Их маленький рассвет/Leur petite aube

¨‘°ºOൠOº°‘¨

Двумя днями ранее...       «... Он в этих покоях не первый, и сомневался, что не последний, даже несмотря на их помолвку и те слова, полные любви, которые она шептала ему на ухо всякий раз, когда сжимала свою руку на его мягкой талии.       — Золотце, посмотри на меня.       Его дыхание затруднялось комом в горле. Он не думал, что когда-либо откроется кому-то — слишком это было опасно, слишком рискованно. Ведь никому не нравились такие, как он: беспомощные амёбы, единственная цель в жизни которых — это любить и быть любимыми.       Хосе устал, морально и физически. Он больше ничего не хочет, ни к чему не стремиться. Сколько бы он не бежал, сколько бы не спотыкался, «набирался опыта», вставал, бежал, снова спотыкался, ему никогда не догнать других. Всегда есть кто-то быстрее, умнее, сильнее... стройнее, в конце концов. Всегда был и будет кто-то лучше, кто будет впереди планеты всей, недосягаемый и неприкосновенный. Ему никогда не быть первым. Пятым, восьмым, тринадцатым, приятелем, дальним родственником, знакомым — может быть, но первым в чьём-то сердце — никогда.       У всех других психиков-стажеров в школе Фернандесов всегда имелись какие-то таланты. Кто-то умел находить общий язык с детьми, кто-то хорошо справлялся с бумажной волокитой, кто-то ладил с учительским составом... Хосе же чувствовал себя пустым. Некоммуникабельным, неловким, одиноким, некрасивым... Ему просто хотелось спрятаться от ежедневного позора и неловких ситуаций.       Но в то же время ему хотелось, чтобы кто-то заметил. Заметил и пожалел. Поэтому в тот момент, лежа на большой кровати в покоях старшей дочери семьи Фернандес, он не знал, как себя чувствовать. Он боялся, страшно боялся не понравиться Ангеле без жилетов, камзолов, рубашек с рукавами до кончиков пальцев, корсетов, широких брюк, скрывающих мягкое подбрюшье и бёдра.... Святая Барбело, на нём даже не было ночной рубашки!       — Золотце.       Он всё-таки решился просмотреть на неё. Сеньора Фернандес была высока, сильна и хороша собой. Белёсые кудри падали на её широкие плечи, светлая кожа передавала её внешности некоторой экзотичности, необычные голубые глаза смотрели на него с удивлением, непониманием и обожанием. Ангела была прекрасна в любом официальном костюме, в любой рубашке, в любом жилете с золотыми запонками — в такой одежде он видел её каждый день. И теперь, видя любимую женщину совсем нагой, он не мог перестать любоваться ею, рассматривая изгибы её бицепсов.       Её ладонь грубо обхватила  подбородок Хосе, сжимая его нежные щёки между своих пальцев. Она вдавила его в свою кровать, нависая над ненаглядным всем своим телом.       — Я вижу, как ты трясёшься и избегаешь меня. — её низкий, сдержанный голос, пробуждал в Хосе новые, неизведанные др этого чувства. — Неуверенность, страх, неловкость... Как кто-то столь прекрасный может думать о себе насколько низко?       Хосе не успел ответить, ведь губы Ангелы в следующий миг оказались в считанных миллиметрах от его собственных.       — Ну ничего, милый. Скоро мы наконец-то станем супругами, и я обещаю тебе, что каждую совместную ночь я буду выбивать из тебя неуверенность до тех пор, пока ты не станешь обожать своё отражение...»       ...Что за чертовщина?       Рауль перелистывал страницу за страницей, его пальцы дрожат. Он не верил своим глазам. Его лицо постепенно принимало всё более и более красный оттенок, то-ли от ниоткуда взявшегося негодования, то-ли от парализующего лицо смущения, до этого ему едва знакомого.       В Амансере можно издавать такое? Вот совсем в открытую, без дотошной до каждого слова цензуры, появляющихся из-за неё завуалированных описаний с пространными метафорами, а ещё лидеров духовенства, осуждающих описания женских ног выше лодыжек? Нет-нет-нет, не может быть такого... Причём вот так прямо, в в открытой продаже,  не тайно из рук в руки,не самиздатом в каком-нибудь пыльном подвале, где каждая страница подобной отвратительной, по мнению большей части общественности, книги вручную набирается чьими-то трясущимися руками под страхом быть пойманным в любую минуту, а самим государством! Это очень и очень причудливо.       