А избранному можно закурить?

      Глаза-пуговицы на тряпичном лице смотрели с издёвкой. Они раздражали, как и нещадно палящее прямо в макушку обжигающее августовское солнце, как и липкий пот, стекавший по спине и лбу.       Он прикрыл глаза. Вдох-выдох. Нужно сосредоточиться. Вдох-выдох... Мир сузился до одной точки, до пульсирующей где-то в голове жилки. Он почувствовал, как раздражение внутри него превращается в нечто совсем другое...       — Диффиндо! — и на месте ехидного лица старого пугала взвились в воздух клубы искрящихся на солнце пылинок.       Рон, сидящий неподалёку в тени раскидистого вяза, присвистнул.       — Молодец, Гарри! — восторженно воскликнула Гермиона. — Просто невероятно, твоя магия крепчает с каждым днём!       — Ты хороший учитель,— просто сказал он.       Это была не лесть: если бы не последовательные и невероятно чёткие объяснения Гермионы, процесс овладения магией давался бы ему в разы сложнее.       — Думаю, дело в том, что ты целыми днями только и делаешь, что тренируешься, — пожала плечами Гермиона, однако было видно, что ей приятно признание её заслуг.       Она была права, но сейчас он был слишком измучен жарой, чтобы продолжить, поэтому со вздохом сел рядом с Роном на прохладную землю в тени вяза.       — Так странно, ведь это ты учил нас всем этим заклинаниям на собраниях ОД, — задумчиво сказал Рон, подбрасывая в воздух мяч, который служил им квоффлом, когда они играли в квиддич.       Он не ответил.       Для него всё это было странно. Чувство, как заклинание рождается внутри, как оно, словно электрический заряд проходит через тело и воплощает его волю. Полёты на метле... Всё равно, что скакать на лошади, только выше, выше…       А ещё… Давно забытое чувство полноты мира, лёгкость — молодость…       Он лёг на траву и прикрыл глаза, приятная усталость разлилась по телу. Сначала он думал о наставлениях Гермионы, потом – о том, что ещё ему нужно потренировать, а потом ни о чём, мысли стали блуждать, они понесли его далеко, за зелёные холмы, окружавшие Нору…       Внезапно они словно натолкнулись на препятствие. Нега рассеялась.       — Какой сейчас год? — спросил он, не открывая глаза. Хотя он и так знал, что и Рон, и Гермиона уставились на него с тем же, уже знакомым ему выражением удивления и опаски на лице.       — Девяносто третий… — неуверенно произнесла Гермиона.       — Девяносто третий? — эхом повторил он, думая о том, что у волшебников, наверняка совсем другое исчисление времени.       А если это тысяча восемьсот девяносто третий? В маггловском мире, его мире, ему сейчас три года. Нет, эти мысли о сводили его с ума ещё больше, чем колдовство. Что если он сможет увидеть, пусть не в своём теле…       — Тысяча девятьсот девяносто третий.       — А, — только и произнёс он. — Он почувствовал странную смесь чувств: горечь и… облегчение? Всё прошло. Все мертвы.       От сладкого ощущения покоя не осталось и следа. Он поднялся.       — Продолжим?       Гермиона вздохнула.

