Проклятие ангела

Normandie — Babylon

      Остров встретил их тишиной.       Не той спокойной тишиной, что бывает ранним утром у берега, а тяжёлой, вязкой — будто звук здесь умирал раньше, чем успевал родиться. Даже плеск воды звучал приглушённо, словно море боялось говорить слишком громко рядом с этим местом. Воздух казался плотнее обычного; вдох давался чуть тяжелее, чем должен был, и каждый из них это почувствовал, пусть никто и не произнёс вслух.       Говорить что-то громче положенного было сродни со смертью.       Шлюпка мягко ударилась о чёрный песок Веддлена. На остров высадились шестеро людей, оставив остальных членов команды с матросами.       Дерево скрипнуло, канаты натянулись, и лодка замерла, покачнувшись в последний раз. Вода лениво облизнула борт и отступила, будто передавая людей острову с неохотой.       Юнги первым ступил на берег, сапог утонул в влажной земле чуть глубже, чем должен был. Почва оказалась мягкой, почти податливой, словно приняла его вес и запомнила его. Он сразу понял — остров живой. Наблюдает. Ждёт.       Чимин сошёл следом. В тот же миг кулон на его шее стал тёплым. Острый треугольник тредеокронского золота лёг прямо на грудь, будто тяжелее, чем раньше. Металл медленно нагревался, распространяя тепло под тканью рубашки, и это тепло не было приятным — оно напоминало прикосновение чужой ладони.       Омега незаметно сжал ткань рубашки, стараясь игнорировать ощущение чужого взгляда между лопаток.       Он вспомнил слова с пергамента.       «Не оглядывайся.»       И не оглянулся. Хотя желание проверить, кто стоит за спиной, было почти физически необходимым для него.       Команда двигалась молча. Кто-то невольно касался рукояти оружия, кто-то всё время оглядывался на море, словно проверяя путь к отступлению. Чувство того, что они тут могут быть не одни не отступало ни на секунду. Все были более, чем готовы к очередному нападению мертвецов.       Лес начинался сразу за берегом — деревья кривые, серые, без листьев, их ветви переплетались, образуя коридоры, похожие на клетки. Кора была покрыта глубокими трещинами, будто деревья когда-то пытались вырваться из собственной формы.       Запах здесь был странным — влажная земля, соль и что-то металлическое. Это был запах крови. Он был ощущаем слишком четко. Был ли это природным запахом острова уже не столь важно.       Юнги шел впереди, периодически осматривая окрестность, в надежде узнать то место, о котором знал.       — Северо-восток. Там возвышение, — тихо сказал он.       Голос его прозвучал глухо, будто лес сразу проглотил слова.       Сокджин же держался рядом с Чимином Он ничего не говорил, но постоянно скользил взглядом по омеге. Иногда его плечо едва касалось плеча Пака.       Чем глубже они заходили, тем холоднее становился воздух. Птиц не было. Насекомых — тоже. Только редкий шёпот ветра, похожий на слова, которые невозможно разобрать, сколько ни вслушивайся.       Иногда казалось, будто шаги звучат с задержкой — словно кто-то повторяет их позади.       Через час лес резко закончился.       Перед ними открылась каменная впадина — круглая, будто вырезанная гигантским ножом. Скалы поднимались кольцом, закрывая горизонт, и небо над ними выглядело чужим, бледным, почти выцветшим.       В центре стоял сундук. Старый. Чёрный. Оплетённый цепями, которые проржавели, но не рассыпались. Металл казался древним, но крепким — будто время не имело над ним власти. Земля вокруг была выжжена. Ни травы. Ни мха. Даже камни выглядели обугленными.       Юнги сразу поднял руку.       — Все назад. Никто не подходит.       Команда отступила почти одновременно, не споря — редкость для пиратов.       