Полюби меня снова

      Юнги помнил, каково это — представлять Хосока в роли своего парня. Стеснительно, настолько, что сама мысль, которую априори никто не мог увидеть, заставляла щёки заалеть. Хосок не был популярным «плохишом» в консерватории, за его спиной не выстраивались толпы фанаток и стол не ломился от любовных писем на день Святого Валентина, более того, Юнги ни раз был свидетелем того, как кудрявому приходилось терпеть глупые выходки одногруппников, что смех вызывали только у них самих, а старшему могли принести целую психологическую травму. Юнги искренне хотел вмешаться каждый раз. Но этот каждый раз его ноги оказывались прикованными подошвой поношенных кед к земле, руки тесно прижаты к телу, а голос пропадал, словно стал жертвой непойманного серийного убийцы. Юнги казалось, что, подойди он к Хосоку, его персона не воспримется всерьёз. Казалось, что в чужих глазах он не больше, чем мелкое хулиганьё, не способное не то, что на помощь, но даже на самое малейшее проявление гуманности. И всякий раз, когда его стеснительное сердце сжималось после очередного визита недалёких одногруппников до столика старшекурсника, он надеялся, ожидал, как вот-вот, и Хосок поднимется с места, даст отпор, да пусть хоть родителями угрожает, лишь бы усмирил чужой пыл. Но ответа не было, Юнги только наблюдал, как старший поджимал губы, опуская голову, чтобы ускорить поток вылитой жидкости со своих волос, а на следующее утро снова светил улыбкой в коридоре. И в один день эта улыбка пропала. Сам Хосок словно погас, слился с толпой, стал такой же серой учебной массой консерватории. Но, даже если бы Хосок был белым пятном на белом фоне, Юнги бы без труда вычислил его.       Теперь это лицо по утрам встречает Юнги в кухне. Такое же, как и в тот день, без улыбки, уставшее и постоянно чем-то озадаченное. А Юнги снова боится подойти, пусть рядом и не слышен гогот одногруппников, подстроивших новую ловушку для кудрявого. — Сэндвичи? — заглядывая на кухонный стол, Юнги сам не понимает, зачем уточняет. Хосок кратко хмыкает, оборачиваясь через плечо. — Я плохо спал сегодня, лень что-то готовить. Но, если хочешь… — Нет-нет, всё в порядке. Я люблю сэндвичи.       О, конечно, Хосок об этом знает. Знает, сколько нужно добавить горчицы и количество ломтиков ветчины, знает, с какой силой прижать вторую половинку хлеба и под каким углом разрезать для получения идеальной треугольной формы. Только вот от обрезанных корочек на двух из четырёх сэндвичей Юнги впадает в лёгкую задумчивость. Либо его вкусы со временем изменились, либо он чего-то не припоминает. Что, в целом, не удивительно. — А корочки зачем… — глуповато интересуется уже за кухонным столом. Хосок снова хмыкает, на этот раз с улыбкой. — Я не люблю их. Всегда обрезаю.       Юнги напряг все извилины, чтобы вспомнить причину. Может, когда-то Хосок подавился и больше не хочет рисковать своей жизнью ради доеденного полностью куска хлеба, или увидел в интернете «особый» состав корочек, как и «особый» состав колбасы, а может, просто не хочет. Столько вопросов посетило одновременно разум, что хочется открыть окно, собрать их все в охапку и выкинуть, не посмотрев, сколько лететь до земли, а потом закрыть поскорее ставни, ограничивая возможность вернуться. Голова уже начинала гудеть. Юнги боялся представить, что будет с более значимыми воспоминаниями. Такими как их первое свидание, первый поцелуй, знакомство с родителями, первая ночь в одной постели, когда они просто засыпали в объятиях друг друга, боясь сделать слишком громкий выдох, чтобы не спугнуть. Такими, как свадьба. Как рождение дочери. Как её первые шаги и слова. Юнги не помнил ничего из этого и семечко грусти начало прорастать, вытягиваясь в большую, увесистую обиду на самого себя. — Ты чего задумчивый такой? — расслабленный Хосок не мог не заметить напряжённое состояние мужа и выпавшую ветчину, оставшуюся без внимания. — Что-то плохое снилось? — Нет, просто… Думаю, чем сегодня заняться.       Второе место по волнению занимала активная деградация. Некоторое время, проведённое дома, начало становиться не отдыхом, а настоящей каторгой. Юнги уже побывал у родителей, встретился с друзьями, разве что, дочку не видел, но Хосок всё ещё настаивал не торопиться с этим событием. Работа его терпеливо ожидала, как и коллеги. Только вот ожидали в понимании самого Юнги, потому что телефон Хосока, без ведома мужа, начал обрываться звонками и сообщениями с одинаковым повествованием. — Знаешь, — сообразив, что пора раскрыть эту великую тайну, Хосок отложил недоеденный завтрак. — Мы могли бы сегодня поехать на твою студию.       Глаза округляются в изумлении, Юнги шустро поднимает голову, разглядывая в лице напротив шутку, но после такой реакции кудрявый только тянет губы в улыбке. — Я же совсем там ничего не знаю… Как, что и зачем делать… — Брось, это твоя работа. Ты мечтал о ней и добился своей мечты, явно что-то да поймёшь. — Разве я не учился на другое направление? — Учёба и мечта могут не совпадать. Ну, так что?       Дорога до студии лишь слегка казалась знакомой. Возможно, по этому же маршруту по центру города Юнги добирался когда-то до торговых центров с кинотеатрами на премьеру фильма под руку с сестрой после первой стипендии, или видел схожий пейзаж небоскрёбов, когда выискивал новое кафе для повышения настроения в особо мрачные дни. Но здание, у которого останавливается автомобиль с шашечками «такси», оказывается совсем незнакомым, даже пугающим. Юнги ощущает себя ребёнком, что напросился с родителем на работу, а тот, не зная, с кем оставить своё чадо, смирился с таким вариантом, убеждая начальство в спокойствии малыша и отсутствии разбитых вещей на рабочем месте. — Юнги-хён! Ты вернулся!       