Поколения Протеста

Большая бутылка перекиси водорода, вата, бинты, две бутылки воды, две пачки обезболивающего, перцовый баллончик, паста, зубная щётка, пачка влажных салфеток, паспорт, кошелёк, ключи. — Ты думаешь, тебе бы оставили хоть что-то из этого? Думаешь, тебе разрешили бы почистить зубки, глотнуть обезбола, запить водичкой, перебинтовать раны? Думаешь, позволили бы кого-то спасти, кому-то помочь? — глухо поинтересовался Эд. — Да ты бы даже себе не помог. Все эти протестные методички — чушь собачья. Марк скрипнул зубами, не поднимая головы, угрюмо рассматривая вещи, разбросанные по полу. Эд сам вывернул его рюкзак наизнанку, потому что сын не сдвинулся с места и не сказал ни слова. Эд устало растёр лицо руками. Он не имел ни малейшего понятия, что теперь делать с сыном. — Как тебе это в голову пришло, Марк? Ты же говорил, что тебя это не интересует! Марк всё так же молчал, на скулах горели красные пятна, плотно сжатые губы побелели. — Ты ведь знаешь, как это опасно! Мы тебе доверяем, даём столько свободы, а ты вот как этим пользуешься? Рискуешь жизнью. Сын вдруг вскинул голову, прожигая злым взглядом. — С каких пор у свободы есть нецелевое использование?! — С тех самых, как она может стоить жизни или здоровья. Я знаю, о чём говорю, Марк, — спокойно ответил Эд. — Я не пугаю тебя. Я всего лишь говорю правду. Ты остаёшься дома. На месяц. Никаких развлечений. Хочешь настоящий арест — будет тебе арест. — И что, будешь надзирателем?! Или привяжешь меня к кровати?! Я всё равно уйду рано или поздно — хоть навсегда закрой. Я не могу… Я не могу больше сидеть дома, я не могу прятаться, я не могу молчать, — Марк внезапно затрясся, сжимая кулаки. — Знаешь, где я был позавчера?! Мы с ребятами шли с фестиваля, и нас остановили эти уроды из ОГП. Они стали докапываться, говорили, что мы выглядим как бунтари. Мы сказали, что возвращаемся домой с фестиваля, показали им билеты. Они ответили, что все рокеры — оппозиционеры, что всех нас надо позакрывать и что они с удовольствием разогнали бы к чертям этот фестиваль, если бы он не приносил столько бабла. Эрик и Вит нас прикрыли — и пока их винтили, мы смылись. Спрятались в подъезде, потому что далеко от них не убежишь. Неравнодушные дежурили у дверей и впустили нас. Отсиделись, пока эти уроды не свалили — и только потом разошлись по домам. Вот почему я опоздал. Вот почему я сегодня должен быть там. Моих друзей забрали ни за что. А я здесь. И если сегодня ты меня не выпустишь — я уйду завтра. Эд терпеливо выслушал тираду сына, эмоциональную, отчаянную, такую взрослую и такую детскую одновременно. Не зря он переживал, не зря боялся, что сын может вляпаться во всё это. Чувствовал. — Марк, я был на твоём месте двадцать лет назад. Эта система — асфальтоукладочный каток, жернова. А ты для неё даже не человек — ты жук. Насекомое, раздавить которое ничего не стоит. Они даже не заметят. А вот мы с мамой заметим, если лишимся сына. Так что если надо будет — я буду надзирателем. Если надо будет — я привяжу тебя к кровати. Если надо будет — я даже всыплю тебе ремня. За неимением дубинки. Это, конечно, не то же самое, но тебе хватит. Марк смело сделал шаг вперёд. Его глаза лихорадочно блестели. — Не угрожай мне! Ты был на моём месте двадцать лет назад, да?! Знаешь что? Это вы виноваты! Вы виноваты в том, что мы задыхаемся, что нам затыкают рты, что мы боимся ходить по родным улицам, что боимся смотреть прохожим в лицо! Это вы виноваты, что сдались, что пустили всё на самотёк, что позволили авторитарному режиму разрастись и превратиться в асфальтоукладочный каток! Это вы виноваты, что мы для них даже не люди! — Замолчи. — Не затыкай мне рот! Не угрожай мне! Не ограничивай мою свободу! Ты такой же, как они! Как эти уроды, отдающие преступные приказы! Трус, упивающийся собственной властью! Запирай, связывай, бей! Моей ненависти так много, что и на тебя хватит! — Марк зло пнул стул. Было заметно, что он еле сдерживается, чтобы не разрыдаться. Стул пошатнулся и с грохотом упал на пол. Из соседней комнаты раздалось сонное и встревоженное: — Мальчики? Асин голос привёл Эда в чувство. Он прочистил горло, в котором противно щекотало. — Всё в порядке, милая, спи. И закрыл