Чимин сделал шаг вперёд. Кулон на шее стал горячим. Изумрудный перстень на пальце медленно нагрелся, и в голове раздался шёпот. Это были не звуки откуда-то, это были мысли. Те самые, о которых ему когда-то вещала Селеста с глазу на глаз.       Тихая. Настойчивая. Не требующая — знающая. Он знал — время пришло.       Юнги схватил его за локоть прежде, чем тот сделал второй шаг к сундуку.       — Я рядом.       Голос прозвучал ниже обычного, почти хрипло.       Чимин лишь коротко кивнул и мягко освободился.       Ещё шаг.       И ещё.       Воздух стал густым, будто сопротивлялся каждому движению, словно сам остров проверял его решимость.       Он остановился перед сундуком. Сердце билось так громко, что заглушало всё вокруг.       Шёпот усилился. Слова начали складываться. Не его язык. Не знакомые звуки. Но смысл он понимал идеально — не разумом, а чем-то глубже.       Чимин медленно поднял руку к шее. Пальцы коснулись цепочки.       И тогда он замер на секунду, будто прощаясь с чем-то. Будто прощаясь с прошлой жизнью, словно перед пропастью, где где-то там ждало его нечто новое, новая жизнь…или смерть.       Потом снял кулон.       Остроугольный треугольник тредеокронского золота лёг в ладонь — тяжёлый, горячий, почти живой. Металл словно пульсировал, подстраиваясь под его сердцебиение.       Омега сжал кулон сначала сильно, потом ещё сильнее. Острые грани впились в кожу. Боль пришла мгновенно — чистая, ясная, отрезвляющая. Кровь выступила между пальцами. Он не разжал руку.       Шёпот перстня стал громче. Слова требовали быть произнесёнными. Кровь стекла по ладони. Капля сорвалась вниз. Упала на крышку сундука. И тогда мир изменился, казалось, полностью.       Земля под ногами вздрогнула. Цепи зазвенели сами по себе. Воздух наполнился гулом, будто остров вдохнул впервые за сотни лет, и этот вдох прошёлся вибрацией по костям каждого, кто стоял рядом.       Чимин открыл рот и произнёс заклинание, которое шептало ему голос сознания.       Голос звучал иначе — глубже, древнее, не совсем его. Слова словно выходили сквозь него, используя тело как проводник.       — Trea vel moren… kael’thir en drae… Soren val tredo… anima reve… Quae sanguis aperit — veritas responde.       С каждым словом изумрудный камень вспыхивал мягким зелёным светом, отражаясь в глазах команды.       Сундук начал дышать. Именно дышать. Крышка дрогнула. Из щелей просочился золотой свет — густой, тяжёлый, почти материальный, будто жидкое солнце пыталось вырваться наружу.       Кулон в руке Чимина стал невыносимо горячим, кровь стекала по запястью, но он продолжал говорить, повторяя слова, которые шептал перстень.       — Non dominari… sed accipere… Non possidere… sed solvere…       Последнее слово сорвалось почти шёпотом.       Тишина ударила сильнее любого грома. Цепи сами упали на землю.       Сундук открылся. Внутри лежало золото. Но не монеты. А нечто более ценное для пиратов, для их жизни. И для самого Чимина, так как он сам также состоял из этого. Его отец был пиратом, он посвятил этому жизнь.       Осколки. Пластины. Фигуры неправильной формы — будто застывший свет, сломанные лучи, застывшие в металле. Они медленно пульсировали, реагируя на кровь, словно узнавали её.       Юнги почувствовал, как кулон у него на груди резко нагрелся. Остров наблюдал. Выбирал.       Чимин опустил окровавленную руку на крышку сундука, тяжело дыша. Плечи его дрожали, дыхание сбивалось, а в ушах ещё звучал отголосок чужого шёпота.       Шёпот исчез. Наступила абсолютная тишина. И именно тогда он понял — обряд завершён. Но испытание только началось.       За их спинами лес тихо зашевелился. Сначала едва заметно. Будто кто-то сделал первый шаг.       И Чимин понял, что это было, когда неожиданно золото внутри сундука вспыхнуло.       