Минуя охрану, что провожает заинтересованным взглядом, но молчит, Юнги оказывается в плену худых, но цепких рук, слабо пошатываясь от резкого напора. Он толком не успел разглядеть, кто именно набросился на него, нарушая личное пространство, а Хосок рядом молчал, терпеливо растягивая губы в вежливой улыбке, когда шумный юноша соизволил слезть с его мужа. Ни то стажёр, ни то коллега, ни то восходящая кей-поп звезда, но парочка операций на лице виднеется, либо же мальчишке слишком повезло с генами. Хосок всегда старался не смотреть на лицо юного дарования, его аккуратный нос и широкая улыбка вызывали необъяснимую боль со скрежетом заржавевшего механизма посреди грудной клетки. — Как твоё самочувствие? Тебе уже лучше?       Хосок замечает первым растерянность мужа. Мальчишка напротив него перестаёт улыбаться, стоит кудрявому подойти ближе и вежливо прокашляться, укладывая ладонь на плечо супруга. — Юнги, это Чонин. Твой, скажем так… Помощник. — Ассистент. — Одно и то же.       Не моргая, Чонин переводит взгляд со своего хёна на Хосока, сцепляет ладони в замок перед собой, а голову склоняет на бок, вновь позволяя улыбке появиться на лице, чтобы скулы свело. Хосок слегка приподнимает уголок губы в пренебрежении, со вздохом отводя взгляд в сторону. — Я надеюсь, что в скором времени тебе станет легче, хён. И готов помочь с восстановлением твоей памяти. — Для этого есть я, милый, — невзначай протягивает кудрявый, осматривая ногти в согнутых на внутреннюю сторону ладони пальцах. — Выполняй свои обязанности. Я покажу Юнги его студию и, если нам понадобится чай или кофе, позову тебя.       Чонин с особой внимательностью следит за тем, как рука Юнги снимает ладонь кудрявого со своего плеча. На момент он начинает внутренне ликовать, но, стоило супружеским ладоням сцепиться в одно целое с инициативой от его хёна, радость поугасла, перемещаясь уже на лицо Хосока, только в более гордой окраске. — Чонин, верно? — мягкое уточнение даёт капельку надежды младшему. — Не беспокойся обо мне. Хосок прав, как только я всё осмотрю и буду готов — дам тебе знать.       Кудрявый закатывает глаза, тяжело вбирая воздух носом. Это вызывает лёгкую усмешку у юноши. Тот замечает совсем незначительную, но такую важную вещь в речи хёна. Замечает то, как бесит это кудрявого, как он запасается терпением, которое хочется лопнуть, как воздушный шарик. Чонин берётся за иголку. — Я понял. До встречи, Хосок-хён.       И протыкает ею трескающийся от нервов шар. — Топай уже.       Чонин всё же остаётся довольным, не расстраивается упущенному шансу вновь побыть в компании хёна в то время, как Хосок теряет по крупице хорошего настроения по пути на студию. Это заметно. По напряжённым скулам, по немигающему взгляду, по укрепившейся хватке на руке. Хосок, словно недовольная мамочка, уводящая ребёнка с детской площадки за излишнюю шалость, а наказывает молчанием, не говоря, что именно было сделано не так. — Хэй, всё в порядке? — Юнги пользуется остановкой, пока Хосок лезет в заметки телефона, чтобы вспомнить пароль от двери, а не сидеть под ней несколько часов в ожидании прихода кого-нибудь из коллег. — В полном. Почему что-то должно быть не в порядке? — Ты нервный. Губы кусаешь и ногой топаешь.       Всегда ли Юнги был такой внимательный? Возможно, раньше замечал изменения в настроении, тогда ещё, своего парня, возможно, до аварии мог с точностью определить настроение мужа, но сейчас с трудом брёл по лабиринту с постоянными загадками по имени «Хосок». И одна попытка угадать правильный вариант ответа увенчалась успехом, кудрявый заметно расслабился после замечания мужа, плечи опустились, топот успокоился, губы остались в покое без терзания зубами. Хосок невзначай оглядывается, вводит код и приглашает жестом Юнги первым войти, следом же закрывая дверь на замок. — Меня раздражает Чонин. Совсем слегка. Самую малость. — Почему это? Он, кажется, дружелюбный. — Чересчур.       Раньше Хосок был частым посетителем на студии супруга. Он играл роль музы, импровизировал на синтезаторе, помогал расслабиться за счёт массажа и заказывал еды, потому что Юнги за работой забывал не только о времени, но и о таких банальных нуждах человека, как приём пищи. В определённый момент к его персоне начали проявлять больше внимания и это был не муж. У Юнги появился помощник в лице Чонина, другие коллеги обострили своё любопытство в работу мужчины и резко студия заполнилась таким количеством людей, на которое не рассчитана. Хосок чувствовал себя лишним. А вскоре его догадки лишь подкрепились слушками, что он краем уха захватил в комнате отдыха, спускаясь за кофе. — Просто, понимаешь… Ему лет двадцать, насколько я помню. Он совсем ещё молод и в голове гормоны бушуют. — И что? — Юнги находился в явном недоумении, осматривая тёмную студию. — Как что? Вспомни себя в двадцать.       Юнги смотрит так, словно Хосок несмешно пошутил. В полумраке не видно скептически сузившихся глаз и поджатых губ, кудрявый догадывается включить свет, от чего оба моментально жмурятся, и после уже отводит взгляд, сложив губы трубочкой. — Короче, не нравится мне он, ясно? Слишком милый, слишком отзывчивый, слишком широко улыбается. — Слишком похож на тебя?       Возможно, причина такой нелюбви к младшему действительно таилась в его схожести с кудрявым. Чонина все здесь любили, считали душой компании и осыпали комплиментами, записывая его контакт в телефоне как «очаровашка». Всех он завлекал заразным смехом и долгими лечебными объятиями. Хосок боялся, что и Юнги завлечёт. — Он не похож на меня, — проводя краткий анализ в голове, Хосок хмуро фыркает.       Юнги неопределённо ведёт плечами, переключаясь на интерес к студии. И здесь было всё действительно похоже на мечту. Берлога одинокого творца, что может уйти с головой в музыку и выплеснуть на бумагу всё, что творится внутри. Все переживания, всю радость, всю тоску и печаль. Всё, что угодно, не думая, перейдёт ли это в люди или останется запертым внутри тетрадки в клетку.       Проходя к синтезатору, Юнги проводит пальцем по белой клавише, собирая с неё пыль. Кажется, после его ухода отсюда, никто больше и не появлялся в стенах логова, но, то и понятно, код от двери, по всей видимости, был только у него и супруга. А последнему явно было не до уборки в тесном помещении. — Я умею играть? — звучит странно, но по-другому уточнение и не сформулировать. — Не Дебюсси, но что-то умеешь, — по-хозяйски Хосок падает в компьютерное кресло. — Чего не беси?       