комнату сына на замок изнутри. Они с Асей всегда уважали личное пространство Марка, поэтому поставили замок, как только он попросил. Хотя и до этого без стука не входили. Мало ли чем подросток может заниматься. Имеет право. Марк смотрел на Эда зло и испуганно одновременно. Они встретились взглядами, и сын попятился. Видимо, у Эда на лице было написано что-то жуткое. — Ч-что ты собрался делать? — Упиваться собственной властью. Раздевайся. — Ты с ума сошёл, пап?! — Ты можешь называть меня трусом и сумасшедшим. Можешь обвинять, упрекать, ненавидеть. Это я как-нибудь переживу. Чего я не переживу, так это твоих похорон. Так что раздевайся. А я тебе пока расскажу, как это обычно происходит, — Эд выдержал драматическую паузу. — Тебя хватают в тот момент, когда ты ожидаешь этого меньше всего. Их всегда больше. Трое, пятеро, семеро на одного. Они хватают тебя за руки, за ноги, за волосы — и запихивают в автозак… Ты будешь раздеваться? Если нет, я раздену тебя силой. Поверь, ты этого не хочешь. Марк дрожащими руками скинул ветровку, взялся за ворот футболки. — В бусе вас много. Очень много. Человек пятьдесят, а то и сто. Хотя рассчитан он на тридцать. Очень душно, тесно, плохо пахнет. Сесть нельзя, даже поменять позу — с трудом. Но если ты попал в полную машину — считай, тебе повезло. Потому что если зак полупустой — тебя будут лупить, пока не насобирают полный. Возить из точки в точку и лупить в промежутках между докидыванием таких же несчастных, как ты. Перед тем как поехать в изолятор, вас скорее всего часок тупо покатают по городу. Чтобы утряслись немного. Штаны снимай, Марк, живее. Марк расстегнул ширинку, медленно стянул джинсы. — В изоляторе вас выстроят вдоль стены, — Эд кивнул на стену, и оставшийся только в трусах и носках Марк покорно к ней подошёл. — Лицом к стене, ноги на ширине плеч. Вас заставят раздеться. Догола. Марк встревоженно оглянулся на отца. Всё меньше он верил в то, что это происходит на самом деле. — Снимай всё, — отчеканил Эд. — Теперь ладонями в стену. Тебя будут обыскивать. Возможно, даже не один раз. Им в кайф лапать своими грязными мозолистыми лапищами чужие тела. Особенно молодые. Девушек осматривают мужики, парней иногда бабы. Просто по приколу меняются. Марк нервно сглотнул. — Я не буду демонстрировать тебе процедуру обыска, но рассчитываю на твою фантазию. Поверь мне, они залезут везде. Если тебе повезёт, ты простоишь пару часов в этой позе. Если не очень повезёт — в менее удобной. Если совсем не повезёт — тебя начнут бить сразу. — Как было у тебя? — дрожащим голосом спросил сын. — По второму сценарию. Собирались бить, но их отвлёк друг. Выбесил. Он немного бессмертный, пожалуй. Естественно, они ему не простили дерзости. Били долго. И не только били, — голос внезапно сел. — Гхм. А я стоял на коленях, уткнувшись лицом в пол, с руками за головой. И плакал. Слушал, как он орёт до хрипоты. И плакал. Я всегда был трусливее его. Гхм. Не об этом. Бьют они всех. Жестоко. Женщин чуть мягче, если так вообще можно сказать. Перечить, спорить, доказывать, что ты просто шёл мимо, — бесполезно. Умолять, упрашивать, обещать — даже опасно. Это их раззадоривает, как бы жутко это ни звучало. Пока бьют, задают дурацкие вопросы, выбивают какие-то признания, которых ты потом даже не увидишь в протоколе. Протоколы у всех одинаковые, кстати. За исключением самых активных участников протестов… Заставляют менять позы. Бьют стоя, лёжа, ставят на колени и садятся на тебя сверху. Бьют дубинками, ногами, кулаками, шокерами. По лицу, по спине, по заднице, по бёдрам, по бокам. Ты для них не человек. Нельзя закрываться руками — тебе их сломают или вывернут. Нельзя сворачиваться в позу эмбриона — тебе либо отобьют почки, либо разобьют голову. Не реви, Марк, ложись на кровать. Ты же этого хотел. Ты же мне демонстрировал, что готов к чему угодно. Сын тихо всхлипнул, вытер глаза рукой и подошёл к кровати. — На живот, руки в замок и на затылок. Эд и сам слышал, какой холодный, какой чужой у него голос. Будто с Марком сейчас действительно разговаривал солдат ОГП, а не родной отец. Наверняка мальчику было сейчас очень и очень страшно. Но этот страх ничто по сравнению с тем, что он испытал бы в изоляторе. Эд