За неимением дел, чувствуя, что с каждой проходящей секундой в доме доньи Монтеро его нервы и терпение начинают потихоньку сдавать, Рауль решил развлечь себя чем-то более-менее доступным, ведь хозяйка до этого так любезно удосужилась провести ему экскурсию по своей большой библиотеке, большинстве которой он ни много ни мало прослушал, изучая зацензурированную до мозга и костей (или что там у бумаги вместо них) биографию себя любимого, и поэтому прослушал те моменты, когда Мартина очень вежливо, но весьма настойчиво указывала ему на те секции в её домашней библиотеке, в которых его присутствие явно не приветствуется. Поэтому он, неведавший о сюрпризах, которые словно поджидали его на белых страничках, чтобы открыть ему неведомую правду о себе и своём теле, просто открыл первую попавшуюся на глаза книжку с яркой розовой обложкой и странноватым названием «Услада для глаз».       Как оказалось позже, таких книг у принцессы в библиотеке не сосчитать — может показаться, что добрую треть из них составляет эротика. Рауль не ожидал, что посредственные и странно написанные графоманские фантазии так западут ему в душу. Принц раньше был очень требователен к литературе, которую читал — в основном это были трактаты по военной стратегии, но иногда в его руки попадали художественные произведения, он всегда обращал внимание лишь на сюжетные линии, несвязанные с любовью, за что ещё в военной академии прослыл пуритатином и занудой. Ему казалось, что любые любовные романы (чаще возвышенные, реже развратные) — удел скучающих дворянок с вечно отсутсвующим партнёром. По иронии судьбы, Рауль теперь и сам находился в подобном положении. Всё-таки было что-то в этих книгах. При любых других обстоятельствах он бы и смотреть в их сторону не стал, а теперь краснеет над ними, словно целомудренный юноша, которому лицеисты подкинули книгу с порнографией... И который при этом не может перестать пролистывать её каждые пять минут.       В отношениях с женщинами Рауль привык быть «сильным» — или, по крайней мере, имитировать силу. Друзья и коллеги иногда подшучивали над его слегка женственной внешностью и характером, что породило в нём неуверенность — в конце концов, генерал От де Ламбера не может быть женоподобным.       Противоположному полу нравилось, когда он имитировал «альфа-самца» — им нравились его мускулы, его низкий голос, его загадочность. Женщины по отношению к Раулю испытывали и страх, и влечение одновременно — некая садо-мазохистская смесь, которая всегда его пугала. Но он понимал, что это не вина женского пола, совсем нет. Это закрытые для женщин университеты, это семнадцатилетние девочки в свадебных платьях, это народные сказания, завуалированно указывающие женщинам на их место. Женщин учат искать защиту там, где и находится опасность.       Поэтому Рауль чувствовал себя последним монстром после секса. Он не находил ничего романтичного в тихом «Я твоя», произнесенном будто в странном трансе, будто под гипнозом, так приторно, так искусственно. Принц всё равно просыпался один — его использовали, и это было обидно. Но с другой стороны он понимал, что у многих его «спутниц» просто не было выбора.              ... Рауль со стыдом осознал, что до недавнего времени он даже и не представлял, что женщины могут доминировать в постели. Что хоть одной живой душе нравился весь этот «мерзкий жир», что кому-то не противны такие мужчины, как он. Неуверенные, эмоциональные, нервные, склонные к саморазрушению, низкие, толстые...       Мысли об этих книгах вновь возвращали его к донье Монтеро.       Ведь он не мог забыть нежные руки Мартины на его дряблом теле в первую ночь их знакомства, не мог перестать думать о её комплиментах, о том полном обожания взгляде, который так не похож на тот обычный, притворный.       И чтение извращенной эротики никак не помогало выветрить этот образ из головы.       Из книжки вылетел листок и, извиваясь на ветру, приземлился к Раулю на колени. Отвлеченный от своих раздумий, он поднял бумажку размером с ладонь, чтобы прочитать, что на ней написано.       «Элегантный рецепт ягодного пирога.       Топлёное молоко — 300 сай       Овсяная мука — 200 сай       Ягоды вишни — 100 сай       Дробленные кусочки миндаля — 50 сай»       ... Рецепт ягодного пирога? И кто вообще называет рецепт «элегантным»? Ведь это даже не рецепт, а список ингредиентов. Это какой-то шифр? Здесь должен быть какой-то подвох... Принц покрутил бумажку у себя в руках. Ни мелкого шрифта, ни подозрительных линий и чёрточек — только эти пять строк, и больше ничего.       Наверное, нужно думать сложнее. А вдруг это анаграмма, а не шифр? Может, здесь есть какая-то странная игра слов? Рауль вздохнул, покрутил головой и вложил листок обратно.