Юнги усмехается, а старший, судя по всему, шутку считает неуместной. За долю секунды его отбрасывает за последнюю парту аудитории, в которую Юнги без угрызения совести вошёл в начале лекции для группы старшекурсников. Проводные наушники, разделённые на двоих, прикрытые глаза и звуки оркестра под смущённые улыбки, направленные друг другу. — Клод Дебюсси, Юнги…       В первый раз, когда Хосок произнёс эту же фразу, залился смехом, вызывая улыбку и у студента на курс младше. Сейчас же лицо его напоминало белый лист, без возможности прочитать какие либо эмоции, ведь нельзя прочитать то, чего нет. Хосок отворачивается к выключенному монитору, своевольно включает компьютер и бегает взглядом по папкам на рабочем столе, подзывая жестом мужа за своё место, поднимаясь с кресла. — Посмотри, послушай, может, вспомнишь что-то из имеющегося.       Сам же отходит к диванчику, подминая руками игрушку в виде медведя с краю у себя на коленях. Юнги не без интереса рыскает по документам и аудиофайлам, заходит во все имеющиеся программы, слушает, читает, внимает, вспоминает. В каждом звуке, в каждой ноте слышится что-то до боли знакомое, что-то родное, словно оторванное много лет назад, а теперь вернувшееся к первоистокам. Юнги ощущает как будто ностальгию, прогоняя на повторе одни и те же моменты из созданной им же музыки, порой, даже не доходя до текста. Слышит пианино. Возможно, именно этот синтезатор, стоящий у стены по левую руку, что звучит невероятно правильно, красиво, мягко и безгранично нежно. Будто пальцы, что нажимали на клавиши музыкального инструмента, через них же пытались передать всё желание коснуться самой души; будто ноты складывались в слова, фразы, целые предложения, кричащие о чём-то важном, доступном только для Юнги. Неторопливо, словно боясь пропасть из этой реальности, он поворачивается к Хосоку. — Почему ты не любишь корочки от хлеба?       Тот усмехается. Пожимает плечами сонно, расслабившись под звучанием льющейся по студии музыки. — Просто не люблю. Никогда не любил. Раньше, когда мы с тобой покупали сэндвичи, шли с ними в парк, устраивали пикник, а корочками… — Кормили уток.       Юнги неспешно дополняет рассказ Хосока, смотря неотрывно в его глаза, заглядывая в их черноту даже сквозь расстояние в пару метров. Тот замолкает. На лице расцветает улыбка. Широкая, искренняя, живая. Хосок понимает, к чему был этот неуместный вопрос. Юнги понимает, кто играл на синтезаторе, не под запись, а для него.       Да, утки в тот год, кажется, уже запомнили тех, кто еженедельно приходил навестить их и заранее подплывали к берегу. Юнги не был уверен в интеллектуальном развитии этих птиц, но однажды даже отговаривал Хосока забрать одну из водоплавающих домой. Тогда кудрявый мог около двух минут делать вид обиженного человека, а потом накинуться на шею Юнги с внезапными объятиями и щекоткой в качестве мести. Юнги ждал того же и сейчас, когда Хосок поднялся с дивана, чтобы явно преодолеть расстояние между ними. Вместо резких объятий ощутил мягкое касание рук на шее. Щекотка ощущалась следом, но не специальная, Хосок всего лишь убрал волосы со лба, не мешающие Юнги, но жест этот точно должен быть здесь, это поняли оба. Хосок касается его. Касается плеч и пробирает до костей, касается шеи и перекрывает воздух, касается лица и запускает импульс по всему телу. Хосок смотрит в глаза, просто смотрит в глаза, а Юнги тонет, опускается всё ниже, в самый тёмный уголок дна, где никто не увидит, насколько он может быть смущённым и довольным одновременно. Хосок всё ближе. Склоняется к лицу, на что Юнги тянется ответно, напрягая шею, сжимая подлокотники кресла. Глаза прикрыты, на губах чувствуется дыхание, по ушам бьёт пульс. Видимо, именно из-за него Юнги не сразу различил стук в дверь. — Хён, ты занят? Я принёс то, чем ты обычно завтракаешь.       Глянув на дверь, Юнги ловит разочарованный вздох от кудрявого и провожает того взглядом до входа. Замок нехотя щёлкает, мужчина упирается плечом в стену, приоткрывая лишь наполовину, не позволяя ни пришедшему Чонину заглянуть в студию, ни сидящему Юнги увидеть младшего. — Спасибо, очень мило с твоей стороны. Позволь, я заберу. — Я сам могу отдать. — Юнги занят работой. Либо отдавай, либо уходи. — Чем вы там вдвоём заняты в закрытой студии?       Юнги отчётливо ощущает, как атмосфера напрягается, как Хосок не сдерживает раздражение и то расползается по полу настолько стремительно, что хочется поднять ноги, лишь бы и его не задело. Чонин упирается, не отдавая купленную еду, но и не уходя прочь от двери, что в свою очередь уверенно держит Хосок, не позволяя той открыться больше, чем ему самому нужно. — Ты знаешь, что отношения на рабочем месте запрещены? — Мы женаты, Чонин. Твои слова не имеют смысла. — Твоё нахождение здесь не имеет смысла, хён. Я могу помочь Юнги разобраться со всем самостоятельно. — То, что ты называешь меня хёном, не добавляет уважения в твою речь.       Раньше за такое обращение в свою сторону, Юнги бы покрыл матом до самой макушки или, в самом крайнем случае, замахнулся для угрозы. В случае с Хосоком… Скорее всего, молча стоял и наблюдал со стороны. Потому решает встать сейчас, подойти к двери, но та закрывается, замок снова защёлкивается. Кудрявый не обращает внимание на возмущённый стук юноши за дверью, скрещивает руки на поясе, смотря на мужа, в ожидании лишь тишины, и, когда та наступает, покачивает головой. — Как он меня бесит. Ты не представляешь даже. — По тебе заметно, если честно. Но мне всё ещё непонятно, почему… Он всего лишь любезен ко мне и хочет, как лучше. — Юнги, ты когда-то тоже был просто любезен и хотел, как лучше. И что получилось? — обходя мужчину стороной, Хосок приземляется в кресло, после делая на нём полукруг. — Мы в браке и у нас дочь.       