уговаривал себя, что делает сыну прививку. Это вакцина. Марк вытянулся на кровати. Эд достал из шкафа один из ремней сына — кожаный и довольно тяжёлый. — Синяки от ремня сойдут быстро. Завтра уже не будут болеть. Синяки — точнее, гематомы — от дубинок сходят чертовски долго. И очень долго болят. Марк вздрогнул от первого удара. Глубоко вдохнул, прислушиваясь к своим ощущениям. Уткнулся в одеяло, напряг плечи и замер в ожидании следующего. Эд наращивал темп и силу ударов постепенно, не желая травмировать сына слишком сильно. Марк фыркал, шипел, глотал стоны, но не пытался ни увернуться, ни закрыться. — Они не затыкаются ни на минуту, не дают отключиться от ситуации, абстрагироваться от неё. Если не задают вопросы, то оскорбляют. Поливают грязью тебя, твои убеждения, твоих родственников. Заставляют после каждого удара повторять «слава Совету, слава ОГП». Ты не знаешь, выдержит ли твоё тело, выдержит ли сознание. Ты даже не пытаешься терпеть, потому что эту пытку всё равно ничто и никто не остановит. Задница сына постепенно краснела. Он дышал всё чаще, всё тяжелее. — Если ты спортсмен — это тебя не спасёт, не поможет, даже если ты умеешь терпеть боль. Эти ребята специально обучены. И они знают, как бить, чтобы не убить — но чтобы ты при этом хотел смерти. Ремень размеренно рисовал полосы на ягодицах и бёдрах Марка. Тот тихо скулил в одеяло. — Но знаешь, что было самым страшным для меня? Я не боялся умереть. Я не думал о том, насколько нестерпима эта боль. Я думал о том, что за стеной, в соседнем «кабинете для допросов» точно так же избивают мою любимую. А может, и не только избивают. Эд сделал паузу, вслушался во всхлипы сына. Перехватил ремень поудобнее, оценивающе взглянул на пунцовый зад и розовые бёдра, продолжил. Какое-то время порол молча, пытаясь сформулировать самое важное. — Я боялся, что я выживу, а она — нет. И я ненавидел себя за то, что она не осталась дома. Что я не настоял. Ты можешь ненавидеть меня сколько хочешь, сын. Я это как-нибудь переживу. Но я больше не хочу испытывать эту едкую, безграничную ненависть к себе из-за того, что не уберёг самое родное, самое дорогое. Марк не сдерживаясь орал в матрас. Эд остановился, откинул ремень. — Потом тебя закинут в камеру. Если повезёт — отдадут одежду. Возможно, не твою. В камере на четверых может оказаться до пятидесяти человек. Им плевать, астматик ты, диабетик или ещё кто-то. В ближайшие трое суток — в лучшем случае — ты не получишь еды, кроме буханки чёрствого хлеба на всех, ты не получишь воды, кроме поллитровика, набранного из-под крана или даже зачёрпнутого из унитаза. Тоже на всех. Скорее всего избиения будут повторяться каждую ночь. Некоторые будут на грани смерти, но скорую не вызовут, пока человек не потеряет сознание от боли. А если потеряет — они сначала выльют ведро ледяной воды. И только если не поможет, вызовут скорую. Твои родные будут в панике искать тебя по отделениям полиции и больницам. А потом — если повезёт, спустя трое суток, а не спустя десять или пятнадцать — тебя выкинут на улицу. Без вещей — с ними можешь попрощаться. Выкинут ранним утром или поздним вечером, когда общественный транспорт уже не ходит. Хорошо, если родные найдут тебя по спискам и будут встречать под дверями. Меня не встречали. Марк всё ещё плакал. Горько, отчаянно, навзрыд. Эд осторожно сел рядом, легко коснулся прохладного плеча. — Всё будет хорошо, сын. Перемены обязательно придут. Но не ценой твоей жизни, не ценой твоего здоровья. Пожалуйста. — Мне очень жаль, — наконец выдавил Марк. — Я так их ненавижу! — Я тоже, сын. Эд легко поцеловал сына в макушку. — Приходи в себя, умывайся и ложись спать. Завтра ещё всё обсудим, хорошо? Марк кивнул. Эд ушёл на кухню. Выпил успокоительное, запил прохладной водой и так и остался сидеть со стаканом в руке. По щекам ползли крупные, горячие слёзы. Хотелось выть. Пока ласковые руки не легли на плечи. — Не надо меня жалеть, — тихо заметил Эд. — Зайди лучше к Марку. Я немного наломал дров. Ему нужна ласка. — Я там уже была, — мягко массируя пальцами его затылок, ответила Ася. — Он в порядке. Сказал, чтобы я шла успокаивать идиота с ПТСР. Это цитата. — Вот засранец, — хмыкнул Эд. — Да, но он прав.