¨‘°ºOൠOº°‘¨

      Усталость. Сковывающая конечности, туманящая разум, спутывающая мысли. Перемешанная с ленью (а ленью ли?), она была похожа на вязкое болото, на зыбучие пески — чем дольше пытаешься выбраться, нервничаешь, мечешься из стороны в сторону, тем болезненнее погружение. Или на долгое падение ко дну океана — чем больше барахтаешься в воде, тем меньше кислорода.       Рауль не боролся уже много лет. Одиноко погружался на дно, молча наблюдая за изменениями в своём теле и разуме, позволяя им переделать себя до неузнаваемости. Конечно, сначала он пытался, осознав свою ответственность за бесчисленные смерти простых ламберцев, предпринимать мизерные попытки восстать из полумертвого состояния — ведь кто, если не он, в конце концов, спас бы простых людей? — но и те обернулись для него сокрушительным провалом, сопровождающимся пробитием очередного дна в отношении своего морального благополучия. В остальном, в части с барахтаньем и нервными метаниями вполне справлялась Мария, Рауль же предпочитал безмолвное погружение в забытье.       Помолвка и пребывание в доме принцессы расшатали уже устоявшиеся в голове Рауля принципы. Днём и ночью его обуревали противоречивые чувства — от восхищения природой до отвращения к каждой травнике, от спокойствия и умиротворения до страха за свою жизнь, от запредельной похоти и желания отдаться донье Монтеро целиком и полностью до паранойи в отношении каждого её действия и жеста.       Конкретно в тот момент, сидя в каменной беседке на своём излюбленном месте, сытый и пьяный, он чувствовал смирение. Возможно, вся эта затея с помолвкой и долгое отсутствие Лепёти обернутся чем-то ужасным, но ему большее не хотелось ломать голову. Конечно, по началу он пытался расспрашивать слуг, анализировать каждое действие Мартины, выссматривать экипаж с Лепёти за забором, но всё это было как-то бессмысленно, бесполезно, безрезультатно... Рауль смирился с тем, что в своей истории он не главный герой. Что бы он не делал, итоговое решение всё равно будет не за ним, даже если оно касается его собственной жизни.       А всё могло бы быть по другому, не будь он гадким, мерзким, отвратительным трусом. Все на него надеялись, все — от крестьянина до мещанина, от мещанина до дворянина, от дворянина до членов парламента. Но он струсил, как последняя шавка, он поддался, он не довёл дело до конца. Он никогда ничего не доводит до конца. И это из-за него все они теперь мертвы. Они бы точно нашли себе ценное времяпровождение, а не стали бы использовать свои возможности и привелегии только когда нужно набить пузо. Они бы стали значимыми людьми, это точно, если бы не гнили в земле в скрытых от общества братских могилах за пределами столицы. Его проклинают все ламберские матери и отцы, его проклинают в знатных домах, его проклинают в модных салонах, в газетных заголовках, в книгах по истории, на кухнях и на площадях крупных городов — он предал не только жителей столицы, но и весь ламберский народ, который, как и каждый народ на этой планете, имел право на то, чтобы быть свободным.       Но маленький Рауль решил, что его собственная шкура важнее. А сначала он так горел этой идеей... Пока его самого, возвышенного и неприкосновенного, внезапно не пригвоздили к стенке. Был план, были договорённости, всё было готово, всё.       Шарль забрал у народа свободную жизнь, Рауль же лишил последнего шанса на неё, только через годы обнаружив себя марионеткой в чьих-то коварных руках.       Принц допил бутылку залпом. Навязчивые мысли ушли, заменненые шумом, неприятно звенящим в ушах. Он поморщился от горьковатого вкуса, и только лениво протерев глаза, заметил знакомую фигуру, шагающую навстречу беседке.       Донья Монтеро. После своих последних визитов в библиотеку он больше не мог смотреть на неё так, как делал это раньше. Если бы в тот момент он был трезв, он бы засмущался своей реакции. Но ему было абсолютно плевать. Ему нравилось её тело, и это было взаимно. О любви, что Мартина ему пыталась демонстрировать, он и не думал — есть только похоть, всё остальное — притворство и лизоблюдство. Любовь в браке «по расчёту» — это сказки для наивных юных молодожёнов, которые думают, что не всё ещё потеряно. Рауль же знал, что их женят не просто так, хоть и понятия не имел, какую выгоду Ламберы и Монтеро получат от этого брака, но их целью является дипломатический альянс, а для этого не нужна любовь, дружба или привязанность. Даже если они с доньей Монтеро не совпадут характерами в будущем, им не дадут развестись: по правде говоря, Рауль не был уверен, что доживёт до этого момента — может сам сведёт себя в могилу, или ему помогут — в общем, сейчас это совершенно не важно. Поэтому нужно пользоваться моментом, пока пламя желанья не превратилось в горстку пепла, замененную равнодушием или неприязнью.       Да, донья Монтеро, он совсем беспомощен в Ваших руках. Напоите его вином и наблюдайте за тем, как из сдержанного генерала он превращается в беспомощное стонущее существо. Делайте с ним, что хотите — прижимайте к стене, целуйте до удушья, набейте его живот вкусной едой — он так изголодался по прикосновениям. Он уверен, что Вам неравнодушен, но на самом деле ему плевать, даже если Вы просто притворяетесь.       Он хотел чувствовать себя хорошо здесь и сейчас. Плевать на последствия, на интриги Ламберов и Монтеро, прекрасная Мартина, возьмите его здесь и сейчас!