Хмурость нависает над головой, Юнги задумчиво анализирует то, что пытается донести до него Хосок, подходя к столу, о край которого опирается бёдрами. — Раньше, когда я приезжал на студию вместе с тобой, он даже при мне не стеснялся подкатывать к тебе и делал это, как мне казалось, даже ещё агрессивнее, чем если бы меня не было рядом.       Голос кудрявого стал заметно тише, а сам он тоскливее. Подпирая рукой голову, ладонью он закрывает нижнюю часть лица, будто бы слова, что проговаривает, и не планировал вовсе выливать вот так напрямую мужу. — Значит… Тебя раздражало не то, что я пропадаю на студии ночами, а то, что здесь был и Чонин?              Хосок вздрагивает от внезапно верной догадки, втягивает воздух носом, откинувшись на спинку кресла, а глазами упирается в потолок. Поджимая губы в тонкую полоску, утвердительно мычит, с трудом признавая правду для самого себя. Юнги наблюдает за ним с сожалением и обидой, та оставляет горечь на языке. — Ты был так во мне неуверен…? — Я был неуверен в себе, Юнги, — это признание звучит куда громче, чем о любви. — И, если честно, я до сих пор неуверен. Я не хочу, чтобы Чонин воспользовался твоей потерей памяти и перетянул тебя на свою сторону.       Хосок внезапно показался хрупким молодым человеком в той самой белой рубашке, тщетно пытающийся отстоять свои права, но терпящий поражение. Тем самым, кто нуждается в защите и человеке, но никогда об этом не скажет, с трудом признается самому себе и признание это будет резать слух, а сам он начнёт долго извиняться, просить забыть об услышанном, как о ночном кошмаре при высокой температуре. Но Юнги всё слышал и ему достаточно одного раза, без повторений. — Это всё ужасно звучит. Но я не думаю, что когда-нибудь бы смог изменить тебе. — Я тоже так не думаю… Просто… Понимаешь, мне показалось, что брак — это потолок. Что после него не будет больше тех свиданий, романтики. Тем более, с ребёнком это ещё сложнее осуществить.       Он отворачивается, но Юнги обходит стороной и присаживается на корточки, сгребая ладони в свои, намекая продолжать эту тему до конца, как бы сильно она не отдавала тяжестью в грудной клетке. И Хосок продолжает. — Видимо, я сам в этом виноват. Я сам надумал того, что больше не будет, как раньше, сам отдалился и не подпускал тебя к себе. — Ты не виноват…       Всё ещё чего-то не хватает. Ласкового обращения, имени. Звучит незакончено и Хосок это чувствует, крепче сжимая ладони Юнги в ответ. — У нас появился шанс всё наладить и начать заново, грубо говоря. Так что, даже не думай, что я от тебя отстану. И никакой Чонин и рядом не стоял. Сказать тебе честно?       Кратко хмыкнув, Хосок кивает с бледной улыбкой на позитивную речь мужа, упираясь предплечьями в собственные колени, чтобы быть ближе к нему. — Насколько бы широко он ни улыбался, твоя улыбка всё равно останется для меня самой очаровательной. Даже если я забуду всю свою жизнь, её я буду помнить. — О, нет, Юнги, это слишком трогательно, у меня сейчас слезиночка потечёт.       Хосок вытирает пальцами под глазами, пока с тихим смехом Юнги поднимается в полный рост и протягивает руки к кудрявому для заключительных объятий. Хосок не без удовольствия поднимается следом, сразу же приземляясь щекой на плечо мужа, крепко сцепляя руки за его спиной. — Сходим на свидание в парк к уткам? — Как только снег сойдёт. Пока что можем обойтись рестораном.       Хосок оставляет краткий беглый поцелуй на губах Юнги, а тот в шаге от того, чтобы не запищать от радости. Это чувствуется по нарастающей улыбке, по бликам в глазах от освещения, что сейчас стали ещё заметнее, по укрепившимся объятиям, из которых выпускать мужа не хотелось до момента, пока руки не начнут неметь. Но время у них ещё было, а планов на ближайшую неделю становилось всё больше.       Рассуждая над визитом к маме кудрявого и Вонён, Хосок не прекращает смущённо улыбаться, то и дело поглядывая на замок из рук, что не расцепляется на пути к выходу из здания. Спадает улыбка лишь после голосов со стороны комнаты отдыха, а Хосок жалеет, что остановился, когда его позвали, а не убежал, будто от полиции, подхватив под руку и мужа. — Добрый вечер, господин Юнги, Хосок. — Кхм, господин Хосок, — вполголоса поправляет кудрявый, кашлянув в кулак. Мужчина перед ним, именующий себя коллегой его супруга, кратко кивает. — Вы что-то хотели? — Всего лишь напомнить о том, что вход посторонним в нашу организацию строго запрещён, — без особого интереса проговаривает тот. — Нарушителям грозит крупный штраф, а Вы, насколько я помню, господин Юнги, пока что не в состоянии вернуться к работе, чтобы закрыть этот штраф. На первый раз отделаемся предупреждением, но в дальнейшем имейте ввиду. — Кто сказал, что я не в состоянии? — Юнги открыто усмехается, крепче схватив пальцы супруга, когда те от стеснения перед чужими людьми попытались ускользнуть. — Я не прикован к больничной койке, могу передвигаться и членораздельно разговаривать, даже контактировать со своими коллегами, включая и Вас, господин Чихо.       Хосок удивлённо вскидывает брови, взглянув на мужа с искренней восторженной реакцией на его память к коллеге. Тот, к слову, так же не пропустил этот момент мимо, напрягся, сузив глаза под тонкой оправой очков. — И, насколько я знаю, мой муж имеет ровно такие же полномочия здесь, как и я. Он помогает мне с музыкой, да и не мешает никому, мы находимся только в пределах моей студии, не более. — Послушайте, господин… — Даже пытаться не хочу, — Юнги вскидывает перед собой ладонь, поворачиваясь к коллеге полубоком. — Мой муж имеет право находиться здесь и будет пользоваться этой возможностью, когда захочет. А правило о запрете нахождения чужих в стенах организации что-то я не припоминаю, особенно подписи президента организации. — Я понял Вас. Прошу прощения за беспокойство.       Коллега кланяется, Юнги кратко кивает в ответ, торопится увести побыстрее Хосока, приобняв его за талию дрожащей рукой, но хорошо, что эту дрожь почувствовал только сам Хосок. Не хотелось бы после такой уверенной речи выглядеть неподобающе состоявшемуся статусу. — Ты вспомнил своих коллег? — шёпотом спрашивает кудрявый уже на улице, чтобы охранники, не дай Боже, не услышали. — Я нашёл их характеристики и общие правила на своём рабочем столе, — в ответ неловко шепчет Юнги.       