Одноглазое искусство

Жизнь Хенджина изменилась с потерей глаза. Он не только вполовину ослеп, но и лишился частицы сердца. Недостающий кусок вырвал из него Минхо голыми руками. Его злость, приправленная жгучей ревностью, повернула судьбу Хенджина в сторону не возврата. Минхо действительно любил. Любил по-разному: агрессивно и нежно, с заботой и упреками, осуждением и поддержкой. Он любил жадно и полностью, не терпел проявления внимания к другим. Это травило Хенджина, истлевало его заживо. А ведь Хенджин был просто дружелюбным и разговорчивым. — Дряная шлюха, — рычал не своим голосом Минхо под истошный вой любви. — Твои глаза принадлежат только мне, — сипел он, выковыривая ножом глазное яблоко. — Пожалуйста, Хо… — надрывался под ним Хенджин, связанный по рукам и ногам. А слезы смешивались с кровью, стекая по расцветающим синякам. Минхо любил настолько сильно, что превращался в монстра каждый раз, когда вдруг чувствовал, что Хенджин отдалялся от него своей улыбкой для других. И останавливался он только перед самой смертью. Болезненные стоны, вой и плач лишь подогревали его ярость, когда как тишина и отсутствие реакции отрезвляли. Минхо не нужно было пить, чтобы доводить сознание до бешенства. Он растил зверя без алкоголя и всякой подобной дряни. Он подкармливал его жаждой насилия. Хенджин не ушел от него лишь по той причине, что стал забывать многое в своей жизни. Память подводила его на каждом шагу. Он забыл, что когда-то у него было два глаза. Он забыл о том моральном и физическом насилии, которыми травил его Минхо. Он забыл о понятии «человечность». А со временем он стал забывать и себя. Когда-то разговорчивый Хенджин вдруг стал больше молчать. Образы Пустых постепенно вытесняли рисунки цветов и пейзажей. Эмоциональный Хенджин лишился любых чувств. А свежие пионы, которые приносил Минхо, вяли на следующий же день. В одиночестве Хенджин подолгу стоял у шкафа. Не открывая дверцу, он видел, на какой полке лежал нож с рубцами. Представлял, как оружие смерти покоилось в чехле. Это был он. Тот самый, что лишил Хенджина глазного яблока. Хенджин вынул этот нож из плотного материала, ощутив тяжесть, отдающуюся в запястье. Он слышал сиплое дыхание Минхо. Такое умиротворенное, сладкое от ночного дрема. Он чувствовал, как плоть принимала лезвие в себя. Он чувствовал последний вздох Минхо, что согревал ухо. Он потирал ладони друг о друга, склеивая их теплой кровью. Но Хенджин не мог. Он лишь гипнотизировал нож сквозь потертую временем лакированную дверцу. Он представлял картинки в голове, что отравляли его душу не хуже самого Минхо. Он отдавал эти представления холсту, выводя углем силуэты все новых Пустых. В каждом его рисунке хранилась Смерть. И Хенджин все чаще забывал есть. Тело приобретало очертания скелета, и любое изменение замечал Минхо. Едой он пичкал Хенджина насильно, но все выходило с рвотой и слезами. Хенджин становился другим, теряя жизненные силы. Он ослаб, освобожденный стертыми воспоминаниями. Он отключался от мира, не ощущая больше ничего. Хенджин не чувствовал, как шарик ваты, пропитанный спиртом, касался его порезов на ступне. Нога лежала на бедре Минхо, что сидел рядом, склоняясь к ней. Он бережно подтирал подсохшую кровь и обрабатывал незначительные ранки. Хенджин не чувствовал боли. Он смотрел на сгорбленную спину Минхо, наблюдая, как русые волосы переливаются медью. Дневной свет равномерно проникал в комнату через узкое окно, закрытое матовой задвижкой. Хенджин не двигался и не ощущал теплоту к этому человеку. Он просто существовал, теряя личность с каждым уносящимся мгновением.