Не светом — реакцией, будто тысячи сердец одновременно начали биться под слоем металла, пробуждаясь после долгого, неестественного сна. Пульсация шла волнами — медленно, тяжело, словно остров сам начал дышать через это золото. Каждый новый удар отдавался в земле, в воздухе, в костях тех, кто стоял рядом.       Воздух резко стал горячим настолько, что дыхание обжигало лёгкие, а уже через секунду — ледяным, будто кто-то распахнул врата в бездонную зимнюю пустоту.       Чимин вздрогнул. Сначала едва заметно — лёгкая дрожь пробежала по плечам, словно он просто замёрз. Но дрожь не исчезла. Она усилилась, прошла по спине, сковала мышцы, заставляя пальцы судорожно сжаться вокруг кулона.       Потом он резко согнулся пополам.       Кулон в его руке вспыхнул ослепительным светом, и кровь на ладони зашипела, словно попала на раскалённое железо. Запах металла мгновенно наполнил воздух — густой, тяжёлый, почти сладковатый.       Он вдохнул и резко понял, что не может выдохнуть. Грудь будто сдавили изнутри. Боль пришла мгновенно. Не в руку и даже не в сердце.       Во всё тело сразу — как если бы каждая жила наполнилась огнём, а затем треснула холодом.       — Чимин?.. — голос Юнги сорвался, потеряв привычную уверенность.       Омега вскрикнул. Сначала коротко, а потом уже голос сорвался на истошный крик, рвавший уши все присутствующим неподалеку. Особенно Юнги.       Звук разорвал тишину острова, вспугнув даже неподвижный воздух. Крик был резким, неконтролируемым, чуждым тому спокойствию, с которым он шёл к сундуку всего мгновение назад. В нём не было ни силы, ни решимости — только чистый, обнажённый ужас.       Его колени подогнулись. Он едва удержался, но всё ещё держал кулон, будто пальцы больше не принадлежали ему и подчинялись другой воле.       Золото в сундуке ответило: пульсация усилилась. Свет ударил вверх столбом, окрашивая впадину в болезненно-тёплое сияние. Тени вытянулись, искривились, словно живые. Камни вокруг застонали, по их поверхности побежали тонкие трещины.       Чимин закричал снова. И намного громче прежнего.       Так, будто из него вытаскивали нечто невидимое — память, душу, саму сущность.       Юнги рванулся вперёд.       — Хватит! — рыкнул он, голос сорвался в ярость и страх. — Остановите это!       Но впереди него смело встал Джин, двумя руками упираясь в его плечи, использовав при этом все свои силы. Он не позволи Юнги помешать.       — Не смей!       Юнги вырвался, почти сбросив его. Сделал шаг.       И сразу оказался перехвачен вторыми и третьими руками — Джон и Сильвер навалились с двух разных сторон, обхватывая его корпус, удерживая, несмотря на сопротивление.       — Отпустите меня! — голос капитана сорвался, стал хриплым. — Ему больно!       Чимин упал на колени. Удар был глухим. Его тело выгнулось, мышцы свело судорогой. Крик перешёл в хрип, дыхание ломалось короткими рывками. Пальцы сжимали кулон до побелевших костяшек, кровь стекала по запястью, капала на землю — медленно, одна за другой.       Каждая капля заставляла золото внутри сундука вспыхивать ярче, будто оно пило. Упивалось его болью, его страданиями и криками.       — Он должен закончить! — тяжело произнёс Сокджин, поднимаясь с колен. — Ты вмешаешься — всё сорвётся!       — Он умирает!       — Нет! — резко ответил Сильвер, совершенно не зная, о чем говорит, но четко попадая в цель. — Остров проверяет!       Слова звучали уверенно, но даже он говорил тише, чем обычно, словно боялся, что остров услышит сомнение.       Чимин закричал снова.На этот раз звук был сломанным. Почти детским. И именно этот крик сломал Юнги сильнее всего.       Он замер на секунду.       Сопротивление исчезло, но не потому, что он успокоился — потому что страх стал слишком глубоким, слишком настоящим.       — Чимин… — выдохнул капитан уже почти шёпотом. — Посмотри на меня…       Он стоя на коленях, удерживаемый двумя альфами, все еще отчаянно пытаясь сопротивляться, но с каждой секундой теряя на это силы. Словно сам остров отнимал его у них, чтобы он не мешал. Не путался под ногами и позволил забрать то, что принадлежало ему с самого рождения Чимина.       Но омега ничего не видел и ничего не слышал. Он был словно оторван от мира, и присутствовал только в том, где кроме боли и страдания нет ничего более.       Его глаза были крепко зажмурены, ресницы мокрые от слёз. Пот стекал по вискам, дыхание сбивалось, словно каждый вдох требовал невообразимого количества усилий. Изумрудный перстень горел мягким зелёным светом, и слова заклинания эхом повторялись вокруг — тихо, едва различимо.       Хотя он больше их не произносил.       Будто остров запомнил.       Будто продолжал сам.       Шёпот шёл из земли, из воздуха, из самого золота.       Земля под сундуком треснула. Трещина медленно расползлась по камню, уходя в стороны, словно раскрывалась древняя рана. Золото внутри вздрогнуло — и резко потемнело, насыщаясь чем-то невидимым.       Свет погас.       Так внезапно, что тьма показалась оглушительной.       В ту же секунду Чимин издал последний короткий вскрик — оборванный, почти беззвучный — и обмяк.       Кулон выпал из его руки, ударившись о крышку сундука глухим металлическим звоном.       Этот звук прозвучал громче любого крика.       Тишина. Абсолютная. Даже ветер исчез.       Сильвер первым отпустил Юнги, затем, последовав его примеру, Джон также ослабил свою хватку.       Капитан сорвался с места мгновенно — будто только этого и ждал. Он оказался рядом раньше, чем остальные успели вдохнуть.       — Чимин… — голос стал тихим, осторожным, почти испуганным.       Юнги опустился на колени, переворачивая его на спину. Лицо омеги было бледным, почти прозрачным, губы слегка приоткрыты, ресницы дрожали едва заметно.       Он выглядел слишком неподвижным. Слишком хрупким.       Юнги замер на долю секунды, прежде чем прижать пальцы к его шее.       Пульс.       Слабый.       Но есть.       — Дышит… — хрипло выдохнул он, будто сам только что научился снова дышать.       Он провёл ладонью по его щеке, осторожно убирая влажные пряди волос, проверяя дыхание снова и снова — словно боялся, что оно исчезнет, стоит ему отвернуться.       Сильвер подошёл ближе, тяжело осматривая сундук.       Цепи лежали на земле, будто их никогда ничего не держало. Золото больше не светилось. Оно выглядело обычным — холодным, неподвижным, почти безжизненным. Будто не оно только что пыталось лишить жизни двух людей.       Но тишина вокруг стала иной.       Глубже.       — Заклинание сработало, — тихо сказал он.       Юнги медленно поднял взгляд. В его глазах было что-то опасное. Что-то, что команда редко видела даже в бою.       — Тогда почему он так кричал?       Никто не ответил.       Ветер впервые за всё время прошёлся по впадине, осторожно коснувшись травы и камней, словно проверяя — всё ли завершено.       И где-то глубоко внутри Веддлена раздался низкий, протяжный звук.       Не гром.       Не движение земли.       Скорее — пробуждение, будто что-то древнее перевернулось во сне.       Юнги осторожно поднял Чимина на руки. Он сделал это медленно, почти бережно, прижимая его к себе слишком крепко — словно отпускать теперь было нельзя ни при каких обстоятельствах.       Он больше не смотрел на золото, на сундук, на остров. Только на него.       И впервые за всё это путешествие от Асненского острова до Веддлена капитан понял: он ненавидит быть слабым. Ненавидит, когда у него есть слабое место, в которое так легко ударить и которого так быстро и легко можно лишиться.       Такого быть не должно. И капитан обещает себе: больше не будет. Это невыносимо.