Bite me

Вону любил фотографировать. Если честно, он в целом был одним из немногих, кому повезло по-настоящему гореть своим делом, и поэтому его снимки всегда выглядели максимально безупречно и отточено. Безупречный ракурс, безупречная игра света и тени, безупречно подобранные объект и задний фон. Казалось, что из-под лёгкой руки парня могли выйти идеально даже самые неэстетичные вещи — ведь находить во всём красоту и показывать эту красоту окружающим было у него в крови. У Вону дома была целая коллекция фотоаппаратов: плёночные, цифровые и полароидные, большие и маленькие, новые, новороченные и старые, у которых было от силы по две кнопки. У него даже была своя студия, где он с удовольствием убивал время на то, чтобы проявлять все эти безукоризненно идеальные кадры и редактировать на компьютере те, что были сняты на цифру, лишь бы весь сок и красота оказались видны и другим людям. Естественно, оттока клиентов мастер своего дела не знал — наоборот, к Вону постоянно приходили всё новые и новые люди, которые в погоне за прекрасным, казалось, были готовы начать шагать друг другу по головам. Вону это всегда казалось немного ироничным, однако делать фотографии на продажу он от этого всё равно не переставал — да и мог ли вообще, когда день ото дня его жизнь наполнялась смыслом только благодаря изображениям гладиолусов на стене, наливающихся кроваво-красным лун в витиеватых рамках в гостиной и чужим портретам, трепетно собираемым в одно целое его проворными профессиональными пальцами? Но когда в его жизни появился Мингю, Вону впервые почувствовал, что есть что-то более прекрасное и значимое, чем его работа. Это звучало немного глупо, но было в Киме что-то такое, что заставляло его сердце ухать в горле, а тело дрожать от волнения, скручивающего живот адскими спазмами. Мингю хотелось любоваться, фотографировать со всех ракурсов и восхвалять, как настоящее божество — а вот делиться всем этим с другими, как раньше, уже не хотелось. Вону понимал, что это эгоистично и по-детски, но ничего не мог с собой поделать, когда во время очередного свидания, на котором младший улыбался ему, словно воплощение самой красоты, его руки автоматически тянулись к висящему на шее фотоаппарату, желая запечатлеть и чужие нежные губы, и озорной взгляд, мигающий огоньками в глубине очаровательных карих глаз, и изящные кисти, словно созданные для того, чтобы на них молились. Да что уж там — отцифровать хотелось всего Мингю целиком. Только бы никогда не забывать, что есть на планете кто-то настолько необыкновенный и захватывающий. Мингю казался неземным и до невозможного красивым даже когда просыпался по утрам с вороньим гнездом на голове и опухшим лицом и пускал во сне слюни на простыню, потому что подушка на узкой кровати вместе с ними никогда не уживалась — её то и дело кто-то да скидывал на пол. Но Вону ошибался — это он был искусством со своими трепетными глазами-жемчужинами, блестящими перед видом любой красоты, и трясущимися от возбуждения руками, а Мингю лишь был трудолюбивым творцом, который помаленьку помогал впустить в Вону дыхание жизни, поначалу просто снимая глупые совместные селфи на свой телефон, где они, пьяные в стельку на Новый год, целуются, а потом и вовсе аккуратно принимая у старшего эстафету, чтобы со всей старательностью сфотографировать его на лучший фотоаппарат из коллекции на фоне городского граффити, напоминающего своим видом небосвод.