      ***

      Долгожданный вечерний бриз приятно ласкал лицо; перед ним, на сколько хватало глаз расстилалось колышуещееся травяное море, залитое медовым закатным солнцем.       Вечера всегда приносили странную меланхолию, ночи — кошмары. Даже в новом теле старые воспоминания всё ещё беспокоили его. Это ничего: он давно смирился с тем, что они всегда будут с ним. Но к обычным кошмарам добавились и другие: сны, больше похожие на видения… Они мучали его: он не мог понять, что они означают.       Он приходил на эти холмы каждый вечер. Ему хотелось обдумать всё то, что он узнавал за день, побыть наедине с собой. Побыть собой, что бы сейчас это не значило.       На холме было надгробие, которое он соорудил сам: камень без надписи и небольшой крест.       Он чувствовал, что ему нужно хоть как-то почтить память Гарри Поттера, мальчика с чистым сердцем.       Он оглянулся на «Нору» это причудливое строение, где его принимали, как родного. Но он был уже другим, не тем, кого они знали...       Он помнил как изменилось лицо Гермионы, когда он стал расспрашивать её о Непростительных заклинаниях.       Или ещё: случайно подслушанный разговор, шёпот Рона на кухне:       — Он… изменился. Даже говорит по-другому.       И выразительное молчание Гермионы после.       Они замечали небольшие изменения, в его же жизни поменялось всё... Почти всё. Кое-что осталось неизменным.       Война. «Ни один из них не может жить, пока жив другой…», — это уже было. Всё это он уже проходил.       Он снова посмотрел на надгробие.       В их мире всё было так просто: добро и зло. Но в войне не выигрывают добрые. Он это хорошо знал, ему самому приходилось идти на ужасные вещи ради победы...       Может так и нужно? Может поэтому он и оказался здесь? Вначале он думал о том, чтобы исправить эту странную ошибку, довести дело до конца, как он и хотел: кануть в небытие. Но он теперь чувствовал ответственность за этот хрупкий мир. Наступало что-то страшное, и от него сейчас многое зависело. Перед его глазами вдруг возникла яркая картинка: Мосли, вдохновенно и пылко выступающий с ужасной речью, и толпа, восторженно рукоплескающая ему.       Трава сзади зашуршала. Это был Люпин.       — Я знаю, как тебе тяжело. — он положил руку ему на плечо. Люпин говорил о Сириусе. Да, пожалуй, это была могила и для него.       Он перевёл взгляд на Люпина. Его вторая рука, та самая, которой он вытащил Гарри из арки, безжизненно висела вдоль туловища.       — Всё ещё ничего?       Люпин отрицательно покачал головой.       — Но ты жив, Гарри, и это настоящее чудо. Ради этого мне не жалко руки.       — Спасибо.       Они стояли в молчании ещё какое-то время. Солнце почти село за горизонт.       Наконец Люпин сказал:       — Пора идти в дом. У нас сегодня гость.       

***

      Гостем оказался Альбус Дамблдор. Как и в первый раз, когда они встретились в больнице, где Дамблдор навещал его, он почувствовал диссонанс: сердце Гарри билось с благодарной радостью, Томас Шелби же знал, что к таким людям стоит относится с осторожностью. Он не раз встречал их в своей прошлой жизни. Что уж и говорить, он и сам был таким. Игрок.       Но сейчас Дамблдор сидел с благостным видом, пока Молли Уизли хлопотала вокруг него.       Его вторая рука была, как и в прошлый его визит, по-прежнему безжизненна, но в отличии от руки Люпина, она была чёрной, словно гангрена распространялась от кончиков его пальцев к локтю, стремясь добраться до сердца.       Он думал о том, что за необратимое проклятие могло поразить Дамблдора.       — Альбус, ты всегда так внезапно появляешься! Мог бы и предупредить! Я бы накрыла на стол...       — Не волнуйся Молли, я обойдусь чаем, — улыбнулся Дамблдор, — мы не задержимся долго.       — Мы?       Но Дамблдор проигнорировал её вопрос.       — Я пришёл к Гарри, — сказал он.       — В чём дело? — взволнованно спросила Молли.       — Это касается наследства Сириуса. — И Дамблдор пустился в объяснения.       — Есть ли способ узнать, действительно ли завещание? —спросил он, выслушав рассказ Дамблдора о наследстве.       — Понимаешь, — ответил Дамблдор, — если завещание вступило в силу, тебе в наследство, кроме дома, достался еще и…       Он взмахнул волшебной палочкой. Раздался громкий треск, и посреди кухни возникло удивительное существо: скрюченный эльф-домовик с вытянутым носом-рыльцем, громадными ушами летучей мыши и большущими глазами в красных прожилках, одетый в какие-то засаленные тряпки.        — Кикимер, — закончил фразу Дамблдор.       — Кикимер не хочет, Кикимер не будет, Кикимер не будет! — прохрипел домовик, заткнув уши и топая длинными корявыми ступнями. — Кикимер принадлежит мисс Беллатрисе, о да, Кикимер принадлежит Блэкам, Кикимер хочет к новой хозяйке, Кикимер не будет служить этому щенку Поттеру, не будет, не будет, не будет!       — Как видишь, Гарри, — громко сказал Дамблдор, заглушая хриплые крики Кикимера «не будет, не будет, не будет!», — как видишь, Кикимер не выражает особого желания перейти в твое владение.       Он внезапно понял, что ему нужно сделать.       — Не будет, не будет, не будет, НЕ БУДЕТ! — Голос Кикимера поднялся до визга.       — Кикимер, замолчи! — громко приказал он.       На мгновение ему показалось, что Кикимер сейчас задохнется. Домовик схватился за горло, глаза у него выпучились, губы неистово шевелились. Несколько секунд он судорожно хватал ртом воздух, потом повалился ничком на пол и принялся колотить по полу руками и ногами в исступленной, но абсолютно беззвучной истерике.       — Что ж, это все упрощает, — жизнерадостно проговорил Дамблдор. — Похоже, Сириус знал, что делал. Ты — полноправный владелец дома номер двенадцать на площади Гриммо, а также Кикимера.       Когда они разобрались с его наследством (Кикимера решили отправить на работу в Хогвартс, а дом на площади Гриммо оставить в пользовании Ордена Феникса), оказалось, что это была не единственная причина визита Дамблдора.       — Гарри, — понизив голос сказал Дамблдор, посмотрев ему в глаза, — я вынужден просить твоей помощи.       — Всё, что угодно, профессор. — ответил он.       — Для этого тебе нужно будет отправиться со мной. Сейчас.       Молли Уизли, до этого делавшая вид, что ей срочно нужно избавиться от пыли на всех кухонных шкафчиках, тут встряла в их разговор, шёпотом, как будто не хотела, чтобы Гарри слышал её (хотя он прекрасно всё слышал), она спросила с сомнением:       — Не рано ли, Альбус? Он совсем недавно едва ли мог выполнить простейшие заклинания.       Он не стал спорить с Молли Уизли. Несмотря на каждодневную практику, он не был полностью уверен в своих магических силах. Гораздо увереннее он чувствовал бы себя, будь у него в кармане револьвер.       Дамблдор улыбнулся.       — Со мной он будет в безопасности.

