Bite me

Мингю всё ещё помнит, как увидел Чана впервые — маленького, угловатого, напуганного подростка с такими огромными глазами, что подробная карта всего мира на их фоне показалась бы детским лепетом. Только вот винить его в страхе и шоке, которые тогда наполняли его взгляд, было бы тупизмом не менее масштабным, чем та же карта. Потому что в первый раз они встретились в бомбоубежище под Сеулом, когда люди вокруг кричали и плакали от ужаса. Стихия атаковала их максимально внезапно, и спастись от этого христоматийного конца света, к сожалению, удалось лишь самым хладнокровным — хотя в конце концов на истерику пробивало даже самого стойкого, когда он, будучи в безопасности с натяжкой, наконец осознавал, что и кто остался там, позади. Мингю тоже почти сдал под всеобщим напором отчаяния и безнадёжности. Почти — потому что не дали ему окончательно расклеиться только обстоятельства в виде маленьких соседских мальчишек, у которых на глазах стеной рухнувшего дома намертво придавило к земле родителей. Никому вокруг не было до них дела, и поэтому пришлось мужественно отодвинуть все свои чувства в сторону и начать успокаивать их самостоятельно, прижимая всех троих к себе, ласково цепляя большими пальцами слёзы с испачканных грязью щёк и приговаривая, что всё будет хорошо. Чан тогда сидел на корточках в противоположной стороне убежища, крепко хватался за руку старшего брата и постоянно одними губами спрашивал: «Всё в порядке? Всё же будет в порядке, да?» Глаз от своих коленок он при этом не отрывал — может, чтобы не видеть всего этого ужаса и не оставлять себе шансов спятить, а может, по какой-то другой причине, — но даже так Мингю, который случайно выхватил взглядом его тонкий силуэт в полумраке, мог видеть, насколько ярко в них плещутся эмоции. Он никогда не скажет этого вслух, но для того, кто встретил начало конца, когда ему было едва пятнадцать, это было смелостью на пять с плюсом, и поэтому Мингю, пусть и старше него всего на пару лет, неосознанно берёт и рисует чужой портрет на подкорке красными красками боли, тяжести и восхищения. Чтобы было, кого вспомнить, если станет совсем херово. Когда бури немного стихают, а забитый пылью от землетрясений воздух становится относительно пригодным для того, чтобы его можно было перегонять по лёгким, им наконец разрешают выйти наружу. Мингю вылезает из затхлого, тесного пространства убежища под руку с мальчишками одним из первых, а потом одним из первых же пытается стереть из памяти всё то дерьмо, которое увидел в течение следующей недели. Обломки их старого мира, погребающие под собой всё, что было нормальным раньше, и люди — тысячи мёртвых то там, то тут — рассекают нервы не хуже хирургического скальпеля. Оставшихся же добивает анархия, и каждый оказывается готовым голыми руками выдернуть тебе из груди сердце, если это сулит ему ещё хотя бы пару дней жизни. Ни в каких школах не учили, что делать, если твой мир начнёт разлетаться на куски в прямом смысле этого слова, и это сводит с ума, но почему-то в таких условиях взять и назло всем выжить хочется лишь больше. Жаль только, что не всем дано. Мальчишкам, вот, явно нет. Они умирают у Мингю на руках за считанные дни, и Мингю от этого совсем не по-детски больно, но времени, чтобы себя жалеть, не оказывается просто катастрофически — ему приходится наспех похоронить чужие измученные тельца и тут же убежать от чокнутых беспредельщиков в новое место, надеясь, что его там не покусают и не убьют от заражения какие-нибудь радиоактивные крысы, ведь умереть такой глупой смертью, пройдя уже столько испытаний, было бы максимально тупо. Крыс в полуразрушенном амбаре в нескольких милях от того, что ещё совсем недавно было Сеулом, не обнаруживается — зато находится тот самый Чан, который оказывается последним выжившим из всей компании, вылезшей наружу из их бункера, и Мингю это одновременно и удивляет, и расстраивает. Потому что Мингю смотрел много фильмов про апокалипсисы и катастрофы и читал про них не меньше книг. И хотя это не делает его экспертом по выживанию, но зато шансы заметно прибавляет — как и уверенности в том, что такой задохлик, как Чан, явно долго не продержится. Это ужасно несправедливо, однако так работает естественный отбор — ему просто не повезло оказаться маленьким и слабым в мире, где теперь правят большие и сильные, вроде Мингю. Зачем он тогда делит с ним последнюю пачку рамёна из припасов, найденных на заброшенной заправке, напополам, а потом ночью прижимает его к себе, пытаясь хоть немного согреть, пока они долгие часы напролёт валяются без сна в отсыревших кучах сена, он не понимает. Не понимает, но всё равно окольцовывает чужую худую талию своими руками, словно бронежилетом, а затем выдыхает на ухо тихо, но так уверенно, что сомнений в его правоте не остаётся ни на мгновение: «Всё будет хорошо» — и тут же засыпает с мыслью, что, возможно, за этого храброго ребёнка действительно не жалко бы было и умереть.