На момент Хосок вновь приподнимает брови, а после заливается смехом, заставляя мужа впасть в секундный ступор. Юнги выглядел так уверенно, будто знает всё и видит насквозь коллегу, в том числе и его самые грязные мысли, намеревался пристыдить и сделал это, добившись извинений, а на самом деле всё оказалось куда проще и прозаичнее. Хосок узнает своего родного Юнги, то, как он выкручивался оправданиями за прогулы перед преподавателями и отпрашивал его с лекций, выдумывая причины прямо на ходу.       Уже в дом оба заваливаются уставшие, хоть и не проявляли особой физической активности за день, но и моральная вымотанность даёт о себе знать, социальная батарейка требует подзарядки в процессе сна или какого-никакого отдыха на диване за просмотром тв-шоу. Хотя в Юнги до сих пор горит азарт от воспоминания с утками, кажется таким глупым и детским, но эти маленькие шаги не дают опускать руки, всё больше и больше мотивируют, всё больше дают надежды на светлое будущее, которое он может изменить, а Хосок этому посодействует, полностью поддержав идею восстановить их былые отношения. Наверное, именно поэтому Юнги спокойно провожает Хосока в душ первым, а сам торопится в спальню, где однажды заприметил тетрадь с не многозначительной подписью «ноты».       Он ожидал текста песен или записи композиций от Хосока. А может и сам пытался что-то составлять, потому тетрадка и лежала здесь, дома в коробочке, в личном пространстве, куда Хосок не залезет без разрешения. Юнги предположил, что он мог стесняться мужа, услышать от него критику, пусть та могла бы быть и конструктивной, с намёком на помощь, но вряд ли Юнги бы принял её. А сейчас был полностью готов погрузиться в чувство стыда за самого себя от неправильно и неуклюже составленных в одно целое звучаний на бумаге.       Из открытой тетрадки первым делом выпадает бумажный лист, сложенный пополам. Юнги наспех поднимает его, оборачивается к двери и принимается разглядывать тетрадь, но дело это закончилось быстро — та оказалась совершенно пуста. Сведённые к переносице брови, полное непонимание происходящего, лишь листок неизвестного происхождения даёт лёгкую надежду узнать хоть что-то из своего прошлого. Тот кажется совсем старым. На углах бумага помятая, изгиб посреди листа покрылся некой бахромой, словно проводили по нему ещё много раз, доставая письмо с частой периодичностью. Да, это было именно письмо, Юнги понял это по размашистому «Здравствуй, мой дражайший друг!» на месте, где обычно принято писать заголовки. А следом извинения от автора, ведь тот никогда прежде не писал бумажные письма и даже не думал начинать, если честно.       Прикрывая дверь спальни, Юнги залезает на кровать с ногами, откладывая в сторону тетрадку, а в руках расправляя лист письма полностью. Пробегается взглядом по тексту, выделяет неосознанно некоторые слова, замечая упоминания общего друга в лице Ёнсу, отца, гитару и ещё одни извинения. Вдохнув поглубже, Юнги начинает читать, борясь с тревожно дрожащими руками, будто звоночками о том, что ещё рано переступать эту черту, он ещё не готов.       «Если ты ещё не понял, это я» — гласит строчка из письма, а Юнги с первого раза догадывается — написал его Хосок. Где-то на подсознательном уровне знал это, но, то и логично, может, просто интуиция сработала в правильную сторону, а может, постоянная мозговая активность и крепкое желание вернуть по праву принадлежащие ему воспоминания обратно, играют роль.       Из текста Юнги узнает то, что Ёнсу выздоровел, пусть и непонятно от чего, а Хосок считает его бестолочью. По его мнению, кудрявый и до сих пор это не скрывал, на общей встрече к другу относился снисходительно, спокойно и в какой-то мере даже ласково. Если какое-то недопонимание и было между этими двумя в студенческие годы, то теперь оно полностью пропало и Хосок с Ёнсу могли считаться хорошими приятелями, что не могло не вызывать у Юнги радость за мужа.              «Юнги, прошу тебя меня простить. Мне тяжело представить, каково тебе сейчас и что ты ощущал после нашего расставания» — вспоминаются слова про Китай. Юнги знал, что был в их жизни переломный момент, когда Хосок уехал обучаться в другую страну, но не думал об этом слишком глубоко. По его мнению они поддерживали контакт и общались, может, ездили друг к другу, ведь переезд в другое место ещё не означает окончательный разрыв. Но, судя по всему, следовало заострить на этом внимание и подумать чуть лучше.       «Мама рассказала мне, как на мой телефон приходили сообщения, звонки от твоего номера, но отец просто отключил его и вытащил симку» — воспоминаний об отце Хосока не было совсем. Лишь по рассказам он мог выстроить в голове какую-то картину и создать образ по первому косвенному впечатлению. Даже он не внушал доверия, а после прочитанного и вовсе ввёл в напряжение.       Хосок пишет о том, как хотел связаться, как планировал взять телефон у соседа по комнате, найти аккаунт в социальных сетях, даже зная о том, что Юнги не любитель прожигать время таким образом, пытался вспомнить его номер и, когда всё же появилась возможность дозвониться до Юнги, возник один вопрос.       «Нужно ли это?» — Юнги опешил от недоумения. Создалось впечатление, что Хосок бросил его по переписке, только пошёл ещё дальше, уехал в другую страну и на последок отправил письмо без обратного адреса. — Я взял твоё полотенце, моё чёрт знает где затерялось…       Юнги упустил момент, когда дверь открылась и Хосок бесшумно оказался в комнате. Дёрнувшись, он прячет письмо за спиной и улыбается в лицо мужа, пока тот не может настроить зрительный контакт в ответ, вытирая мокрые волосы. — Да, хорошо. Я не обижен, — усмехается, пока на ощупь прячет согнутый пополам листок обратно в тетрадь и невзначай поднимается с кровати. — Тогда я возьму твой гель для душа. — Ой, сколько угодно, — в ответ смеётся кудрявый. — Что за тетрадка?       