***

      Альбуса Дамблдора терзала смутная тревога. Всё шло по плану, Слизнорт согласился вернуться в Хогвартс, но… Он покосился на Гарри, идущего рядом с ним. Что-то в нём изменилось.       — Молодец, Гарри. Тебе удалось уговорить Слизнорта, — одобряюще сказал Дамблдор.       Гарри не ответил на похвалу. Казалось, он был погружен в свои мысли.       — Он ведь уже преподавал зельеварение в Хогвартсе… — задумчиво сказал он. — И вы были коллегами... Он учил Тома Реддла?       Дамблдор кивнул, хотя это было скорее утверждение, чем вопрос.       — Он знает что-то, не так ли? Слизнорт? Что-то важное, — вдруг спросил Гарри.       Альбус Дамблдор остановился от неожиданности.       Гарри продолжал:       — Поэтому вы пригласили его снова.       Гарри тоже остановился, и, повернувшись, внимательно вгляделся в его лицо. Дамблдор ничего не ответил.       Ему показалось, что Гарри уловил промелькнувшую тень страха на его лице.       — Вы знаете больше чем я, — медленно произнёс он.— И догадываетесь о ещё большем. Вы должны рассказать мне всё. Если я избранный, я должен знать.       — Когда ты вернёшься в Хогвартс. Я обязательно расскажу тебе всё, что знаю.       Гарри кивнул, однако Дамблдор сомневался, что его удовлетворил ответ.       — Всему своё время, Гарри, — сказал он, ставя точку в их разговоре, протягивая Гарри руку для трансгрессии. — Всему своё время.       — Мне кажется, что времени остаётся мало, — произнёс Гарри и схватился за его локоть. Слова эти прозвучали зловеще, и Дамблдор невольно содрогнулся. Но в долю секунды до трансгрессии, он был готов поклясться, что Гарри взглянул на его другую, поражённую проклятием крестража руку.              После того, как они попрощались, смутная тревога возросла в Дамблдоре почти до ужаса.       Услышанное пророчество, смерть близкого, и, наконец – то, что он побывал по ту сторону... так много случилось с Гарри. Но могли ли быть изменения настолько разительными?       Дамблдор почувствовал горький укол совести. Может, если бы в прошлом году он не избегал Гарри, стараясь оградить его от влияния Волдеморта, то заметил бы начало этих изменений...       Он никогда не считал Гарри глупым, но эта лёгкость, с которой он пришёл к нужным выводам, эта рациональность, внимательный, но холодный и мертвый взгляд, жадно улавливающий малейшие перемены в его лице, то, как он легко признал себя избранным… всё это так поразительно напоминало ему… нет! Ему не хотелось даже думать об этом...       «Мне нужно ещё одно… доказательство или опровержение моих сомнений. А пока я буду приглядывать за ним… Мерлин, пусть я буду не прав!»