Areslyak mess

– Ох уж эти пресловутые «на» и «в»! Думаю, Фейгину очень-преочень хотелось ответить: с Михаилом Подоляком я не на связи, а в связи нахожусь! – раскатисто хохотнул Арахамия, закрывая "И грянул Грэм" на Ютьюб да пряча смартфон во внутренний карман пиджака. Подоляк оторвал взгляд от бумаг, и у Давида знатно перехватило дыхание. Он выглядел как само совершенство, важно восседая за своим рабочим столом, пока холодный свет люминесцентных ламп падал на него в самых подходящих местах, дабы сделать еще красивее. – Лидер фракции, иди… домой, – проигнорировав замечания, ровно проговорил Михаил. Природная деликатность, вероятно, не позволила ему отправить друга вслед за широко известным кораблем. Даже, несмотря на то, что тот бессовестно встрял в чужие отношения, – руководствуясь якобы благородной целью: защитить. – В ближайшее время всенепременно исполню ваше ответственное поручение, – объявил Арахамия так формально, словно находился на докладе у главного. А затем продолжил несносно канючить: – Миш-ш-ш, ну, правда, они поругались из-за тебя-я-я? – Детский сад какой-то, – Подоляк почти беззвучно простонал. – Угадал, да? – Давид всеми силами старался сдержать звонкий смех. Сказать что-либо, или сделать что-либо Михаилу не позволил неожиданно возникший на пороге его кабинета взволнованный помощник. – Михаил Михайлович, там к вам Арестович. Подоляк удивленно застыл. Михаил не верил в чудеса. От слова совсем. Во все эти розово-сопливые мелодрамы обещающие манну небесную да гурий. И он всем сердцем ненавидел романтические комедии за их клише про дрожащие от сладостного предвкушения руки. Вот только из его цепких пальцев громко пал текстовыделитель. Заметив это волнение, в дверях торопливо уточнили: – Дружина. Арахамия весело фыркнул: – Мишенька, дорогой мой, тебе сейчас прямо-таки предстоит суд царя Соломона! Что предпочтешь: ножку, а может, желаешь ручку Алексея?! Михаил удрученно вздохнул и, под весьма любопытным взором своего друга, с изможденной покорностью направился к незваной гостье. – Привет. – Здравствуйте, Анастасия Валерьевна. И дышать стало трудно. Вести задушевную беседу в помещении Банковой абсолютно не привлекало – ни к чему им такие лишние свидетели, – да и Подоляку срочно понадобился свежий воздух. Ибо он вмиг осознал, что их любовный треугольник дошел до точки невозврата – до финального взрыва: со слезами, с криками, с проклятиями, с пожеланиями смерти; если уж мать семейства занятая сынишкой-второклассником, бытом, карьерой, лично явилась к нему. Они вышли на улицу. Там, не сговариваясь, неспешно зашагали пешком по длинному тротуару к памятнику Ивану Франко. На редкость вечер тихий, спокойный. Ласковый ветерок игриво шевелил изумрудную листву деревьев. Будто затишье перед бурей. Оба в неловком молчании синхронно опустились на скамейку. Вовсю сгущались сумерки – над ними медленно разгорался желтым светом фонарь. Откуда-то из ниоткуда звучала песня "Феличита" Аль Бано и Ромины. Вправду счастье было шибко сомнительным. – Помоги мне, пожалуйста, Миша, – выдавила наконец-то молодая женщина и в упор посмотрела на него. Она невольно хрупко улыбнулась ему. Супруг был чересчур искренен, когда однажды вскользь нечаянно обмолвился с колоссальной нежностью, что Подоляк красивый – точеная фигура, бархатистая кожа, пронзительные карие глаза, в придачу улыбка, за которую можно легко и просто отдать душу дьяволу. Уже тогда крайне печальная истина явилась ей: наш с Лешей брак терпит крах. Однако – не верила, что в соперницах у нее мужик. Заново Михаил замер в полнейшем изумлении – Настя никоим образом не гневалась; хотя именно он крал и именно он уничтожал что-то настолько волшебное и драгоценное. – Чем?.. Чем я могу тебе помочь? – ему с громадной натугой удалось взять себя под жесткий контроль. – Я все поняла про вас сразу на вокзале, далеко не дурочка. То, как Алексей говорит о тебе. То, как Алексей украдкой наблюдает за тобой. Леша ушел от меня к тебе… – Анастасия лихорадочно задрожала. – Но прогони… Верни мне Лешу! Молодая женщина сидела – понурая, разбитая, уставшая – да признавалась, признавалась, признавалась. «Леша попросил перерыв». «Леша хочет больше свободы». «Леша заговорил о разводе». «Спаси наш с Лешей союз, Миша!». Он и она. Двое с глубокой раной в груди. Любящие одного-единственного мужчину. И все же любовь Насти к мужу оказалась гораздо сильнее горьких обид да отвращения, нарушенных перед Богом клятв, разочарования, кои основательно разрушали ее устоявшийся мир. В любви молодой женщины напрочь отсутствовала гордыня и эгоизм. Была любовь. Попросту любовь. Подоляк опустил голову – одно дело мечтать о том, как завершатся сей отношения, как Алексей выберет его и… “все будет хорошо”. И совсем иное дело самолично лицезреть на неблизкую знакомую, что просила, тряслась, умоляла… И он – лишь он повинен в этом. Ведь идеалы семейного счастья дарованы только тем, кого благословила церковь да мораль. – Уже, – глухо. – Что?.. – растерянно. – Почему?.. – Потому что каждый раз Арестович возвращался к тебе, – нескрываемо пробормотал Михаил. – Не возвращался, Миша. В том-то вся и беда, что не возвращался! – Настя шумно всхлипнула. По бледному личику потекли бурные потоки воды. – Сердца Леши рядом со мной более нет. Отныне сердце Леши с тобой! Слегка приподняв голову, Михаил сунул руку в карман брюк, чтобы достать оттуда сложенный вчетверо белоснежный платок. Старая джентльменская привычка, которую привил ему отец, и которая неоднократно его выручала в сложных эмоциональных ситуациях с другими людьми. – Вот, возьми, – он приложил квадратик к ее щеке и подождал, пока она перехватит тот да начнет утирать лицо. Подоляк чуть отстранился, давая ей больше пространства для движения, но все еще прибывал довольно близко. Спустя несколько долгих минут твердо прозвучало: – Вот, возьми. Думаю, теперь это принадлежит тебе. И Анастасия вложила в его ладонь свое счастье.