Мужчина склоняет голову на бок, вслух зачитывая надпись на обложке тетради, показательно мычит и улыбается, слабо скрывая интерес. Юнги скромно прячет её вновь за собой, неторопливым шагом направляясь к комоду. — Я нашёл её здесь. Кажется, одна из моих личных вещей. — О, ясно. Значит, не покажешь что там? — Просто скучные ноты. Я даже не разбираюсь в них, если честно.       Юнги не понимает, для чего врёт. Мог бы показать абсолютно чистые листы или вместе с Хосоком дочитать его письмо, может, тот бы ответил на появляющиеся во время процесса вопросы в потерянной черепной коробке. Но с другой стороны, раз Хосок не знал о внутренностях тетради, а Юнги её скрывал и ранее, значит, так надо. Интуитивно он продолжил сохранять эту тайну нераскрытой для кудрявого. — Ладно, не лезу. Посмотрим что-нибудь перед сном? — Да, конечно.       Они начали вечерами смотреть фильмы перед сном, а сегодня решили выбрать сериал для совместного просмотра. Они начали вместе вставать для готовки завтрака и вдвоём выбирать обед. Они начали проводить время вместе. Всё время вместе, только вдвоём. Появилось такое местоимение, как «мы», когда Хосок озвучивал планы для родителей или друзей, вместо привычного «я», от которого на языке уже появилась язва. Хосок не ощущал эту сладость в послевкусии не слишком много времени, но достаточно, чтобы привыкнуть к одиночеству. Тому самому одиночеству — противному, ведь родной человек может стоять рядом с тобой, лежать в одной постели, но присутствия его не ощущалось. Физически, но не душевно. — Мы заедем сегодня к вам с Вонён, разбуди её, пожалуйста.       Сейчас всё изменилось. Хосок может не ощущать Юнги рядом с собой, но чувствовать его на подсознательном уровне, словно обладает сверхспособностью видеть сквозь стены. Слышит его мягкие шаги по коридору, обнимает лениво по утрам, запускает пятерню в не расчёсанную копну волос. А Юнги ластится, не сопротивляется этой слабой, стеснительной, прозрачной любви. Она такая неловкая, но такая тёплая, словно майский дождь, после которого всегда выходит солнце и радуга, а ты стоишь посреди улицы, мокрый насквозь, но с довольной, местами глуповатой, улыбкой на лице. Люди вокруг, прячась под зонтами, не понимают, считают за безумца, а ты не понимаешь, завидовать им или сожалеть, как из-за зонтов они не видят то, что видишь ты. Юнги тот самый безумец в мокрых кедах на месте под солнцем. А Хосок останавливается рядом и медленно опускает зонт.       Вонён с радостными визгами бежит навстречу к отцу, на ходу прыгая в его руки. Хосок не без меньшей радости обнимает дочь, кружа вокруг своей оси над полом, обменивается поцелуями в щёки и признаниями, насколько скучал. Юнги скромно снимает обувь и верхнюю одежду, дожидаясь своей очереди, а когда девочка твёрдо стоит на своих двоих, присаживается на корточки. Руки интуитивно вытягиваются вперёд. Вонён обнимает и его, крепко прижимаясь щекой к плечу, окольцовывая за шею, трепетно закрывая глаза и поджимая губы. — Ты вернулся, — шёпот девочки, всего секундой ранее ликующей от встречи с родителем, звучит как укол в солнечное сплетение. — Я так ждала тебя. — Ох, Вонён… Я тоже очень ждал нашей встречи.       Юнги слабо покачивается из стороны в сторону, поднимаясь на ноги вместе с девочкой, словно в медленном вальсирующем танце. Вонён не хочет отстраняться, она чувствует тепло от отца, пусть тот и только зашёл с прохладной улицы, чувствует его парфюм, который ни с чьим не перепутает, его тяжелую руку на спине, обозначающую защиту и безопасность. — Это значит, что мы поедем домой? Папа вернулся и теперь мы можем поехать домой все вместе?       Надежда в детском голосе такая светлая и чистая, что отказ равняется смертной казни. Хосок, растрогавшись, приложив ладонь к груди для достоверности стука собственного сердца, улыбается, хотя перед глазами пелена влаги, рефлекторно кивает, когда дочь оборачивается к нему за ответом, и та снова льнёт к плечу Юнги. — Ой, Вонён, тебе что, плохо с бабушкой живётся? — Здравствуйте, госпожа. — Здравствуй, Юнги.       Мама Хосока, хлопоча на кухне, вытирает влажные руки о фартук. В её словах не слышна была грубость или обида, всем сразу стал понятен шуточный тон, но вопрос её стал риторическим, ведь ни внучка, ни родители девочки ответа не дали. — Я как раз закончила с обедом. Проходите, мойте руки и к столу. Вонён, идём, я тебя посажу.       Девочка отрицательно качает головой, крепче цепляясь за плечи Юнги. Тот слабо улыбается, поправив мелкие кудри за ухо, и отпускает девочку на пол. — Беги с бабушкой, а мы с папой пойдём руки помоем, хорошо?       На этот вариант она согласилась. Хоть он и звучал точь-в-точь, как у мамы Хосока, разве что, в другой формулировке. Аргумент был один — Вонён давно не видела родителей и сейчас, когда они вновь появились, режим послушания переключил приоритет в их пользу. Хосок это понял моментально. И молча надеялся, что и мама поймёт.       Обед был определённо вкусный, нечего сказать. Но вот обстановка за ним добавляла особой перчинки. Мама Хосока напрягала и самого сына и Юнги, но тот не решался подать голос на эту ситуацию, не зная, банально, можно ли её относить к чему-то «ненормальному». Ведь, судя по встрече с друзьями, ссоры иногда могут нести за собой как абсолютно безобидный смысл, так и создать трещину в общей лодке. Ту, к счастью, успешно залатали, но Юнги всё ещё помнит о ней, как бы иронично это ни звучало. — Вонён, сядь ровно. Выпрями спину и убери ноги вниз, не нужно их складывать под себя.       Хосок в очередной раз напрягается от наставлений мамы в сторону его дочери. Девочка устало вздыхает, кажется, постепенно теряет интерес к еде и покорно выпрямляется, глянув на отца. — Мам, пусть сидит, как хочет, если ей так удобно. — Она себе так позвоночник искривит. Вон, я тебя как в детства приучала ровно сидеть, так до сих пор осанка прямая, мог бы поблагодарить. — За триггер? Благодарю, — беззлобно хмыкнув, Хосок мягко улыбается в сторону дочери. — Вонён, сиди, как дома сидишь.       