… Чан Гэн мотнул головой и решительно запретил себе об этом думать.        Он ловко убирает ноги из-под головы Гу Юня и спешит с тазом к столу, бережно складывая в него грязную посуду и вытирая пролитый чай, от которого все еще слишком сильно пахнет хвоей.        Он хотел…        Это кажется неправильным, потому что Гу Юнь красив неестественной, захватывающей дух красотой, пьянящей, как чувство власти, как знание, как нечто святое, на что Чан Гэну посягнуть нельзя, потому что он внебрачный сын мертвой ведьмы, а Гу Юнь - сын вожака, вожак племени оборотней, ушедших в леса на рассвете славы и более того они оба мужчины, даже если они в месте, где это не имеет значения, даже если для Гу Юня это не имеет значения.       Тишина, бесконечная тишина, как будто паук в сарае плетет ее один слой за другим. Все вот-вот как будто лопнет от этой тишины, но Чан Гэн предпочитает молчать. Говорить сегодня у него, очевидно, не получается, пусть теперь об этом позобаботиться Гу Юнь.        Тот, словно что-то почувствовал, действительно заговорил:        — Тебе не нужно этого делать.       Чан Гэн удивленно моргает. Что он имеет ввиду? Под коленями неприятно щекочет, а язык деревенеет. Приходится приложить усилие над собой.        — Чего «этого»?        — Мыть посуду.        — Но она ведь грязная.        — До утра уж как-нибудь простояла бы.        Чан Гэн поджимает губы и не отвечает ничего, потому что не знает, что ответить.        Словно в доказательство своей усталости Гу Юнь широко открывает пасть, сладко зевает, обнажив ряд белоснежных острых зубов. Чан Гэна невольно передернуло от воспоминаний при виде крупных волчьих клыков. Место укуса заныло фантомной болью, хотя благодаря заботе местной лекарши Чэнь Цинсюй, кажется, оно почти зажило. И в памяти снова всплыл другой укус, тот который вызвал тепную волну мурашек по коже. Юноша быстро отвернулся, возвращая все внимание к тазу с теплой мутной водой. Ему предстоло еще вымыть посуду и подмести полы.        Будет лучше, если Гу Юнь уйдет сейчас. Даже если тень вернется. По крайней мере Чан Гэн знал, что к ней чувствовать.        — Мне нужно убраться.        — Завтра все доделаешь.        — Но…        — Завтра, — строго сказал Гу Юнь, повернувшись к нему. Уже чуть мягче добавил: — Чэнь Цинсюй велела тебя не напрягать. Ты устал. Оставь. Я рано встаю, разбужу и тебя. К нам почти никто не заходит и торопиться некуда, все доделаешь до прихода Вэя.       Чан Гэн еле слышно вздохнул, смяв тряпку в руках.        — Хорошо. Только возьму ещё свечу.        — Заодно принеси мне халат.        Чан Гэн удивленно обернулся. Гу Юнь тем временем уже расположился поближе к теплой печи, смешно уткнувшись блестящим носом в мощную лапу . Несмотря на то, что вместе они проводили довольно мало времени, Чан Гэн успел понять, что Гу Юнь явно предпочитает оставаться в волчьей форме. За все недолгое время, что они пробыли вместе юноша мог по пальцам пересчитать моменты, когда Гу Юнь показывался перед ним в человеческом облике и Чан Гэна вовсе не расстраивало такое положение дел, потому что волка Гу Юня он мог бояться, а Гу Юня человека… Честно говоря он не знал, как на него реагировать и что к нему чувствовать. Все как-то разом перемешивалось в большой шар из грязи и Чан Гэну становилось тошно от неправильности и неблагодарности своих мыслей, ведь он же должен быть благодарен Гу Юню и тем более не должен засматриваться на мужчину, который дал ему кров и еду, пусть даже преследуя какие-то одному ему известные цели . Мужчину-оборотня. Это отвратительно. Чан Гэн надеялся, что во всем были виноваты рассказы старика Вэя и маленькие отрывки из жизни поселения, которые ему удавалось наблюдал сквозь замерзшее маленькое окошко, когда мимо в обнимку могли пройти двое обнявшихся мужчин и, бьющую наотмашь, красоту Гу Юня.       — Халат?        — Да. Принеси любой.