¨‘°ºOൠOº°‘¨

      Мартина сложила трясущиеся руки за спиной. Ветер дул ей прямо в лицо, заставляя прищурить слезящиеся глаза. В горле застыл ком, сердце стучал так, словно готовилось превратить тело Мартины в огромный тревожный барабан.       Она никогда не чувствовала себя так из-за мужчины. На самом деле, она боялась этого. Много лет назад она чувствовала что-то подобное, но много воды утекло с тех пор. Она не показывала истинную себя мужчинам. И не отращивала волосы.       Мартина часто взаимодействовала с мужчинами-иностранцами по работе. В конце концов, за границами Аманесера только мужчины могли быть дипломатами и послами, женщины же, в основном «служанки» и стенографистки, сопровождали их в тени, редко разговаривая и часто избегая аманесерянок.              Договариваться нужно было именно с мужчинами-послами и дипломатами. Которые считали факт нахождения Мартины на посту смешным, которые задавали ей глупые личные вопросы, которые считали всю её страну одной большой шуткой и творением Шатана. И ей приходилось мириться с этим. Приходилось отвечать, приходилось поддакивать, изображать из себя наивную дурочку — этому её учили всю жизнь, это всё, на что она годилась.       Она не чувствовала ничего по отношению к этим людям. Но вот с Раулем... С ним всё было по-другому. Его хотелось любить. Ей хотелось лежать с ним под деревьями в солнечный день и говорить весь день напролёт, хотелось заплетать его волосы в косичку, хотелось нежно обнимать его, пока он рассказывает ей что-то о себе, а потом всю ночь напролёт выбивать из него признания в любви и называть его своим.       Ей было грустно от того, в каком состоянии она находила его каждый день. Да, Мартине нравилось наблюдать за тем, как он съедал одно блюдо за другим, но она знала, что Рауль переедал не из-за хорошей жизни. Ей бы хотелось видеть его искренним не только тогда, когда он слишком пьян, чтобы сдерживать себя.       Вскоре она стояла перед беседкой. В той самой, где она впервые его поцеловала, и где теперь сидел Рауль, окруженный пустыми бутылками, с пустым взглядом наблюдавший за ней. Мартина сжала кулаки, сделав несколько шагов вперёд — теперь она стояла прямо около его сидения.       — Дон де Ламбер, я бы... я бы хотела с Вами поговорить. — сказала Мартина, стараясь оставаться хоть немного сдержанной. — Я давно хотела обсудить...       Рауль даже не шелохнулся.       — Много лет, я... — она плотно закрыла глаза. Это так унизительно, унизительно, унизительно...       Она почувствовала, как его ладонь накрывает её правую руку, и почти вздрогнула. Мартина открыла глаза и встретилась с его холодным взглядом.       — Я знаю, что я Вам не нравлюсь, как человек. В этом нет нужды признаваться. — Рауль слегка пожал плечами. — Вы притворяетесь, потому что Вам что-то от меня нужно, и я понятия не имею, что именно. Но одно я знаю точно — Вам нравиться моё тело. И представляете, это взаимно. — он странно усмехнулся, слегка сжимая её руку. — Не обязательно любить, чтобы хотеть друг друга, нам ли с Вами не знать. Мы можем просто отдаться нашим чувствам... пока смерть не разлучит нас, что, скорее всего, произойдёт чуть после нашей свадьбы, учитывая мой образ жизни. Или количество людей, заинтересованных в том, чтобы размазать мои мозги по стене в тот самый момент, как я появлюсь на публике...       Мартина не знала, что ответить. Рауль наклонил голову на плечо.       — Почему... почему Вы так относитесь к себе? — спросила она, пытаясь найти хоть тень благоразумия в его бездомных глазах. — О чём Вы вообще говорите? Я Вас... Я Вас лю-       — Донья Монтеро-о-о! — из задней двери выглянула Брунгильда, громогласным голосом взывая к хозяйке дома. — А что этот сеньор забыл в библиотеке?       Она вышвырнула во двор испуганного Лепёти.