Девочка заторможенно расслабляется, смотря по очереди на бабушку и отца. Хосок слышит звоночки в этом взгляде. — Милый, ну чему ты её учишь? Пока она со мной жила, мне пришлось стольким вещам её переучивать. — Не понял, — кудрявый хмуро отставляет тарелку подальше от края и складывает руки в замок под подбородком. — Зачем ты её переучиваешь? Мы отлично справляемся с воспитанием, по моему мнению. — Вы? — женщина взводит брови домиком. — Разве не ты говорил мне, что Юнги не принимает участие в воспитании?       Мужчины переглядываются. Хосок прокашливается в кулак и опускает глаза в стол, складывая руки на груди. Юнги не оскорблён, он понимал, насколько отстранился от семьи в последнее время и мог предположить своё отсутствие в некоторых моментах воспитания дочери, так же, как и предположить разгорячившегося Хосока, которому в срочном темпе понадобилось кому-то высказаться в моменте. А кому, как не родной матери? — Это было раньше. Сейчас всё будет по-другому. Юнги идёт на поправку и мы заживём другой жизнью. — Как же, — мама активно доедает свою порцию и указывает палочками на Юнги. — Конечно, как другой жизнью вы заживёте, если он память потерял? — Вонён, пойдём-ка вещи соберём. Не доедай, заедем в кафе, ладненько? — Но… Бабушка говорит, что надо доедать всегда… — Это уже ни в какие врата не лезет, — поднявшись из-за стола, кудрявый забирает на руки дочь, хмуро смотря в сторону удивлённой матери. — Зря я подумал, что оставить Вонён у тебя будет хорошей идеей. — Боже, сынок, что ты такое говоришь! Я всего лишь воспитываю Вонён, как мы с отцом воспитывали тебя! — Вот именно! — мужчина крепче обнимает дочь, отворачивая её, словно от этого она перестанет слышать то, что не нужно. — Я не хочу, чтобы мой ребёнок стал такой же жертвой, как и я. Хорошо, что отца больше нет. Иначе Вонён пришлось бы забирать с синяками на теле.       Он покидает кухню вместе с дочерью, намереваясь собрать её вещи, как можно скорее. Новость о возвращении домой радовала по началу, но теперь, услышав ссору взрослых, девочка находилась в недоумении, понимая лишь то, что в этом разговоре она участвовать не должна. Папа потом всё расскажет доступным языком, прояснит и расставит по полочкам, а пока, опустив голову, она помогает утрамбовать всё одну сумку.       Синяки на теле. Это то, что видел Юнги в студенческие года. На телах студентов после волейбола на физкультуре, на телах младших братьев после очередных вылазок в соседский двор, на собственном теле синяки оставались слишком легко, достаточно было стукнуться об угол стола или слишком крепко сжать пальцы на коже. Но синяки на теле одного студента часто вводили его в дискомфорт и тревожность.       Когда рукава белой рубашки непроизвольно закатывались и на запястьях виднелись посиневшие участки кожи. Когда у них были совместные пары физкультуры и он ненароком кинул взгляд на дальний угол, где кудрявый переодевается спиной, а на той следы от бляхи ремня. Когда Юнги стоял неподалёку от его дома и сдерживался, чтобы не засмеяться от вылезающего из окна Хосока, а после готов был прямо на месте разреветься от увечья на его лице. На его красивом, любимом уже тогда, лице. Душа была не готова, но разрывалась на части, настолько мелкие, что можно было даже не пытаться собрать их воедино. Юнги хотел отомстить, хотел, чтобы отец Хосока прочувствовал на своей шкуре всё то, что позволял себе делать с сыном, но вместо этого пошёл по более гуманному пути — он подарил Хосоку столько любви, что раны затягивались, а шрамы светлели. Хосок, определённо, произнёс страшные слова о своём покойном отце и радости его отсутствия. Но Юнги поддерживал его полностью, только допустив мысль, какую бы дочь они могли забрать из этого дома. — Прости за этот концерт, Юнги. — Ничего…       Мужчина звучит тихо и отстранённо, помогая матери Хосока убрать со стола. Та стыдится, а Юнги уже не верится, что стыд этот настоящий. Женщина стала для него резко первым подозреваемым во всём плохом, главным врагом народа, изгоем, коим был подросток Хосок. Только сама этого не подозревала. — Как у вас дела дома? Всё хорошо? — Да, всё отлично. Спасибо, что поинтересовались. — Вы, должно быть, привыкли без Вонён. Я думаю, нужно ещё время, чтобы… — Если Хосок решил её забрать, значит, время пришло.       Сказал — как отрезал. Женщина опешила на момент, то ли удивления, то ли от возмущения, а после вздохнула, поворачиваясь спиной к кухонному гарнитуру. — Пойми, Юнги… Ты с моим сыном сейчас, как на медовом месяце. Без ребёнка, без работы, без обязательств. А когда это всё вернётся? Всё ведь не так будет. — Я понимаю, госпожа, и полностью осознаю всю серьёзность. Я уже понял, что мне не двадцать и я взрослый человек с работой и ребёнком. — Нет, Юнги, ты не понял…       Этот диалог начинал откровенно раздражать. Юнги словно говорил с человеком со стендапа, цель которого достать его и убедить в том, что Земля плоская, а Солнце вращается вокруг неё. Но Юнги в трезвом разуме и не позволит его затуманить. — Вонён — крошечный человечек, которому требуется любовь, забота и ласка от родного человека. А ты… А ты ей никто, Юнги, понимаешь? — Что вы несёте? Я её отец, такой же, как и Хосок, — граница с повышенном тоном стирается, как стёрлась у кудрявого. Юнги не смеет его осуждать. — Я люблю Вонён, пусть… Пусть и не помню пока что всё. Но вы сами видели, как она меня сегодня встретила. Разве это не показатель? — Ты ей не отец, Юнги, — с мягкой улыбкой произносит женщина, укладывая руку на чужое плечо. — Её биологический отец — мой сын, а ты… А ты просто живёшь с ними и иногда довозишь до репетитора.       Хосок — биологический отец Вонён. Вонён — полностью его дочь. Было глупо не догадаться об этом. Юнги и без того подсознательно это знал, хотя бы потому, что похожи они, как две капли воды. У Вонён те же прекрасные кудри. Тот же тёплый взгляд и та же красивая, самая красивая в этом мире улыбка, доставшаяся ей от отца. Юнги не в обиде, что в девочке не течёт его кровь и гены, если Вонён продолжит его так обнимать при встрече и скучать в разлуке — больше ничего и не нужно. — Вонён моя дочь. А я её отец. И, прощу прощения, госпожа, но Вы этого не измените.       Тяжелый вздох срывается с уст женщины. Она неопределённо пожимает плечами, не добившись своей цели, наотмашь проводит рукой в воздухе и вытирает слёзы с глаз. Юнги не увидел ни капли влаги на лице. Ни крупицы тоски в зрачках. Юнги не увидел ровным счётом ничего. — Я, пожалуй, помогу с вещами. Было приятно… Навестить вас, госпожа. — Да… Иди, помоги.       Разрешения и не требовалось, Юнги бы и так поторопился уйти в комнату дочери, бывшую комнату Хосока, как можно быстрее. Но помощь его оказалась не актуальной, обладатели кудрей на пару уже запихали в сумку общими усилиями всё, что могли. А что не смогли, Хосок обещал докупить.       Вонён не слезала с колен Юнги на протяжении всей дороги до дома в такси. Хосок напряжённо смотрел в окно, считая капли от дождя на стекле, сильнее оттягивал рукава пальто, заметно нервничая, переваривая всё произошедшее внутри себя с кислотой, чтобы уж наверняка и безвозвратно. Ещё немного и он точно бы пропал из этой реальности, мрачнее с каждым ударом дождя о крышу автомобиля, если бы водитель не сообщил об окончании маршрута. На автопилоте Хосок оказывается дома. Разбирает вещи дочери в её комнате, позволяя Вонён самой положить по полочкам, вспоминает, что забыли заехать по пути в кафе, но дочь сразу отнекивается — аппетит пропал. Хосока грызёт совесть и злоба за то, что позволил себе такую ошибку. Но и обида, что ошибка эта — его собственная мать. — У вас всё в порядке? Тихо как-то, — с лёгкой усмешкой в попытках разрядить обстановку Юнги входит в детскую. — Папа грустит, что мы уехали от бабушки, — с досадой поясняет Вонён. — Не поэтому, — качает сразу же головой Хосок. — Я… Я вообще не грущу! С чего ты взяла, что я грустный? Это ты нос повесила, кто тут ещё грустный, а?       Щёлкнув по маленькому носу указательным пальцем, Хосок подхватывает дочь на руки и перекидывает на плечо в знакомой им игре, угрожая защекотать, чтобы прогнать всякую плохую грусть из их дома. Юнги, посмеиваясь явно тише звонкого смеха дочери, опирается плечом о дверной проём, наблюдая за нарастающим счастьем на лицах родных. Он видел это счастье. Слышал этот смех. Беглый, словно призрак за спиной, но совсем не пугающий. Отзывающийся эхом, или совсем тихий, а порой настолько громкий, что была серьёзная угроза потерять слух. Но каждый раз этот смех разливался по грудной клетке теплотой изнутри, прорываясь по венам к кончикам замёрзших пальцев, подпитывая самое волнующее и, должно быть, лучшее чувство из всех существующих. Юнги и сейчас его ощущает. Смех Вонён сливается со смехом Хосока, с каждым смехом каждого года её жизни. От самых ранних лет, когда она ещё даже ползать не умела. От того года, когда сделала первые шаги и упала в руки Юнги. От того, когда произнесла первое слово, вызывая восторженные крики родителей и огромную порцию поцелуев в пухлые щёки. От того, когда впервые упала с велосипеда на газон заднего двора. От того, когда прыгала по лужам, когда ловила снежинки, когда гоняла голубей. От самых ранних лет жизни до этого, ровно этого момента, когда вернулась домой, к своим родителям. Юнги её отец, всегда им был и всегда им будет, а любовь к дочери будет вынашивать и теплить в себе так, чтобы она разрослась в нём деревом. — Вонён такая замечательная. Я почти прослезился, когда вы дурачились у неё в спальне.       Уже поздно, дочь спокойно уснула после ужина, а родители возвращаются в спальню, устало заваливаясь на кровать. Хосок не сдерживает улыбки, слыша слова мужа, кивает, но больше не знает, что ответить, то ли слишком утомлён, то ли слишком смущён. Телефон Юнги вибрирует, оповещая о новом сообщении, мужчина нехотя достаёт его из кармана свободных штанов и некоторое время соображает, пытаясь понять, от кого именно оно пришло. — Что там? Что-то страшное? — хмыкает Хосок, переваливаясь на бок, чтобы подпереть голову рукой. — Чонин просит приехать на студию. Кажется, основное рабочее время — ночь.       Юнги усмехается в ответ и, блокируя телефон, поворачивается к мужу, но на его лице уже не видит той улыбки, что уловил в голосе. Уголки губ опущены, взгляд заметно потускнел, сравнимо с теми же двумя секундами ранее, губы медленно поджимаются в тонкую полоску, а лёгкие бесшумно наполняются воздухом до имеющегося лимита. Хосок кивает, заторможенно, едва ли заметно, улыбается, натянуто, сразу видно — неестественно, так блекло и слабо, что неосознанно скребёт ногтем по груди. — Езжай, раз надо. Вонён уже спит всё равно. — Хэй, ты чего? — Юнги подбирается ближе, смело заключает мужа в объятия, упираясь спиной в изголовье кровати. — Ночь скоро, да и по плану у нас сериал. А на студию утром поеду, разберусь с работой и без Чонина, ты ведь мне всё показал. — Правда?       В глазах загорается неверие происходящему. Хосок не думал, что Юнги над ним подшучивает, слишком уж мягко и уверенно он говорил, но всё же, не ожидал, что его внутренняя надежда оправдается. С силой он прижимается к груди Юнги, наваливаясь сверху, часто целует в щеки и губы — куда попадёт первее, вызывая румянец со смехом. А остановившись, укладывает ладонь на одну из щёк, проводя большим пальцем по коже, заглядывая в глаза так, будто пытаясь достигнуть дна зрачков, ныряя с головой. — Я не верю, что это ты. — Это я. Просто… Тот, который тебе нужен. Тот, кто не уедет посреди ночи и не бросит одного в холодной кровати. — Юнги… — брови стремятся друг к другу домиком, Хосок сдавленно вздыхает, покачивая головой. — Не нужно стараться измениться ради меня. — Я не стараюсь измениться, правда. Я стараюсь вернуть себя. Настоящего себя, которого ты любишь. Который… Который тебя любит.       Юнги хранил любовь глубоко в себе, там, где ей теплее и мягче. Там, где она тихо плакала от счастья, желая быть нужной, желая быть показанной. Юнги скрывал её ото всех, а теперь, добравшись до тайника с новым взглядом на жизнь, готов её раздать. И уверен — её точно хватит.